Семеро с ложкой

— Яд, — сказала она. — Быстродействующий яд. Кто-нибудь, вызывайте полицию и скорую!

— Связи нет! — выкрикнул Пётр, глядя на экран смартфона. — Ноль!

— Связи здесь часто не бывает, — спокойно, с пугающим безразличием произнёс Степан, не двигаясь с места. Он стоял у своего кресла, опершись о папку с завещанием, и смотрел на мёртвую сестру. В его взгляде было не сожаление, не горе, и даже уже не шок, а нечто другое — злое удовлетворение…

«Он знал», — поняла Инга. — «Он знал, что это случится. Возможно, он знал даже, кто это сделает».

— И дорогу замело, — продолжил Степан, всё тем же ровным, пугающим голосом. — Прошло предупреждение: буран будет не меньше трёх дней.

— Что за чертовщина здесь творится?! — заорал Виктор.

Он брызгал слюной. Лицо его покраснело, жилы на лбу вздулись. Он выглядел не столько испуганным, сколько разъярённым.

— Кто её отравил? Кто-то из нас?

— Заткнитесь все! — Голос Инги прозвучал как выстрел.

Все замолчали.

Виктор захлопнул рот, а Маша перестала всхлипывать. Даже Аркаша на секунду перестал раскачиваться.

Инга выпрямилась, вытерла руки о салфетку — там, где касалась лица Стеллы, остался липкий след от майонеза—и обвела присутствующих профессиональным взглядом человека, который привык, что ему подчиняются. Не потому, что он громче всех кричит — а потому, что он знает, что делать.

— Итак, полиция не приедет, — сказала она. — Дороги нет, связи тоже нет. С этого момента я беру расследование на себя.

Она посмотрела на Степана— он всё так же стоял, опершись о папку с завещанием. И на его губах — только сейчас Инга разглядела — блуждала странная, почти безумная улыбка: не радость, не насмешка — что-то другое…

«Он ждал этого», — поняла Инга. — «Он знал… и возможно, это он».

— Вы хотели тишины, Степан? — спросила она холодно. — Вы её получили, однако теперь мы все под подозрением, включая вас.

Степан пожал плечами. Жест вышел ленивым, почти скучающим, как у человека, который смотрит фильм, который уже видел сто раз, и знает, чем всё кончится.

— Я только что потерял сестру, Инга. — В голосе его не было ощущения потери. — Но ты права… расследуй, это твоя работа.

Он поднял папку, прижав её к груди.

— Но, боюсь, это только начало…

За окном выла метель, бросая в стёкла пригоршни снега — злые, бешеные, словно сама природа решила запереть убийцу и жертв в этой роскошной и мрачной ловушке.

Инга перевела взгляд на заснеженное окно, за которым не видно ничего—только белая мгла, бесконечная и равнодушная к смерти, сделавшей свой первый шаг в этом отрезанном от мира доме. Впервые, за всё время здесь, её охватило чувство — странное, непривычное, почти забытое.

«Я — не только охотник», — поняла она. — «Я — возможная жертва».

Убийца хитёр, и ему, ясное дело, не надо втираться в доверие, потому как он уже здесь, среди них. И он уже знает, кто будет следующим. Сев на своё место, Инга положила руки на стол и посмотрела на присутствующих.

Один труп, неизвестный убийца и никакой надежды на помощь извне.

«Делай, что должна», — сказала она себе. — «И будь что будет».

Свечи догорали, метель выла, а в доме, где только что умерла женщина, кто-то тихо, едва слышно, засмеялся…

Глава 2. Дом, который дышит смертью

Тело Стеллы Бражник перенесли в малую гостиную. Инга распорядилась накрыть тело простыней и настояла на том, чтобы комнату заперли. Ключ — массивный, бронзовый, с затейливой головкой в виде львиной головы — она положила в карман.

— Никто не входит без меня, — сказала она Филиппу, стоящему у двери, сложив руки на груди. — Даже хозяин.

Дворецкий молча кивнул. Его лицо было непроницаемо — как маска, но руки слегка подрагивали, выдавая волнение.

Она, конечно, не судмедэксперт, не патологоанатом и не химик-криминалист. Но опыт — а у Инги за плечами годы работы — подсказывал: яд, вероятно, цианистый. Характерный запах горького миндаля — она уловила его, когда наклонилась над телом Стеллы — так низко, что почти коснулась носом её волос, в которых ещё держался аромат дорогого шампуня. Миндаль… сладковато-едкий, как дыхание смерти. И молниеносное действие говорило само за себя.

