Семеро с ложкой

Инга провела рукой по стене. Камень был холодным и влажным — словно стена плакала.

«Тайная комната», — подумала Инга. — «Тайный сейф, тайные бумаги… что ещё ты прячешь, Степан?»

Она вернулась в галерею. Дом оказался настоящим лабиринтом. Переходы, лестницы, двери, которые вели в никуда. Идеальное место для убийств.

Уже стемнело. В коридорах зажглись тусклые бра — медные, старинные, с матовыми плафонами. Они отбрасывали длинные, колеблющиеся тени. Тени двигались — сами по себе, независимо от людей, независимо от света.

Инга вернулась в холл, где у камина стоял Аркаша. Он грел руки — протянув их к огню, как слепой, пытающийся понять, где находится. Огонь угасал, и угли светились тусклым, багровым светом — как раскалённые глаза. Аркаша был бледен и дрожал — мелко, часто, как осиновый лист — не от холода — в холле было тепло, от страха или от ломки.

— Не спится? — спросила Инга, подходя ближе.

Она встала рядом с ним — на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы рассмотреть его лицо. Достаточно далеко, чтобы успеть среагировать, если он бросится.

Он не смотрел на неё. Смотрел на огонь, на угли, на что-то, чего Инга не видела. Затем спросил хриплым голосом:

— Вы, я слышал, детектив…настоящий?

— Да.

— Тогда найдите его быстрее...

Он повернулся к ней — резко, неожиданно, и в его глазах, мутных, больных, воспалённых, она увидела то, что не ожидала увидеть никогда — мольбу. Умолять могут только те, кто уже потерял надежду… или — кто никогда её не имел.

— Потому что я знаю: я не убивал. — Голос его сорвался на шёпот. — И знаю, что у каждого здесь есть скелеты в шкафу. Особенно у тех, кто улыбается.

— У кого, например?

Аркаша открыл рот, чтобы ответить. И в этот момент на втором этаже раздался звук. Сначала глухой тяжёлый удар — так звучит тело, падающее на кафельный пол.

Потом — звон разбитого стекла, и следом — истошный крик Маши Садовской.

— Помогите! Кто-нибудь! Виктор! Виктор!

Инга рванула вверх по лестнице.

Она не бежала — она летела, перепрыгивая через три ступеньки, хваталась за перила, чтобы не упасть. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

«Только не второй», — билось в голове. — «Только не ещё один».

Аркаша, спотыкаясь, побежал за ней. Сзади уже слышались шаги проснувшихся близнецов и тяжёлая поступь Степана — с тростью и хромотой.

Дверь в комнату Садовских распахнута настежь. Маша застыла на пороге ванной, прижимая руки к лицу. Её белый халат был забрызган чем-то тёмным… кровью.

Инга отодвинула её в сторону — осторожно, но твёрдо, как отстраняют ребёнка от края пропасти, и заглянула в ванную. Виктор Садовский лежал на кафельном полу, раскинув руки — широко, как распятый. Голова его была вывернута неестественно — под таким углом, под которым голова не должна поворачиваться. Из-под головы растекалась лужа крови, смешивалась с осколками зеркала. Осколки зеркала блестели — как множество маленьких глаз, которые видели смерть и не могли отвернуться.

— Он… он зашёл принять душ, — заикаясь, пролепетала Маша чужим — высоким, детским голосом. Она стояла в дверях, трясясь, и казалась такой маленькой и хрупкой.

— Я слышала звук… а потом удар… Я постучала, он не ответил… я открыла дверь… а он…

Она не договорила. Её глаза закатились, и она начала оседать на пол. Филипп, появившийся из ниоткуда, подхватил её — ловко, привычно, словно делал это сотни раз.

«Может, и делал», — подумала Инга. — «В этом доме, наверное, часто падают в обморок».

Опустившись на корточки и стараясь не наступить в лужу ещё тёплой крови, Инга осторожно приподняла голову Виктора. На затылке — глубокая рана, с неровными, рваными краями — удар был нанесён чем-то тяжёлым и тупым. Угол раковины? Край ванны? Или — специально принесённое оружие? На шее Виктора, чуть ниже кадыка, виднелись чёткие красные полосы — следы пальцев.

«Сначала задушили», — поняла Инга. — «А потом — либо добивали, либо имитировали несчастный случай, ударив головой об угол раковины и разбив зеркало — для правдоподобия».

Она выпрямилась и обернулась к стоявшим в дверях.

