Николай Иванович

– Прибавят! – уверенно, хотя и с долей плохоскрываемой зависти, продолжает Милиционер.

– А вы-то как? – осведомляется Кондратьев, желаясгладить свою будущую удачу.

– Хорошо! – радостно и благодарно отзываетсяМилиционер. – Хватает!

– А супруга?

– В «Пятёрку» пошла, – счастливо захлёбываетсямилиционер. – Там акции сегодня сплошные! До часу вообще хорошо! Можно брать! Хорошо живём, ничего не скажешь. Всё берём, что хотим, яйца, сметану... Теперь вообще двое, хорошо. Прибавили... Хватает...

С Милиционером Кондратьев близко познакомился лет десять тому назад, а кажется ему, что это случилось очень давно. Вроде встретил он Милиционера ещё студентом, году в 58-м, осенью, на картошке, в одном убогом совхозе. Жили там голодно, но очень весело. Как-то в выходной раздобыли вина и разожгли за околицей костёр. Картошка, грибы, консервы... Разомлели, и потянуло, как в детстве, путешествовать. За ним увязался сокурсник Толян. Затемно забрели они бог знает куда и наткнулись на милицию. Ничего плохого они вроде не сделали, но были пьяны...

Милиционер привёл их в местное отделение. Был он совсем молодой, рыхлый белесый парень. Важно сидел за ободранным столом с висящей на соплях инвентарной биркой, обречённо смущающей засыпающего на ходу Кондратьева, и вёл допрос. Напряжённо хмурился, что-то записывая в протокол слюнявым химическим карандашом.

Сказать они ему ничего не смогли, поскольку никакими нужными сведениями не обладали, только мычали что-то маловразумительное. Милиционер же был трезв, но тоже безнадёжно косноязычен. Коронная фраза звучала жалобно: «Что же мне с вами делать, я прямо и не знаю. Документов у вас нет, и без головных уборов...»

Последний довод был сильным ходом. Кондратьев и Толян были без кепок, и милиционер не мог точно определить их положение в обществе. Ночью их отпустили...

Странное дело... Спустя столько лет, общаясь с Милиционером, Кондратьев томился, он не любил идиотов. Но какая-то неведомая сила заставляла его каждый раз отрабатывать этот номер, как ковёрного в цирке... Будто он опять заблудился и оказался в отделении без документов и, главное, без кепки.

Однажды Кондратьев был в тех краях и захотел найти место, где жили они, копая колхозную картошку, но ему сказали, что этой деревни давно нет, и теперь живут там одни московские дачники.

Здания института, старинного и в хорошем месте, куда Кондратьев поступил когда-то и которое служило прибежищем многим, далеко не худшим, но не сумевшим по неким причинам поступить в более престижные вузы, этого здания тоже давно не существует. Мужик с ведром и тряпкой прошёлся по дорогой земле великого города, чтобы освободить место для чего-то нового, более важного...

Но Кондратьев тогда поступил и тихо гордился этим. Он забыл про лень, да и всё у него оказалось в полном порядке – отца вообще никогда не было, а мать занимала так мало места в табели о рангах, что и в расчёт не принималась.

Кстати, незавидное семейное положение Кондратьеву тоже оказалось на руку. Его, как единственную материнскую опору, не послали отрабатывать студенческий трёхлетний оброк, а выведя на светлую дорогу жизни, сказали: «Иди ты, парень, на все четыре стороны...»

И он пошёл... После непродолжительных скитаний благополучно приплыл он в тихую, но не самую худшую гавань, где время от времени за весьма умеренный оклад-жалованье можно было, повесив пиджак на спинку стула, предаваться созерцанию природы в близлежащем парке культуры и отдыха.

Было бы неправильным утверждать, что Кондратьев не любил свою Гавань. Может, и любил... Да и вариантов было не так много. А манкировал он, просто бравируя тайной независимостью... Потому что большинство окружающих как раз демонстрировали необыкновенное трудовое рвение.

В мире Гавани нутром осознал он основной, всеобщий его закон: едва принявшись за дело, обязательно громко прокукарекай, как заполошный деревенский петух, чтобы все слышали. Но Кондратьеву кукарекать было почему-то очень смешно, да и лень... Он принимал эту суету как необходимый, но не пожизненный спектакль: поучаствует по мере сил и когда-нибудь тихо уйдёт в лабиринт любимых улиц.