«Цианид, — подумала Инга. — Классическая отрава для тех, кто спешит. Или для тех, кто хочет, чтобы жертва не успела закричать».

В воздухе ещё витал этот запах — смесь миндаля, смерти и чего-то сладковато-приторного, похожего на духи Стеллы. Инге захотелось немедленно распахнуть окна и впустить снег и ветер. Но она пересилила себя.

«Улики, — напомнила она себе. — Воздух — тоже улика, запах — тоже свидетель».

После того как Филипп молча убрал разбитый бокал и злополучную тарелку с остатками оливье, Инга собрала всех в кабинете Степана. Кабинет располагался на первом этаже, в северном крыле и представлял собой идеальное убежище для человека, которому есть что скрывать.

Толстые стены — такие, что снаружи не слышно ни звука, а изнутри — тем более. Звукоизоляция — профессиональная, не чета той, что ставят в дешёвых студиях звукозаписи. Тяжёлые портьеры на окнах — из чёрного бархата, с золотой бахромой, — они не пропускали ни света, ни любопытных взглядов. И сейф, встроенный в стену за портретом матери Степана.

Портрет написан маслом — крупные мазки, тяжёлая рама, женщина с жёсткими глазами и сжатыми губами. «Она не улыбалась», — подумала Инга, глядя на портрет. — «Возможно, она вообще никогда не улыбалась… даже на картине».

Родственники расселись на кожаных диванах и в креслах, ожидая дальнейшего, в наэлектризованной атмосфере дома.

Воздух между ними искрил: не буквально, но почти— каждый взгляд заряжен напряжением, каждое движение — подозрением. Они смотрели друг на друга без нормального родственного тепла — только страх — и желание выжить.

Маша Садовская всё ещё всхлипывала. Она уткнулась в платок — кружевной, дамский, возможно, подаренный кем-то на прошлое Рождество, — и плечи её вздрагивали. Всхлипы были тихими, почти беззвучными — такими плачут люди, которые привыкли, что их слёзы никого не трогают. Или боятся, что если заплачут громко, то привлекут внимание. А внимание сейчас — смертельно опасно.

Её муж, Виктор, сидел с каменным лицом. Но Инга видела — его нога нервно отбивала дробь по паркету.

«Он боится», — поняла Инга. — «Опасается, что его тайны выйдут наружу».

Близнецы Кривцовы заняли позицию у стены, скрестив руки на груди, с зеркальными позами — как отражения, как копии, как две половинки одного целого, которое почему-то решило разделиться. Семён смотрел на Ингу исподлобья, Пётр — куда-то в сторону, на портрет матери Степана.

«Они как сообщающиеся сосуды», — подумала Инга. — «Часто близнецы чувствуют друг друга даже на расстоянии. Хотела бы я знать, что они замышляют?»

Аркаша Зябов — мрачный тип, как мысленно окрестила его Инга ещё за ужином — забился в угол глубокого, мягкого кресла с высокими подлокотниками — в нём можно было спрятаться, исчезнуть, стать невидимым. Аркаша теребил край своего засаленного свитера. Свитер этот, казалось, видел лучшие времена ещё в прошлом веке — вытянутый, с катышками. Он выдирал из него нитки и накручивал на палец.

«Компульсивное движение», — отметила Инга. — «Тревога, страх, или ломка? Впрочем, возможно, всё вместе».

Сам Степан, хозяин дома, восседал за своим массивным письменным столом из чёрного дуба, с бронзовыми накладками на углах — тяжёлым, монументальным, как надгробие. Он положил руки на папку с завещанием — поверх, крест-накрест, словно защищая от всего мира.

Инга стояла в центре комнаты, держа в руках блокнот, исписанный мелким, убористым почерком, разборчивым только для неё самой. В нём имена, даты, вопросы, ответы и пустые страницы — для тех ответов, которые ещё не прозвучали.

«Знает чёрт свой омут…» — вспомнилась ей народная поговорка. Этот «чёрт» затаился и выжидал. Затаился где-то в этом доме — в его коридорах, в его комнатах, в его тёмных углах. Выжидал, когда можно будет нанести следующий удар. А она, Инга, должна его найти в «омуте» — в доме, который дышит смертью.

— Итак, — начала Инга, — я задам несколько вопросов и жду на них честных ответов.

Она дала паузе повиснуть в воздухе — достаточно долгой, чтобы каждый успел представить себя на месте допрашиваемого.