Семён и Пётр — бледные, молчаливые, с одинаково застывшими, напряжёнными лицами, смотрели на труп, но не видели его. Они видели что-то своё — какую-то внутреннюю картину, которую не хотели показывать.

Степан, опиравшийся на трость, смотрел на труп с мрачной обречённостью. Он не удивился, не испугался, не опечалился. Он смотрел так, будто знал — это должно было случиться.

Аркаша, стоя за их спинами, истерично хихикнул. Хихикнул — и тут же зажал рот рукой. Глаза его расширились — он сам испугался того, что смех вырвался наружу.

— Как это произошло? — спросил Семён.

Голос его звучал глухо — как из-под земли. Он переводил взгляд с Инги на труп, с трупа на Степана, со Степана — в пустоту.

— Мы все оставались в своих комнатах!

— Не все, — тихо сказала Инга.

Она посмотрела на каждого по очереди — в глаза.

— Я хочу знать, где каждый из вас находился последние полчаса.

Она перевела взгляд на Машу. Женщина всхлипывала, тряслась, пыталась что-то сказать — но слова застревали в горле, превращаясь в нечленораздельные звуки.

— И ты тоже, Маша, — добавила Инга. — Особенно ты.

Метель за окнами завывала с новой силой, словно оплакивала вторую жертву или пела погребальную песню. Словно сама природа знала то, чего ещё не знали люди: это ещё не конец... Женщина, убитая ядом, мужчина, задушенный и разбитый — двое за один вечер.

«Сколько их будет?» — подумала Инга. — «Трое? Четверо? Все?»

Она посмотрела на Степана. Тот стоял у стены, опершись на трость, и по-прежнему смотрел на труп без всякого выражения… абсолютно без всякого.

«Что ты знаешь, Степан? И что скрываешь?»

Где-то в глубине коридора скрипнула половица. Инга резко обернулась на звук — никого...

Только тень метнулась по стене — длинная, чёрная, похожая на человека. Но не успела Инга моргнуть, как тень исчезла.

«Это дом играет со мной?» — подумала она. — «Или уже крыша едет…»

Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Но внутри — там, глубоко, под рёбрами, — страх. Когда поняла, что охотник может стать добычей.

«Убийца среди нас», — снова пронеслось у неё в голове. — «И он не остановится, потому что ему есть что терять».

Она достала блокнот, открыла чистую страницу и написала сверху, крупными буквами:

«КТО СЛЕДУЮЩИЙ?»

Снег за окном всё падал, а дом жил, дыша смертью.

Глава 3. Старые скелеты и новые тайны

Труп Виктора Садовского накрыли простыней и перенесли в ту же малую гостиную, где уже лежала Стелла. Тело несли братья Кривцовы с одинаково бледными, застывшими лицами. Они старались не смотреть в остекленевшие глаза покойного.

«Словно боятся увидеть в них себя», — подумала Инга.

Свет в коридоре мерцал, старинные бра отбрасывали длинные, дрожащие тени на стены. Маша, рыдая, кричала, что не останется одна в комнате, где убили её мужа, где зеркало разбито, а на кафеле — кровь. Её горе выглядело искренним… слишком искренним.

Инга смотрела на неё — на эту женщину в белом халате, забрызганном кровью, на эту вдову, которая только что потеряла мужа — и пыталась понять: где заканчивается правда и начинается ложь? Где горе перестаёт быть горем и превращается в спектакль? Актриса ли она… или всё-таки жертва?

Степан, вняв её рыданиям, выделил ей дальнюю спальню в другом крыле, рядом со своей.

— Чтобы была под присмотром, — пояснил он.

Его голос звучал ровно, спокойно. Сам он, по-видимому, ничего не боялся.

— В своём доме и стены помогают, — добавил Степан, когда Инга спросила, не хочет ли он, чтобы кто-то охранял его дверь.

— В своём доме и стены убивают, если за ними прячется убийца, — возразила она.

— Я не хочу, чтобы следующей жертвой стала женщина. Пусть Маша будет рядом со мной, под присмотром.

— Или вы просто хотите держать её под контролем… — парировала Инга, не смягчая слова и не подбирая более вежливые выражения, потому что время вежливости прошло.

В этом доме, где уже двое мертвы, нужна только правда, а не то, что за неё выдаётся.

— Она стала вдовой… а если завещание составлено в её пользу — то и главной подозреваемый.

— Ты слишком цинична для своих лет, — горько усмехнулся Степан.

— Я детектив, Степан. — Инга посмотрела ему в глаза. — Цинизм — часть моей профессии.

