Семеро с ложкой

Аркаша сидел на кровати, обхватив голову руками, когда Инга вошла. Выглядел он ужасно. Синяки под глазами, трясущиеся мелко, нервно, руки — такое случается у людей, чей организм отвык от жизни без дозы. Лоб блестел от испарины — липкой, холодной, как утренняя роса на надгробном камне.

— Я не убивал, — прошептал он, не поднимая головы. — Я знаю, что вы думаете… все думают. Но это не я.

— Аркаша, — Инга села напротив него на стул — тот самый, на котором просидела всю ночь, вслушиваясь в его дыхание. — Ты сказал, что видел Машу с кровавыми руками. Но ты не сказал, что сам ходил в коридоре у комнаты Садовских незадолго до убийства.

Аркаша медленно поднял голову. Его глаза — красные, опухшие, с лопнувшими сосудами — расширились. В них мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или на страх. Или на то и другое одновременно — эту смесь невозможно подделать.

— Откуда вы…

— Филипп видел тебя. Ты ходил по коридорам, заглядывал в двери. Что ты искал?

— Я… — Аркаша замялся. Его пальцы — длинные, тонкие, с искусанными ногтями — нервно затеребили край одеяла. Складка ткани, которую он мял, стала влажной от пота. — Я искал… я хотел поговорить с Виктором.

— О чём?

Он молчал долго. Так долго, что Инга уже решила, что он не ответит. Тишина в комнате стала густой, как патока, и в ней тонули даже звуки старого дома — скрип половиц, завывание ветра, далёкий стук сердца на втором этаже.

А потом он заговорил тихим, срывающимся голосом — как ребёнок, который признаётся родителям в проступке, зная, что наказания не избежать.

— У меня долги, — сказал он. — Большие. Люди, которым я должен, они… они не шутят. Степан обещал помочь, говорил, что выделит мне деньги после оглашения завещания, чтобы я мог расплатиться. Начать новую жизнь. Но потом он изменил решение. Сказал, что я должен доказать, что достоин. А как это доказать, если я даже себя контролировать не могу?

— И ты решил попросить помощи у Виктора?

— Виктор… он всегда умел находить деньги. Я думал, может, он знает какой-то способ. Может, он даст в долг под хороший процент — я бы отдал, когда получу наследство. Я пошёл к нему в комнату, но дверь оказалась заперта. Я постучал — никто не ответил. Я хотел уже уходить, но услышал шум. Из ванной.

— Какой шум?

— Упало что-то тяжёлое, с глухим звуком. — Аркаша закрыл глаза, словно пытался вытравить из памяти то, что услышал. — Я подошёл к двери ванной, хотел спросить, всё ли в порядке… но потом испугался и ушёл.

— Ты не заглянул внутрь?

— Нет. — Аркаша снова опустил голову. Теперь он говорил в свои колени, и слова его были невнятные, сбивчивые, полные отчаяния. — Я струсил… сначала подумал, что Виктор пьян, что он что-то уронил, и, если я войду, он разозлится, скажет что-нибудь обидное… а потом… потом закричала Маша. И я понял…

Инга смотрела на него, пытаясь заглянуть за ту грань, где заканчивается правда и начинается ложь. Его история объясняла, почему его видели рядом с местом убийства. Но не доказывала его невиновность. Он мог подсыпать яд в бокал Стеллы — незаметно, пока все подняли тост за здоровье хозяина. А потом задушить Виктора — или ударить его чем-то тяжёлым, пока тот раздевался перед душем. У него был мотив — деньги. И, хотя он оказался наркоманом и выглядел неважно, в моменты ясности он мог быть достаточно силён физически, ведь давно известно, что человек на адреналине способен на многое.

— Ты хорошо знал Стеллу? — спросила Инга. — Вы были близки?

Аркаша вздрогнул при этом имени, как от удара током.

— Стелла меня ненавидела. Она говорила, что я позор семьи. Что меня нужно сдать в лечебницу — навсегда, до конца моих дней. Она хотела, чтобы Степан вычеркнул меня из завещания.

— И Степан послушался?

— Не знаю. Аркаша поднял на неё мутные глаза — глаза человека, который уже видел дно и знает, что на дне темно. — Да теперь это и не важно, она мертва, и все подумают на меня…

— Поэтому ты спрятался в леднике?

— Я испугался. После того, как нашли Виктора, я понял, что меня обвинят. У меня в кармане — подозрительный пузырёк… я знаю, как это выглядит со стороны.