— Стелла убита — отравлена ядом в вине, которое всем разливал Филипп, причём из одной бутылки. Однако отравилась только Стелла…

— Значит, яд был в её бокале, — быстро сказал Семён резким голосом. Он не спрашивал, он утверждал. И в этом утверждении слышалась попытка ускорить процесс. — Кто-то подсыпал его, пока мы не видели.

— Именно, — кивнула Инга. — Филипп, подойдите.

Дворецкий выступил из тени. Он стоял у двери — всё это время, незаметный, молчаливый, как призрак. Инга даже не слышала, как он вошёл. Филипп казался стариком лет шестидесяти пяти, не меньше, но двигался при этом он удивительно бесшумно и плавно. Лицо его изрезали морщины, а глаза — светлые, выцветшие, как небо в конце зимы — смотрели спокойно, но в их глубине Инга уловила что-то.

«Страх?» — спросила она себя. — «Нет, скорее, осторожность».

Он держался спокойно, даже слишком спокойно, но руки его опять слегка подрагивали. Ещё бы не волноваться: во многих детективах дворецкий — главный подозреваемый…

«Как правило, дворецкий — убийца», — подумала Инга. — «Но в реальной жизни всё гораздо сложнее… или проще: в реальной жизни дворецкий — просто дворецкий. Или нет?»

— Филипп, — спросила она, — когда вы разливали вино, вы что-нибудь необычное заметили? Бокал Стеллы чем-то отличался?

— Нет, сударыня.

Голос у Филиппа был низким, с приятной хрипотцой — голос человека, много курившего в молодости, а потом бросившего, но хрипота осталась навсегда. Голос, в котором слышались усталость, мудрость и скрытая боль.

— Я разливал из одной бутылки. Бокалы все одинаковые, хрустальные, из сервиза, привезённого хозяином из Праги. Я наполнил их и поставил. Никто к ним не прикасался, кроме…

Он запнулся. Запнулся так, будто споткнулся на ровном месте.

— Кроме кого? —прищурилась Инга.

Вопрос повис в воздухе. Филипп посмотрел на Степана — быстрый, почти незаметный взгляд, просящий разрешения? Или предупреждающий о чем-то?

— Кроме госпожи Стеллы. Она сама подвинула свой бокал, когда я наливал. Сказала, чтобы я налил побольше.

— Побольше?

— Да, сударыня. Она выглядела как-то странно напряжённой… нервозной, что ли. — Филипп помолчал, подбирая слова. — Взяла бокал и резко подалась вперёд. Словно услышала что-то важное... словно кто-то позвал её.

— Кто?

— Не знаю, сударыня. Я никого не видел. Но она… она посмотрела в сторону буфета. Там, возле хрусталя, никого не было. Но она смотрела так, будто видела кого-то.

Инга записала в блокнот: «Стелла смотрела в пустоту, как бы слыша то, чего нет… или — то, что есть, но недоступно другим».

— Спасибо, Филипп. Пока вы свободны.

Дворецкий поклонился старомодным поклоном — с достоинством, без подобострастия, как кланяются люди, которые помнят, что служить — не значит быть рабом. Он вышел и плотно притворил за собой дверь. Дверь закрылась беззвучно — петли хорошо смазаны.

«В этом доме всё тщательно смазано, всё подготовлено — как в театре… но кто режиссёр?» — подумала Инга. — «И кто — следующая жертва?»

— Кто сидел рядом со Стеллой? — спросила она, обводя взглядом комнату.

— Я, — как школьник на уроке, поднял руку Пётр Кривцов.

Но поднял её не спеша, с ленцой — как человек, не желающий привлекать к себе внимание, но вынужденный это сделать. Голос его был глухим, без интонации. Он смотрел куда-то мимо Инги, в стену, в портрет матери Степана.

— Я сидел справа от неё.

— А слева?

— Пустое место, — ответил Семён за брата.

Они делали это часто — заканчивали мысли друг друга, подхватывали фразы, словно одно сознание. Инга заметила это ещё за ужином. «Синхрония близнецов…или — хорошо отрепетированная роль?»

— Слева от неё никто не сидел. Следующим был Степан, но он ещё не садился, когда она уже… выпила.

— Значит, теоретически, отравить её мог только тот, кто сидел рядом, или тот, кто подошёл к столу, пока Филипп разливал вино, — резюмировала Инга. — Пётр, ты что-нибудь видел?