Собрав всех в холле, Инга объявила новые правила. Она стояла у камина — спиной к огню, лицом к собравшимся. Пламя освещало её сзади, превращая фигуру в тёмный силуэт.

— Теперь каждый будет находиться на виду, — она снова внимательно осмотрела всех.

Лица присутствующих вытянулись. Кто-то побледнел, по какой-то своей причине, а кто-то, наоборот, залился нездоровым румянцем. В воздухе повисло напряжение — такое густое, что казалось, его можно было пощупать руками. Протянуть ладонь — и наткнуться на невидимую, но плотную стену страха, подозрений и лжи.

— Всем рекомендую, для вашей безопасности, запираться в своих комнатах.

Инга обвела всех долгим взглядом, каждого — по очереди: Семёна, Петра, Машу, Аркашу, Степана, Филиппа, который стоял в тени у двери.

— Исключений не будет ни для кого, вне зависимости от статуса гостей или хозяев.

— Это ведь всё же дом, а не тюрьма, — возмутился было Степан.

Голос его звучал резко, с вызовом. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Ингу с той смесью агрессии и страха, которая бывает у людей, привыкших подчинять, но внезапно оказавшихся подчинёнными.

— Нет, конечно, не тюрьма, хуже… — Инга не повысила голоса. — Это место преступления. И учтите, что пока не прибудет полиция, я здесь — закон.

Она повернулась к Аркаше, который стоял, прислонившись к стене, иначе он упал бы — рухнул, как подкошенный, как дерево, у которого подпилили корни. Стоял и смотрел в одну точку — туда, где ничего не было, только тени и мрак… только то, что он видел один.

В его позе чувствовалась такая глубокая обречённость, будто он уже мысленно попрощался с жизнью и знал, что не выйдет из этого дома живым, пытаясь раствориться — стать незаметным, невидимым, частью стены, частью этого дышащего смертью дома.

«Он ждёт», — поняла Инга. — «Он не борется, а просто ждёт, когда его убьют».

— Аркаша, — мягко обратилась она к нему. — Ты упомянул, что знаешь, у кого есть скелеты. Назови их, пожалуйста.

Аркаша вздрогнул, как от удара током. Тело его дёрнулось — нелепо, судорожно, как у куклы, которой обрезали управляющие нити. Если бы он мог провалиться сквозь землю прямо сейчас, то сделал бы это не раздумывая. Его зрачки расширились — до черноты, до бездны. Он нервно облизал губы — сухие и потрескавшиеся.

— Я… я ничего не говорил.

— Говорил, — Инга сделала шаг вперёд. — В холле, перед тем как мы услышали крик Маши. Ты сказал, что у каждого есть скелеты в шкафу. Особенно у тех, кто улыбается…

Она замолчала, давая время для размышления.

— Кто улыбается?

Все взгляды обратились на Аркашу. Он сжался, втянув голову в плечи, и стал похож на побитую собаку — жалкую, дрожащую, готовую к удару, но не знающую, откуда он прилетит.

— Я… я имел в виду… — Голос его сорвался на шёпот. — Виктор улыбался… всегда улыбался. Вот его и убили.

— Ты хочешь сказать, что знал о том, что Виктор будет следующей жертвой? — Голос Инги стал холодным, как лёд за окном.

— Нет! Нет! — Аркаша замотал головой — слишком быстро, слишком отчаянно. — Я просто… у меня нервы. Я не знал! Я никого не убивал!

— А что ты делал в момент убийства Виктора?

— Я стоял у камина! И разговаривал с вами!

— Это верно, — кивнула Инга. — Но я поднялась наверх сразу же, как услышала крик. А ты задержался.

— На секунду! — Глаза Аркаши наполнились слезами. — Я просто испугался!

— Довольно, — вмешался Пётр.

Он надвигался на Аркашу тяжело, как танк, не оставляя тому ни малейшего шанса на отступление. Каждый его шаг отдавался эхом — глухим, тяжёлым, как удар молота по наковальне.

Подойдя вплотную, он схватил Аркашу. Пальцы Петра впились в плечо Аркаши так, что тот поморщился от боли. Поморщился, но не закричал — только тихо, по-звериному, заскулил.

— Этот наркоман способен на всё, — Пётр с вызовом глядел на Ингу. — В его карманах наверняка найдётся доза или тот самый яд.

— Не трогай меня! — взвизгнул Аркаша, вырываясь. — Убери руки!

— Стойте! — крикнула Инга.

