Элиша

— Вы мотогонщик, господин Свенссон?

— Нет, — едва заметно удивился тот. — Почему?

— У вас хорошая наблюдательность, вы отлично запомнили все детали и сделали правильные выводы.

Свенссон ничуть не почувствовал себя польщённым.

— У меня здесь было много времени, и я успел всё обдумать. А наблюдение и память можно тренировать.

Бюрстнер вспомнил, что рассказала ему Соня по дороге сюда.

— Госпожа Бауман сказала, что вы часто сюда приезжаете?

Свенссон коротко посмотрел на Соню — так же без всякого выражения — и снова перевёл взгляд на Бюрстнера.

— Мне нравится звук двигателей и запах керосина, — неохотно объяснил он. — Когда я езжу на мотоцикле, то заезжаю сюда, так как до ближайшей военной базы довольно далеко.

Соне стало не по себе, потому что её втянули в разговор.

— В такую погоду вы ездите на мотоцикле? — всё же спросила она, удивлённо, как, по-видимому, и следователи.

— Нет, — коротко ответил Свенссон.

— Тогда зачем вы здесь? — вместо Сони поинтересовался Бюрстнер.

Свенссон посмотрел сквозь него пустым взглядом.

— Провожал свою семью в отпуск, — ответил он.

На мгновение Бюрстнер увидел, что глаза его собеседника полны боли. Затем Свенссон опустил взгляд и глубоко вздохнул.

— Семью? — переспросил Бюрстнер.

— Да, семью, — на мгновение в голосе Свенссона прозвучало раздражение. Затем он снова заговорил спокойнее. — Жену и дочь. Семью.

— И куда они полетели?

Бюрстнер старался говорить дружелюбно. Свенссон моргнул, затем посмотрел на него, как на глупого ребёнка.

— Да никуда, — снова с раздражением ответил он. — Они тоже были в том самолёте.

У Бюрстнера отвисла челюсть, Ландман обмяк над блокнотом, Соня, широко раскрыв глаза, прижала руку ко рту, и тишина в комнате стала невыносимой.

Свенссон закурил сигарету. Совершенно спокойно — лишь его до этого абсолютно спокойные руки теперь слегка дрожали.

Бюрстнер посмотрел ему в глаза. Они были — мёртвые. Вот что с ним не так, мелькнуло у Бюрстнера в голове.

— Почему вы мне сразу не сказали? — сдавленно прошептала Соня.

Свенссон наполовину повернул к ней голову.

— И зачем? — спросил он.

— Чтобы о вас позаботились… — беспомощно пробормотала Соня. — Вы должны были мне сказать…

— Вы очень быстро сплавили меня в этот кабинет и не дали мне времени вообще что-то вам сказать. Вы умеете говорить быстро и довольно настойчиво, — холодно ответил Свенссон, но без всякого оттенка сарказма или раздражения.

Для него, похоже, на этом вопрос был закрыт. Он снова перевёл взгляд на следователей.

Ландман вышел из кабинета чтобы позвонить.

— Свенссон, Лиза и Мишель, — сказал он, когда вернулся, и посмотрел на Свенссона. — Места 5д и 5е. Вы Марк Свенссон, верно? — Свенссон, пока Ландмана не было, сидел, слегка опустив голову. Он немного поднял её, быстро вдохнул и кивнул. — Вас не было в нашем списке. Мы не могли с вами связаться.

— Забыл телефон дома, — сказал Свенссон. — Вы уже говорили с родителями Лизы?

Ландман покачал головой.

— Нет. С ними мы не были уверены — в телефонной книге несколько человек с девичьей фамилией вашей жены, а у нас было не так много времени. Сделать это сейчас?

— Нет, — ответил Свенссон, — я сам.

— Вам следовало объявиться, — сказал Бюрстнер.

Это должно было прозвучать как упрёк, но его голос был полон сочувствия.

— Я знал, что вы рано или поздно ко мне придёте, — ответил Свенссон и равнодушно пожал плечами. — Теперь можно без спешки и истерики сделать всё, что нужно. Так лучше.

— Мы не будем вас больше задерживать, — после короткой паузы холодно и отстранённо сказал Ландман. — Вам нужно лишь уладить здесь кое-что с соответствующими службами. Это не займёт много времени, затем вас отвезут домой, если хотите. — Он ненадолго замолчал. — Завтра или послезавтра вам придётся опознать ваших близких. Тела будут доставлены в одну из ближайших больниц.