Пётр поморщился. Это была не гримаса боли — скорее, отвращения. Словно его в чём-то обвиняли. Словно он уже привык, что на него смотрят с подозрением, и это ему глубоко противно.

— Я смотрел на Степана. — Голос его звучал глухо, с обидой. — Все смотрели на Степана, когда он говорил о своей болезни. Я не видел, чтобы кто-то сыпал что-то в бокал.

«Он не убийца», — подумала Инга. — «Но он знает что-то…»

— Может, это несчастный случай? — неуверенно подала голос Маша.

Она подняла заплаканное лицо — красные глаза, распухший нос, дрожащие губы. В её голосе слышалась надежда—последняя, которая теплится в человеке, когда он отказывается верить в очевидное.

— Может, она сама что-то приняла? Таблетки какие-нибудь…

— Маша, — резко оборвал её Виктор.

Маша вздрогнула, сжалась, будто ожидала не слов, а удара. Виктор даже не повернулся к ней — сидел с каменным лицом, глядя прямо перед собой.

— Не говори ерунды. Это убийство. — Пауза. — И убийца здесь, в этой комнате.

Он сказал это с такой уверенностью, что Инга невольно отметила: «он знает. Или — он сам».

— Или же… — Степан подал голос впервые.

Все взгляды обратились к нему.

Почти в самом центре комнаты возвышался массивный стол из чёрного дуба, с окантовкой из бронзы, под старину. Степан, сидящий за ним, медленно, очень медленно, открыл медные застёжки папки. Застёжки щёлкнули — сухо, громко, как выстрелы. Он достал лист плотной бумаги — дорогой, с водяными знаками — такие заказывают в частных типографиях для особо важных документов.

— Или же это послание, — продолжил Степан.

— Что вы имеете в виду? — спросила Инга.

Она подошла ближе — так, чтобы видеть лицо Степана. Его глаза — усталые, глубоко посаженные, с красными прожилками — смотрели куда-то сквозь неё — в прошлое… или в будущее? В то, чего никто не видел.

— Я имею в виду, — он провёл пальцем по бумаге, будто гладил её, будто прощался, — что сегодня я собирался объявить, кому что достаётся после моей смерти. И тот, кто убил Стеллу, вероятно, хотел помешать мне это сделать либо запугать остальных.

— Или избавиться от конкурента, — тихо, но отчётливо произнёс Аркаша.

Все обернулись к нему. Мрачный тип впервые заговорил так громко— хриплым, сорванным голосом человека, который много молчал, наконец с трудом вспоминая, как звучат его собственные слова. Его глаза — мутные, с красными белками — горели нездоровым огнём человека, видящего то, чего не видят другие. Или — которому уже всё равно.

— Что ты сказал? — спросил Степан, приподнявшись и чуть наклонившись вперёд.

В его голосе сквозила угроза. Не скрытая — явная, почти физическая.

— То, что все думают, но молчат, — Аркаша усмехнулся странной усмешкой, обнажив жёлтые зубы — редкие, неровные, с тёмными промежутками, — и в этой усмешке сквозило что-то безнадёжно предсмертное.

— Стелла — твоя родная сестра, и если по завещанию ей достаётся больше всех, то теперь это наследство перераспределится. Кому-то это выгодно… да что там, всем нам выгодно.

Он произнёс эту фразу и буквально вжался в кресло. Спрятался, стал маленьким, незаметным, как мышь, которая сказала что-то дерзкое кошке и со страхом ждёт, когда её съедят.

«Он боится», — поняла Инга. — «Боится не столько убийцы, сколько себя. Боится того, что сказал».

— Заткнись, наркоман! — взревел Виктор, вскакивая с места.

Лицо его побагровело, жилы на лбу вздулись, глаза налились кровью, как у быка перед атакой.

— Ты первый кандидат! Ты вечно шатаешься по дому, что-то ищешь, вечно в долгах, как в шелках!

— Господа! — Инга повысила голос.

Не закричала, не заорала, просто — повысила, на полтона. Ровно настолько, чтобы голос её пробился сквозь шум, сквозь ярость, сквозь панику.

— Прекратите немедленно.

Она подождала, пока Виктор сядет обратно, пока Степан займет своё место, пока Аркаша перестанет трястись. Ждала, пока вернётся тишина.

— Степан, — сказала она, — раз уж зашла речь о наследстве, вы должны показать нам завещание или хотя бы озвучить, кому и что предназначалось.