Но было уже поздно. В тот момент, когда Пётр дёрнул Аркашу за рукав, из кармана его куртки выпал небольшой пузырёк с тёмной жидкостью, перевернувшись в воздухе раз, другой. В ярком свете хрустальной люстры стеклянный пузырёк сверкнул зловещей искрой — зелёной, маслянистой, нездоровой и покатился по паркету, остановившись у ног Семёна.

Наступила мертвая тишина, слышно было только потрескивание дров в камине. Семён медленно наклонился, поднял пузырёк и поднёс к свету. Жидкость внутри выглядела густой и маслянистой. Она переливалась в свете лампы — тёмно-коричневая, почти чёрная, с красноватым отливом.

— Что это? — спросил Семён, глядя на побелевшего Аркашу.

Голос его звучал ровно — слишком ровно. Как у человека, который уже знает ответ, но хочет услышать его от другого.

— Это… это лекарство, — пролепетал Аркаша.

Слова вылетали из него с трудом — как камни из колодца. Каждое слово давалось с болью, с усилием, с чувством, что он подписывает себе приговор.

— Моё… я болею…

Инга подошла к Семёну и взяла пузырёк. Она отвинтила крышку — та поддалась легко, со щелчком. Осторожно поднесла к носу. Запах ударил в ноздри — резкий, химический, но — не миндальный. «Не цианид», — определила она. — «Но это явно и не лекарство».

— Что это, Аркаша? — повторила она вопрос Семёна, глядя ему в глаза.

Аркаша молчал, опустив глаза и уставившись в пол. По его щеке скатилась слеза, блеснув в свете камина — и исчезла, растворилась на его лице.

— Это метадон, — вдруг раздался громкий голос Степана.

Инга подняла голову. Степан стоял на верхней ступеньке лестницы. Стоял, опершись на трость, и смотрел на сцену внизу. Смотрел сверху вниз — как бог, как судья, как человек, который уже знает исход, но не вмешивается.

В его голосе не улавливалось ни осуждения, ни жалости — только усталая констатация факта.

— Я знаю, — продолжил он. — Я находил у него такие пузырьки раньше. Он наркоман. — Но это не делает Аркашу убийцей… или делает?

— Вы, все! — закричал Аркаша.

Он вырвался из рук Петра — неожиданно, с силой, которой никто от него не ожидал. Голос его сорвался на фальцет — высокий, истеричный, почти женский. В нём слышались нотки чего-то первобытного — отчаяния, страха, ярости.

— Вы все только и ждёте, чтобы повесить это на меня! Я приехал сюда, потому что ты, — он ткнул дрожащим пальцем в Степана, — обещал мне помочь! А вы все меня травите!

— Успокойся, — Инга спрятала пузырёк в карман. — Мы проверим содержимое. Но никакого самосуда, все расходятся по комнатам. Семён, Пётр, проводите Аркашу. И убедитесь, что он никуда не выйдет.

Близнецы переглянулись. Один взгляд — многозначительный, быстрый, как удар кинжала. В нём было всё: и понимание, и согласие, и что-то ещё — то, чего Инга пока не могла прочитать. Они взяли Аркашу под руки и повели наверх. Он не сопротивлялся, только тихо бормотал себе под нос что-то неразборчивое, бессвязное, похожее на молитву или на проклятие. Вскоре его бормотание стихло, растворившись наверху, в скрипе ступеней длинной лестницы и в шорохе собственных шагов.

Когда они ушли, Инга осталась в холле одна. Пламя в камине почти погасло, превратившись в ворох алых углей — горячих, пульсирующих. Они освещали комнату призрачным, неверным светом — светом, который не разгонял тьму, а только подчёркивал её.

Она подошла к камину и бросила в огонь новое полено. Оно было сухим и вспыхнуло быстро, весело, с треском. Пламя лизнуло кору, обняло её, приняло в себя, и в холле стало заметно светлее.

«Что-то не вяжется», — задумалась она. — «Первое убийство — отравление. Второе — удушение с последующим ударом... разный почерк».

Она потерла виски. Голова болела — глухо, ноюще, как перед грозой. Слишком много информации. Слишком много лжи. Слишком много трупов для одного вечера.

«Где связь?» — думала она. — «Какая нить соединяет Стеллу и Виктора? Что между ними общего?»

Она перебирала в голове факты: Стелла — сестра Степана и шантажистка, живущая на его деньги, зная о подделке документов; Виктор — муж Маши — тоже, возможно, что-то знал.