Он посмотрел на Свенссона. Большинство людей хотя бы вздрагивали от таких слов. Свенссон — нет.

— Моя жена и дочь ещё здесь или уже увезены? — лишь спросил он.

— Насколько я знаю, ещё здесь, — удивлённо ответил Ландман, — но зачем вам это знать? Вы сможете, как я сказал, завтра…

— Нет. — Свенссон покачал головой, его голос стал жёстким. — Если они здесь, я проведу все необходимые процедуры здесь и сразу.

— Но…

Свенссон прервал его жестом руки.

— Я всегда стараюсь закончить всё как можно быстрее. Так проще всего, — твёрдо сказал он.

Следователи переглянулись. Через мгновение Бюрстнер кивнул в знак согласия. Ландман снова вышел, на ходу доставая телефон из кармана. Соня смотрела на затылок Свенссона.

У этого типа, похоже, нервы были как стальные тросы. Или их не было вовсе.

— Скажите, вас вся эта ситуация совсем не трогает? — задал Бюрстнер вопрос, который почти физически висел в воздухе.

Свенссон слегка прищурился и немного подался вперёд над столом. Его дыхание стало поверхностнее, он холодно посмотрел на следователя.

— Вы из какого ведомства? — прошипел он сквозь сжатые зубы.

Поворот был неожиданным.

— Федеральное бюро по расследованию авиационных происшествий, — растерянно ответил Бюрстнер.

Свенссон ещё несколько секунд смотрел на него, затем заметно взял себя в руки и откинулся назад.

— Именно. — Его тон изменился, в нём появилась едва заметная ирония. — Тогда какое вам до этого дело? — Он решительно посмотрел на Бюрстнера, затем на Ландмана. — Можем продолжить? — Его голос снова стал абсолютно спокойным и безэмоциональным. — Пожалуйста.

— Да. — Бюрстнер поднялся. — Просто… вы ведёте себя в таких обстоятельствах не… — он искал другое слово, «нормально» казалось ему неуместным, — не так, как обычно, понимаете, — примирительно сказал он.

Свенссон тоже встал и чуть скривил губы. Но на этот раз его сарказм не проявился, и на мгновение он выглядел несчастным.

— В смысле? Вам было бы лучше, если бы я катался по полу с криками, рвал на себе волосы и проклинал судьбу? — Он снова взял себя в руки. — Это было бы глупо.

†

Никто на это ничего не ответил. Они вышли наружу и направились по служебной территории к одному из ангаров. Все по-прежнему молчали.

Соня пошла с ними, хотя теперь могла бы уйти домой. Этот поворот в истории со Свенссоном так её задел, что она не могла уйти, пока всё здесь не закончится. Ни один из следователей не стал ей препятствовать. Свенссону, похоже, было совершенно всё равно, идёт она с ними или нет.

В ангаре слева от того, куда были доставлены обломки самолёта, примерно две трети пространства были наспех отгорожены брезентом. Мужчины с измождёнными лицами выносили чёрные мешки с телами к машинам, ожидавшим снаружи.

Бюрстнер, шедший впереди, остановился перед брезентом, приспособленным под дверь, и приподнял его. Свенссон замедлил шаг.

— Они изуродованы? — глухо спросил он.

Ландман покачал головой. Свенссон собрался, слегка склонил голову и прошёл внутрь. Соня увидела за брезентом ещё больше мешков с телами и отвернулась. Бюрстнер и Ландман последовали за Свенссоном.

Звук брезента, когда он хлопнул о стойку за их спинами, прозвучал как коварный выстрел.

†

Не прошло и трёх минут, как Свенссон снова вышел. Он посмотрел в сторону Сони, и она вздрогнула. Она была уверена, что он её вовсе не увидел, не заметил. Ничто в нём больше не напоминало собранного человека, каким он был прежде.

Он шатаясь прошёл мимо Сони, его ноги, казалось, больше не держали его. Дойдя до противоположной стены, он вытянул левую руку и опёрся о её шершавую поверхность. Он опустил голову, и Соня увидела, как его плечи быстро поднимаются и опускаются от дыхания. Вдруг Свенссон размахнулся правой рукой и со всей силы ударил кулаком по стене. Через мгновение он ударил ещё раз, затем опустил руку, всё ещё сжатую в кулак. Костяшки были разбиты, кровь капала на пол, но, казалось, он этого не замечал.