Степан посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на перекошенные лица родственников. Потом — на портрет матери. Потом — на свои руки, лежащие на папке.

— Нет, — сказал он твёрдо.

Одно слово, короткое, как удар.

— Не сейчас. Я покажу его, когда полиция прибудет на место. Или… когда я сочту нужным. Если я объявлю его сейчас, убийца может понять, что его план не сработал, и нанесёт следующий удар.

— То есть вы хотите использовать завещание как приманку? — Инга нахмурилась.

Она не верила в такие игры… никогда не верила и всегда был против. Живые люди — не приманка, даже если они — родственники, которых ты не любишь.

— Это опасно.

— В моём доме мои правила, Инга, — голос Степана стал жёстким, стальным и холодным, таким же, как взгляд его матери с портрета на стене. — Я пока не знаю, кто убийца, но уверен в одном: пока я не объявил завещание, у каждого из вас есть мотив. И я не хочу давать убийце лишнюю информацию.

— Или ты просто покрываешь кого-то, — вставил Пётр.

Степан не ответил. Он встал — медленно, тяжело, опираясь на трость, которую раньше у него Инга не замечала. Положил завещание обратно в папку и подошёл к сейфу. Портрет матери плавно отъехал в сторону, и открылась стальная дверца — толстая, массивная, с блестящим диском замка. Степан набрал код. Папка легла на полку сейфа, и портрет вернулся на место. Женщина с жёсткими глазами снова смотрела на них сверху вниз.

— С этого момента, — сказал Степан, поворачиваясь к собравшимся, — я запрещаю кому-либо приближаться к этому кабинету без меня. Здесь установлены камеры.

Он кивнул на небольшой объектив под потолком — чёрный, круглый, похожий на глаз, ни на секунду не закрывающийся.

— Да, система записывает всё. Так что, если кто-то решит полакомиться моим наследством до того, как я умру естественным путём, он будет разоблачён.

— Вы ведёте себя так, будто сами готовитесь к убийству, — тихо сказала Инга.

Она подошла к нему ближе, чтобы остальные не слышали. Степан посмотрел на неё не с горечью, не с сожалением, а с грустью человека, видевшего много смертей и знающего, что его собственная — не за горами.

— Я готовлюсь к тому, что уже началось, Инга. — Его голос стал тихим, почти ласковым. — Ты умная женщина. Осмотри дом, узнай его. В нём есть много интересного… Возможно, это поможет тебе понять, кто из нас способен на убийство.

Инга кивнула, затем объявила, что все должны разойтись по своим комнатам, стараться не ходить по одиночке и не приближаться к кухне без её ведома. Винный погреб и все напитки приказала опечатать подручными средствами. В доме нашлась упаковочная лента — широкая, коричневая, липкая. Её нарезали полосками и приклеили на дверцы шкафов, на бутылки, на ящики столов. На каждой полоске она написала свою подпись — размашистую, с росчерком, подделать которую было невозможно.

Инга лично проследила, чтобы на кухонном столе не осталось ни одного ножа: ни большого, ни маленького, ни кухонного, ни охотничьего. Даже ножницы — и те она убрала в ящик и заклеила.

«Оружие», — думала она. — «В принципе, оружием может стать что угодно: вилка, карандаш, осколок стекла. Но я хотя бы уберу самое очевидное».

Когда родственники, ворча и переглядываясь, разошлись, Инга осталась в кабинете, подошла к окну и отодвинула портьеру — за окном была только белая пелена, метель не утихала. Она бушевала, выла, скреблась в стёкла, как загнанный зверь. Снег шёл стеной, скрывающей всё: небо, лес, дорогу. Мир сузился до этого опасного дома, где смерть уже сделала свой первый шаг.

— Три дня, — прошептала Инга. — Три дня и, возможно, три трупа, если верить классике.

Но она не верила в классику — она верила в факты и улики, поэтому выйдя в коридор, решила осмотреть дом. Степан не зря сказал про «интересное» — особняк и вправду был внушительный и жил своей, тайной, скрытой жизнью — жизнью стен, полов, потолков. Первый этаж, помимо холла и столовой, включал в себя кухню — современную, но стилизованную под старину, с медными кастрюлями на крюках, чугунными сковородами на полках и огромной русской печью. Пахло здесь травами — сушёными, развешанными пучками под потолком. Тимьян, розмарин, лаванда, запах которых должен бы успокаивать, но теперь он не успокаивал, а тревожил.