«Их убил один человек? Или разные? Если один — то почему разные способы? Если разные — кто другой убийца?»

Она понимала: всё это — лишь теоретические рассуждения. Стандартные модели поведения убийц, которые она изучала в академии. Но практика, как знала Инга, часто разносит все теории и стандарты вдребезги.

«Следователь от бога», — вспомнила она слова, брошенные в свой адрес бывшим начальником, майором Синявиным, однажды, ненароком, с усмешкой. А она запомнила… на всю жизнь.

«Бог тут ни при чём», — качнула головой Инга. — «Только факты, логика и холодный ум».

Она решила ещё раз осмотреть комнату Садовских. Поднявшись наверх, Инга аккуратно вошла в спальню. Дверь тихо скрипнула — жалобно, как бы извиняясь за то, что пропускает её туда, куда лучше не заходить. Из приоткрытой ванной доносился тяжёлый запах крови и смерти.

«Кровь всегда пахнет одинаково», — она непроизвольно поморщилась. — «И к этому запаху невозможно привыкнуть».

Она обошла комнату. Всё было в порядке — на первый взгляд. Чемоданы раскрыты, вещи аккуратно сложены, как при подготовке к скорому отъезду, а смерть никак не входила в их планы. На туалетном столике Маши лежала фотография. Инга взяла её в руки. Она и Виктор. На фоне моря — синего, безмятежного, такого далёкого от этого снежного ада. Счастливые, улыбающиеся. «Всегда улыбался», — вспомнились ей слова Аркаши.

Она положила фотографию на место и открыла ящик столика. Там лежали документы — паспорта, страховки, какие-то счета. Женские украшения — недорогие, но изящные. Блокнот. Инга перелистывала его медленно, методично, страница за страницей. Списки покупок, заметки на память, зачёркнутые, ненужные записи.

И вдруг одна страница привлекла её внимание, точнее, надпись, сделанная рукой Маши, крупным, нервным почерком — с нажимом, с дрожью, с таким напряжением, что бумага в некоторых местах была продавлена насквозь. Инга прочитала: «С. должен всё объяснить. Если он не сделает это до Нового года, я расскажу всё сама. Виктор не должен знать».

Сердце Инги забилось быстрее. Она перечитала строчку дважды, чувствуя, как от этих слов веет опасностью.

«Кто такой «С.? Степан? Семён? Кто-то ещё? И что могла рассказать Маша?»

Инга аккуратно вырвала страницу, сложив вчетверо, и спрятала в свой блокнот — между пустыми листами, предназначенными для будущих записей. Улика или ложный след — время покажет.

Затем она осмотрела ванную. Картина предстала удручающая. Белый кафель — в тёмных брызгах. Кровь уже начала подсыхать, превращаясь в коричневые, липкие пятна. Зеркало разбито вдребезги — осколки лежали на полу, в раковине, в унитазе. Они блестели — как тысячи маленьких глаз, которые видели смерть и не могли закрыться.

Под её ботинком хрустнул осколок, как тонкий лёд. Она заметила, что дверь ванной запиралась изнутри на обычную защёлку. Сейчас защёлка была в открытом положении. Инга аккуратно провела пальцем по металлическому язычку. Тот двигался свободно, без заеданий. Возможно, Виктор впустил убийцу сам. Либо враг уже затаился в ванной, когда Виктор вошёл.

Она подошла к окну. Окно было маленьким — квадратным, с толстым стеклом, но худощавый человек мог бы в него протиснуться. Оно выходило на крышу пристройки, откуда можно запросто спуститься по водосточной трубе.

Инга толкнула раму. Створка поддалась с неохотой — заскрипела, застонала, и в помещение ворвались клубы снежного ветра — холодные, колючие, злые. В такой снегопад любые следы на улице уже давно замело.

«Смерть не может не оставить следов», — она захлопнула створку рамы. — «И не только в этом доме».

Закончив осмотр, Инга вышла из комнаты, спустилась вниз, к запертым дверям кабинета Степана, и постучала — трижды, негромко, но настойчиво. С той стороны послышалось движение — шарканье ног, стук трости, шелест одежды. Затем — щелчок замка.

— Заходи, — Степан посторонился, приглашая в комнату. — Я хотел с тобой поговорить.

В кабинете царил полумрак, лишь настольная лампа — старая, бронзовая, с зелёным абажуром, — освещала край письменного стола, а всё остальное тонуло в тени. Степан подошёл к роскошному бару — красное дерево, резные ножки, стеклянные дверцы, за которыми угадывались ряды бутылок. Он налил себе бренди — янтарного, тягучего, пахнущего дубом и временем. Инге предложил тоже.