Соня дрожащими руками вытащила платок из нагрудного кармана пиджака и подошла к Свенссону. Он прислонился лбом к стене и закрыл глаза. Когда Соня приблизилась, она увидела, как под кожей движутся его жевательные мышцы.

— Вот… — сказала Соня и протянула ему платок.

Свенссон открыл глаза, медленно оторвал лоб от стены и посмотрел на Соню непонимающим взглядом. Его взгляд был затуманен, рот приоткрылся, словно он хотел кричать и не мог. Через несколько секунд его глаза снова прояснились, он закрыл рот и посмотрел на свою руку. На полу уже образовалась небольшая лужица крови. Свенссон замешкался, будто не хотел испачкать платок.

— Можете оставить его себе, — поспешно сказала Соня.

— Спасибо, — хрипло произнёс он, взял платок и обмотал им руку.

Он сделал это быстро, умело, и теперь, казалось, снова полностью овладел собой. Не сказав ни слова, Свенссон вернулся к импровизированной двери из брезента.

В этот момент вышел Ландман.

— Хотите продолжить? — деловито спросил он.

Соне показалось, что тон следователя стал даже холодным и отстранённым. Свенссон лишь кивнул.

— Тогда вам нужно уладить ещё некоторые формальности. Вы должны решить, как поступить с телами ваших близких и с их личными вещами. Или с тем, что от них осталось. — Несмотря на свою холодность, Ландману эти слова давались явно тяжело. — И вам ещё нужно поговорить с психологом, — добавил он.

— Я подпишу и решу, — спокойно сказал Свенссон. — Но психолог мне не нужен.

Соня посмотрела на него. Его глаза, подумала она, не просто пустые — они мёртвые.

Бюрстнер, который к этому времени подошёл, так же холодно вмешался в разговор.

— Это предписание, — сказал он сухо, — мы должны убедиться, что после такого…

— Чепуха, — перебил его Свенссон.

— Простите? — удивился Бюрстнер.

— Покажите мне это предписание, — потребовал Свенссон.

Это должно было прозвучать насмешливо. Но, как показалось Соне, не прозвучало — лишь напряжённо.

Бюрстнер вздохнул и сменил тактику.

— Хорошо, сделайте это ради нас, чтобы…

— Вы могли спокойно спать? — снова перебил его Свенссон и посмотрел на него с насмешкой. — Или что?

— Нет, — раздражённо прошипел Бюрстнер. — Чтобы, если с вами что-то случится, мы за это не отвечали.

— Тогда будет виноват психолог, — сказал Свенссон. Бюрстнер хотел возразить, но он его опередил. — Я ничего с собой не сделаю, — вдруг устало добавил он. Бюрстнер всё ещё собирался возразить. — Ну ладно, — неожиданно уступил Свенссон. — Но тогда быстро, пожалуйста.

Бюрстнер кивнул Ландману, и тот повернулся к Свенссону.

— Пойдёмте, — холодно сказал он.

Они ушли. Бюрстнер остался рядом с Соней и посмотрел вслед Свенссону.

— Да, — мрачно пробормотал он, — этот, похоже, действительно ничего с собой не сделает.

Соня удивлённо посмотрела на него. Через мгновение он заметил её взгляд.

— Такого я ещё не видел. Некоторые люди реагируют как Свенссон, — начал следователь, — они полностью закрываются, словно ничего не чувствуют, но это никогда не так. А он… Он заходит внутрь. Видит тела. Скользит по ним взглядом, как будто считывает время с часов. «Моя жена», — говорит он сотруднику внутри и указывает пальцем на тело, — «и моя дочь. Этого достаточно?» Дословно. Сотрудник только кивает, и Свенссон выходит. — Бюрстнер передёрнул плечами. — Понимаете, каждый, кто теряет близких, даже самый жёсткий, рано или поздно показывает реакцию. Даже такие начинают плакать или всхлипывают, или хотя бы задерживают дыхание, бледнеют. Некоторые часами смотрят на своих близких. А Свенссон — нет.

— Может быть, он не хотел запомнить их такими — мёртвыми, — задумчиво сказала Соня.

— Да, возможно, — неохотно согласился Бюрстнер. — Его жена была очень красивой. И девочка тоже. Ей было пять лет, и она была красива, как ангелочек. И всё же, — Бюрстнер презрительно фыркнул, — он заходит туда без малейшего проявления чувств, — он сделал пренебрежительный жест рукой, — и выходит обратно.

Соня покачала головой и рассказала ему, что только что произошло.

— Вот херня… — тихо сказал Бюрстнер, внезапно подавленный.