Далее шла библиотека. Полки её уходили вверх чуть ли не на два этажа. Книги — старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках, — стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Между стеллажами были узкие проходы, в которых вполне мог спрятаться человек.

Бильярдная — комната с зелёным сукном на столе и киями в подставке. Сукно было новым — его перетягивали недавно. Кии — дорогими, ручной работы. Но на столе лежал шар — один, чёрный, — не убранный после последней партии.

«Кто играл здесь в последний раз?» — подумала Инга. — «И почему не убрали шар?»

Вот, наконец, и оружейная комната. Все ружья надёжно заперты в шкафу — тяжёлом, дубовом, с коваными петлями. Ключ от шкафа, как выяснила Инга, имелся только у Степана. Она проверила дверцу — заперто. Замок новый, надёжный. «Без ключа не открыть», — подумала она. — «Даже отмычкой».

Инга прошла мимо малой гостиной, где сейчас лежала Стелла, не заходя и не открывая дверь.

«Потом», — сказала она себе. — «Сначала — живые, мёртвые потом».

Вот и спуск в просторный подвал с арочным потолком из красного кирпича — старого, выцветшего, с белыми разводами соли на швах. Одну часть подвала занимали винные стеллажи. Бутылки лежали на боку — тёмное стекло, пыльные этикетки, имена французских виноделов, которые умерли сто лет назад. Другая часть — старой мебелью, накрытой чехлами.

Чехлы, когда-то бывшие белыми, посерели от пыли и времени. Под ними угадывались очертания стульев, столов, комодов, брошенных здесь, в темноте.

В глубине подвала Инга обнаружила дверь — тяжёлую, металлическую, с массивным засовом, задвинутым до конца, до упора. Инга подергала её — безрезультатно, металл даже не дрогнул.

— Это старый ледник, — раздался голос у неё за спиной.

Инга вздрогнула. Она не слышала шагов, только голос, возникший из ниоткуда.

Она обернулась.

На ступенях стоял Филипп. В руке он держал фонарь — старый, масляный, с пляшущим внутри огоньком. Свет его падал на лицо дворецкого снизу вверх, делая его похожим на череп. Глаза провалились в тень. Рот стал чёрной дырой.

— Прошу прощения, сударыня. — Голос его был спокойным, ровным. — Не хотел пугать. Хозяин велел мне показывать дом, если будете осматривать.

— Что за ледник? — спросила Инга.

— Раньше, когда дом только построили, здесь хранили продукты. — Филипп говорил спокойно, но его глаза то и дело уходили в сторону, где в темноте угадывалась стена. — Сейчас там пусто. Хозяин держит его запертым. Там есть ещё один выход на улицу, через хозяйственный двор, но его тоже завалило снегом.

— Ключ у Степана?

— Да, сударыня. Только у него.

Инга кивнула.

Она ещё раз посмотрела на дверь, на засов, на замок — такой же, как в оружейной.

«Что ты прячешь, Степан?» — подумала она. — «И от кого?»

Из подвала они поднялись наверх, на второй этаж с длинным коридором, терявшимся в полумраке. Вдоль него тянулись восемь спален. Каждая — со своей ванной, с высокими потолками, с окнами, выходящими либо в лес, либо во двор.

Инга заглянула в одну, в другую, в третью — везде практически одинаково: старинная мебель, тяжёлые портьеры, кровати с балдахинами. И тишина — такая, которая бывает только в домах, где кто-то умер или скоро умрёт.

Длинная галерея соединяла крылья дома. Стены её были увешаны картинами — пейзажи, натюрморты с увядшими цветами. Под ногами скрипел паркет — каждый шаг отдавался эхом, как выстрел. В конце галереи, за неприметной дверью — такой же, как все, без таблички, без опознавательных знаков, — обнаружилась лестница на чердак.

Инга поднялась в пыльное, тёмное, пахнущее мышами и временем помещение. Старые чемоданы, сломанные стулья, картины без рам — всё это лежало здесь, забытое, ненужное, как чужие воспоминания. А за чердаком — потайная комната. Та самая, о которой говорила Стелла — небольшой кабинет с единственным окном-иллюминатором, выходящим на крышу. В стене сейф, поменьше, чем в кабинете Степана, но такой же стальной, такой же надёжный.

— А это что? — спросила Инга, хотя уже догадалась.

— Это малый кабинет хозяина, — ответил Филипп. — Сюда он никого не пускает. Сейф в нём, я слышал, для особо ценных бумаг.