— Откажусь, пожалуй, — бросила она. — Я на работе.

— Как хочешь. — Он сел в кресло.

Кресло скрипнуло под его весом. Он откинулся на спинку, прикрыв глаза на секунду. Когда открыл их снова, в них была только пустота.

— Ты нашла что-то в их комнате?

— Нашла.

Инга достала вырванную страницу и протянула ему.

— Что это значит?

Степан прочитал. Инга наблюдала за его лицом, как менялось выражение — от любопытства к узнаванию, от узнавания к тревоге, от тревоги к чему-то более тёмному, более тяжёлому. Тень, упавшая от абажура, сделала его черты жёсткими, почти зловещими, а в глазах появилась тревога — та самая, которую не спрятать и не залить бренди.

— Это не твоё дело, Инга…

— В этом доме теперь всё — моё дело, — Инга не отступила. — Пока я расследую убийство. Кто такой «С.»?

Степан помолчал. Молчание длилось долго — так долго, что Инга уже начала думать, что он не ответит. Что он поднимется, уйдёт наверх, запрется в своей спальне и оставит её наедине с вопросами. Но он ответил, отставив бокал. Бренди колыхнулось — янтарная волна ударилась о тонкие стенки, оставив на них маслянистый след.

— Ладно… — Он вздохнул— глубоко, как перед прыжком в холодную воду. — Это я… «С.» — это Степан. — Маша приехала ко мне месяц назад с жалобами на Виктора, который систематически избивал её.

Голос Степана стал тише, но в нём не было сочувствия, лишь очередная констатация факта — ещё один штрих к портрету хозяина этого дома.

— Она ходила с синяками, которые не могла скрыть даже толстым слоем пудры. Ей хотелось уйти, но он крупно задолжал опасным людям. Поэтому Маша просила у меня денег.

— И вы дали?

— Я предложил сделку. — Степан посмотрел на неё. В его взгляде было что-то... почти умоляющее. — Я даю ей сумму, достаточную, чтобы покрыть долги Виктора и начать новую жизнь. А она… она обещает хранить молчание о некоторых семейных обстоятельствах, которые я хотел бы оставить в тайне.

— Каких обстоятельствах?

Инга прищурилась. Тишина в кабинете стала тяжёлой. В ней таилось что-то неведомое — но смертельно опасное. Что-то, что могло разрушить этот дом до основания.

Степан встал и подошёл к окну, за которым бушевала метель. Снег бился в стекло — назойливо, настойчиво, как кредитор, требующий своё. Или желал стать свидетелем исповеди, пытаясь прорваться внутрь.

— Моя сестра Стелла была не просто мотовкой, — произнёс он, не оборачиваясь. — Она была шантажисткой.

Инга замерла.

— Стелла узнала много лет назад, что я… — Он запнулся: то ли слово застряло в горле, то ли признание было подобно ножу, который он вонзал в собственную грудь. — Что я не имею права на большую часть этого состояния. Дом, земли, счета — всё это по праву должно принадлежать сыну моего погибшего брата. Но тот пропал без вести много лет назад. Я… я подделал документы, чтобы оставить всё себе. Стелла знала об этом и годами вымогала у меня деньги.

Инга медленно опустилась в кресло, переваривая свалившуюся на неё информацию о фальшивом наследство, шантаже, подделке документов и, как итог — два трупа.

— А Маша? — спросила она. — При чём тут Маша?

— Маша — дочь того самого секретаря, который помогал мне с документами. Старик умер, но остались кое-какие бумаги. Она нашла их случайно — разбирая старый отцовский сейф после похорон.

Он помолчал.

— И пришла ко мне не только за деньгами на побег от мужа, но и с этими бумагами. Она хотела, чтобы я выкупил их.

— Банальный шантаж, — констатировала Инга. — Маша шантажировала вас.

— Мягко говоря, да… — горько усмехнулся Степан. — Но я предложил сделку. Я даю ей деньги, она отдаёт мне бумаги и уходит от Виктора. Мы договорились, что всё решится после встречи Нового года.

— Но Виктор погиб. И Стелла убита. — Инга встала. Подошла к нему ближе. — Теперь, когда Стеллы нет, а Виктор мёртв, Маша становится единственной, кто владеет компроматом на вас. И она становится богатой вдовой. Вы понимаете, как это выглядит?