†

Ландман сначала проводил Свенссона в другой конец ангара, где тот должен был опознать багаж. Затем Ландман отвёл его к судебному медику, с которым Свенссон должен был уладить вопросы, касающиеся останков его семьи.

Свенссон выполнял всё деловито и спокойно, тем же абсолютно безэмоциональным образом, как и всё остальное до этого.

Ландман больше не мог на это смотреть — при первой же возможности он передал Свенссона сотруднику аэропорта и ушёл. По какой-то причине он злился на Свенссона, потому что тот был как бетонный блок. Ландман пошёл искать психолога. Они все были так же выгоревшими, как и он сам, но, возможно, кто-то из них сумеет достучаться до Свенссона.

Глава 4

Дирк Винкер был совершенно измотан и одновременно сильно взвинчен. Это было его первое самостоятельное участие в работе психолога при катастрофе. И сразу — авиакатастрофа и столько погибших. Мысль о том, что он может точно перечислить количество своих прежних выездов, в которых участвовал вместе с наставником, болезненно давала о себе знать. Это означало, что он всё ещё был очень неопытным новичком.

Винкер специализировался в области человеческого поведения в условиях стресса. Его знания были пока почти исключительно академическими — ему не хватало практического опыта. Поэтому в свои тридцать лет он считался лишь очень хорошим теоретиком. На выездах, в которых он до сих пор участвовал, он в большинстве случаев чувствовал, что не смог облегчить людям их страдания настолько, насколько мог бы — при том, что тогда это было даже близко не так тяжело, как здесь. С другой стороны, сегодня всё прошло значительно лучше, чем он ожидал. Масштаб катастрофы был настолько огромен, что он справился даже со своим ограниченным опытом. Люди, с которыми он работал, были подавлены болью. Им прежде всего нужна была опора, кто-то, кто разделил бы с ними их страдание; им ещё не требовалась проработка, им нужен был лишь поддержка и участие — боль была просто невообразимо велика. Дальнейшую терапию позже возьмут на себя коллеги в клиниках и больницах на местах.

Но если Винкер честно задумывался об этом, он должен был признать, что и сегодня ему не хватало опыта, а потому и времени на размышления. Знания из книг нельзя было применять универсально — это была лишь основа. Значительную часть работы психолога составляет опыт, и именно его Винкеру не хватало. Тем не менее мысль о том, что он помог людям в беде и смог облегчить их боль, наполняла Дирка Винкера чувством удовлетворения. Сегодня он чувствовал себя гораздо лучше и увереннее, чем на прежних выездах.

†

Винкер как раз собирался взять ещё один кофейник в буфете, когда увидел, как по коридору к нему идёт Ландман. Винкер сразу понял, что нашли ещё одного из списка родственников. Вопрос был в том, придётся ли ему ехать к этому человеку или находится тот находится здесь.

— Ну, кого вы ещё для меня нашли? — спросил он с наигранной бодростью.

— Последний в списке. Тот ещё тип, — Ландман покачал головой. Винкер внимательно посмотрел на него. Ландман выглядел измятым, словно раздавленным. И раздражённым. — Потерял жену и дочь. Прождал больше семи часов, сначала думали, что он просто свидетель. Даёт точное описание катастрофы — и ещё обосновывает его, потому что интересуется авиацией. Между делом вскользь замечает, что его семья была в самолёте. Хотел прямо здесь провести опознание и всё остальное — чтобы с этим было покончено. Это было жутко. — Ландман не скрывал своей неприязни к Свенссону, пусть и смешанной с сочувствием. — Эй, — это было уже Бюрстнеру, который подошёл и услышал последние слова. — На опознание у него ушло… — Ландман посмотрел на коллегу. — Сколько, пятнадцать секунд? — Бюрстнер кивнул. — Потом вышел — оформлять формальности. К вам идти не хотел. Ну, мы его… скажем так, уговорили. — Ландман криво усмехнулся. — И всё это время — как камень. Голос спокойный, уверенный, почти никаких эмоций, руки дрогнули всего один раз — и то едва заметно. — Ландман вздохнул. — В общем, бывает, что люди так переживают шок, но у Свенссона, такое ощущение, вместо сердца камень.

Винкер слушал с удивлением. Его инстинкт подсказывал, что рассказ Ландмана ещё не полный. И где-то глубоко внутри Винкеру стало не по себе от того, чем всё это может закончиться. Но Ландман уже закончил. Винкер хотел было сразу спросить, как тот оценивает Свенссона, но заговорил Бюрстнер.

— Ты этого не видел, — сказал он, — и я тоже. Но эта Соня Бауман… Когда Свенссон вышел из морга, он разбил себе руку о стену до крови.

Он пересказал то, что рассказала ему Соня. Он говорил с сожалением, а не с пренебрежением, как его коллега до этого. Винкер посмотрел на Ландмана.

— Вот блин… — сказал тот. Это прозвучало так, словно ему дали сильную пощёчину. — Лучше бы он кричал, — добавил он задумчиво.

— Да, — сказал Бюрстнер. — Я подумал то же самое.

Винкер непонимающе посмотрел на них. Ландман, который, похоже, только что полностью пересмотрел своё мнение о Свенссоне, заметил это.

— Мы раньше спросили Свенссона, всё ли ему безразлично, — объяснил он. — А он только спросил в ответ, было бы нам лучше, если бы он с криками катался по полу.

Следователи погрузились в тяжёлое молчание.

Винкер задумался. Его представление о Свенссоне, сначала довольно чёткое — как о человеке, мужественно переносящем страдание, — после слов Бюрстнера о разбитой руке превратилось почти в один сплошной вопросительный знак. Винкер привык прислушиваться к оценкам таких людей — сотрудников полиции и пожарных. Такие опытные люди хорошо разбирались в людях, даже не будучи психологами. Но сейчас даже эти закалённые профессионалы, повидавшие много страданий, были в растерянности. И наставника рядом не было, не у кого было спросить совета.

Он всё ещё напряжённо размышлял, когда Бюрстнер снова заговорил.

— Вон идёт Свенссон, — сказал он.

Винкер посмотрел направо. Сотрудница аэропорта показала мужчине рядом с собой на Винкера. Тот кивнул. Она повернулась и пошла обратно, а он без колебаний направился к Винкеру.

Когда он приблизился, Винкер отбросил свои зарождающиеся стратегии — все они показались ему бессмысленными. Примерно так он всегда представлял себе зомби.

Свенссон молча остановился перед ними и не сказал ни слова. Винкер прочистил горло. Свенссон не отреагировал, он продолжал молчать. Винкер почувствовал, что чем дольше он тянет, тем больше теряет уверенность в себе.

— Пойдём? — спросил он. — Свенссон кивнул, и Винкер указал на открытую дверь. — В эту комнату, пожалуйста.

Свенссон посмотрел на следователей.

— До свидания, — безучастно сказал он.

Не дожидаясь ответа, он вошёл в комнату.

— Мы ещё свяжемся в ближайшие дни, — быстро попрощался Винкер с следователями. — До свидания.

— Да, — сказал Бюрстнер.

Винкер поспешил в комнату. Перед тем как закрыть дверь, он обернулся. Оба следователя всё ещё молча стояли и смотрели ему вслед. Чуть поодаль стояла Соня Бауман, скрестив руки на груди. Винкер сегодня тоже с ней работал. Он кивнул ей, вошёл и закрыл за собой дверь.

†

Свенссон уже сидел за столом. Он выглядел немного напряжённым, но не нервным.

Для человека в его положении он выглядит действительно очень собранным и спокойным, подумал Винкер. Он поставил кофейник в угол и обошёл стол. Свенссон следил за ним взглядом, но без всякого интереса. Винкер протянул ему руку. Свенссон назвал своё имя, совершенно без выражения, и пожал Винкеру руку — левой. Правую он всё время держал в кармане куртки. Тем не менее его рукопожатие было крепким.

— Как вы себя чувствуете, господин Свенссон? — ещё произнося эти слова, Винкер понял, что эта формальность здесь, мягко говоря, неуместна.

Свенссон посмотрел на него.

— Что за дурацкий вопрос, — спокойно констатировал он.

Его голос показался Винкеру записанным на плёнку.

— Да, извините, вы правы…

Едва произнеся это, Винкер снова мысленно упрекнул себя. Сначала он забыл правило — начинать с нейтральных вещей, в крайнем случае спросить, что человек хочет выпить. Теперь он ещё и признал свою ошибку, а этого в такой ситуации делать не следовало — здесь он должен был быть сильным, опорой. Винкер потерял нить. Молчание стало давящим. Когда заговорил Свенссон, это было так, словно он спас Винкера от этой немоты.

— Я хочу курить, — сказал Свенссон.

Это не был ни вопрос, ни просьба — просто равнодушное констатирование факта.

Винкер решил, что нашёл возможность обозначить свою позицию. Он молча указал на датчик дыма на потолке. Свенссон коротко взглянул туда.

— Эта модель рассчитана на большие объёмы дыма при пожаре, — небрежно сказал он. — С одной сигаретой справится.

— Это помещение для некурящих, — как можно твёрже ответил Винкер.

— Мне всё равно, — поставил его в известность Свенссон.

Это прозвучало не пренебрежительно, а просто отчуждённо. Винкер понял, что Свенссону безразличен и он сам, и вся эта ситуация — он воспринимает это лишь как помеху. Винкер не хотел с ним состязаться. Этому человеку действительно было всё равно.

В обычной жизни он, наверное, другой, подумал Винкер, вежливый, считающийся с другими. Но сейчас — нет. Своё возражение только что, с помощью которого Винкер попытался обозначить себя ведущим в разговоре, было очередной ошибкой — уже третьей за несколько минут. Но что он должен был сказать? Попросить сигарету? Можно пожать плечами, но не спорить, снова упрекнул себя Винкер. Он загнал себя в позицию, в которой как помощник не должен был оказываться. Он решил всё же придерживаться выбранной линии, чтобы не потерять ещё больше почвы под ногами.

— Здесь нет пепельницы, — сказал он.

Ожидает ли Свенссон, что он принесёт её? Или будет стряхивать пепел на пол?

Свенссон коротко посмотрел на него и едва заметно усмехнулся. Он взял один из стаканов на столе, наполненных водой, и быстро выпил его. Сколько же времени он не ел и не пил, подумал Винкер, ему явно нехорошо. Свенссон поставил стакан и закурил сигарету.

†

Винкер вдруг с уверенностью понял, что напротив него сидит не человек, которому нужна помощь, а противник, который чего-то хочет — и сам это определил. Но в данный момент Винкер даже отдалённо не понимал, что это может быть. Ему казалось, будто он уже потерял несколько фигур в шахматной партии, которая ещё толком не началась. Винкер инстинктивно чувствовал, что человек напротив страдает так, как он не мог себе даже представить. Он также понимал, что тот не даст ему ни малейшего шанса помочь. Но он всё равно должен был попытаться.

— Вы чувствуете боль, господин Свенссон? —задал он вопрос поэтому прямо.

Ответ Свенссона был коротким и столь же прямолинейным.

— Нет.

— Что вы тогда чувствуете? — удивлённо спросил Винкер.

— Ничего, — последовал ответ тем же тоном.

— Правда? Совсем ничего?

— Да.

Посмотрим, выдержит ли он жёсткость, подумал Винкер, уже немного раздражённо.

— Вы разве не любили свою жену? — с удивлением спросил он.

Свенссон бросил окурок в стакан.

— Что значит — «любили»? — спросил он в ответ. — Я её люблю.

Его собранный, равнодушный тон не изменился и сейчас.

— Вы даже не злитесь? — спросил Винкер, сбитый с толку. Свенссон лишь вопросительно приподнял брови. — Что её у вас отняли? — уточнил Винкер.

— На кого мне за это злиться? — спросил Свенссон.

— На судьбу? Или на Бога?

— А почему на Бога? — поинтересовался Свенссон, словно выжидая.

— Потому что Он это допустил, — отчаянно попытался Винкер дать этому человеку хоть какую-то возможность разозлиться и выплеснуть эмоции.

Но глаза Свенссона лишь злобно блеснули.

— А что, если Он допускает что-то хорошее?

Хотя он по-прежнему говорил совершенно безэмоционально, этот вопрос прозвучал насмешливо, почти язвительно. Винкер не был уверен, кому адресована эта насмешка. Скорее всего — ему.

— Простите? — осторожно спросил он.

— Если Бог допускает хорошее, — начал Свенссон, — вы благодарите Его за это?

— Что вы имеете в виду? — оторопело спросил Винкер.

В тот же момент ему пришло в голову, что вообще-то вопросы здесь должен задавать он — в этом он был уверен.

— Я же ясно спрашиваю. Когда всё рушится, все кричат к Богу. А когда всё хорошо — никто о Нём не думает, — сказал Свенссон. — И — чем помогает злиться на Всемогущего?

Винкер не понимал. Этот человек вообще хотел страдать или нет?

— Вы верите в Бога? — растерянно спросил он.

— Моя жена верила, — ответил Свенссон.

— А вы?

— Я только догадываюсь. И какое это имеет значение?