Между тем на плохом счету он явно не был, и в партию его звали, и даже Органы им дружелюбно интересовались, только он никуда не пошёл. И ему казалось, что он их всех просто дразнит, как Колобок из детской сказки. И от этого ушёл, и от того... И ничего-то ему от них не надо, он вольный московский путешественник...

Кондратьев, уставший от Милиционера, сделал попытку встать и уйти, но Милиционер своей огромной ручищей удержал его:

– Сиди! Чего там!.. Скоро сломают нас, слыхал?

К 21 году сказали…

– Слыхал, – пробурчал Кондратьев. Он уже давнопереживал эту угрозу, мужик с ведром и тряпкой так и мерещился ему на каждом шагу.

– Чего хорошего-то? – хмуро спросил он у Милиционера.

– А дадут! Дурак! Больше дадут! Понял? И Милиционер показал руками, как много дадут.

– Мне больше не надо. Мне тут хорошо.

– А нельзя тут! – сказал Милиционер оченьважно, с напором, как истинный государственник. – Тут большие дома будут строить! Как у трамвайной остановки, понял?

– Я пошёл! – мрачно сказал Кондратьев и решительно двинулся к асфальтовой дороге.

Уже много времени прошло с тех пор, как большой начальник, свежевымытый, с красиво уложенной причёской, рассказал с экрана телевизора про то, что дом Кондратьева будет снесён с лица земли.

Кондратьев сначала просто обомлел. Не поверил! Но потом, продираясь сквозь обманные сладкие слова, понял: его старенькая обихоженная двушка, его зелёный двор, соседи, его мир, всё обречено…

Тайно обдумывал он способы защиты, потому что смириться было невозможно! Смирение было смертью! И Смерть стала являться ему в бессонные ночи в образе благоухающего большого начальника. Кондратьев с ним разговаривал. Жаловался. Взывал!

Он говорил, что до сих пор так и не смог стать хроническим, как обещал Михаил Иванович… Сломают последний его дом, и не останется от него ни единой приметы на этой земле.

Где же Бог? Бога долго не было, он оставался разве что у Фроси на иконе, и во время его отсутствия, говорили, всё стало дозволено. А сегодня? Бог, он же везде, все только о нём и говорят, он есть… А выходит, дозволено ещё больше, чем раньше…

Сам он, Кондратьев, грешник, конечно, но, по крайней мере, честный. Над ним всю жизнь из-за этого посмеивались. С раннего детства. Вспоминается по мелочам... Однажды мать принесла из санчасти неновую простыню с чёрным штампиком метки. Господи! Как он тайно и долго страдал и трусил, не спал ночами… Ждал кары, земной и небесной… Пронесло…

Кондратьев постоянно слушал радио и был, как говорится, в курсе мировых событий. Они, эти события, уже не так сильно его и задевали. Задели недавно армяне. В таинственной стране Карабах. Те, которые, покидая этот Карабах, оказывается, сжигали свои собственные дома.

Он прямо ощутил этот южный каменный жар в дымке далёкого армянского селения, ясно увидел эти дома, полные простой правильной жизни и скарба. Армяне, думал он, народ работящий, не бедный, домовитый. Всё нажито, устроено, всё к месту. И вот… Руки, небось, дрожали… Керосин! Подносили спичку, поджигали… Нет, невозможно! Но выхода нет! Он мучительно представлял себя на их месте, себя, стоящего перед таким страшным решением.

Всю ночь Кондратьев мучился от бессонницы, бегал то и дело в туалет, а под утро канул в сон, как в глубокий чёрный колодец. И опять пришёл к нему во сне главный начальник с красивой причёской и маленьким злым ртом на холёном лице. Едва приоткрывая этот свой жёсткий рот, как бы делая большое одолжение, монотонным ледяным голосом сказал, что должен немедленно, сей же час, снести Кондратьевский дом, потому что дом этот отвратительно, невыносимо, недопустимо... некрасивый.

Рядом с начальником стоял толстый кивающий милиционер и ещё тот самый мужик с ведром и тряпкой наготове. Милиционер успокаивал, всё повторяя: «Тебе прибавят! Прибавят!» Но Кондратьев его не слушал. В жутком отчаянии твёрдо решил он дом свой сейчас же, пока пожарная площадка занята чужой тупорылой машиной, СЖЕЧЬ!

Но вспомнил, что у его новой газовой плиты теперь автоматический поджиг, и поэтому в доме давно нет спичек. От этой подлой безысходности у него схватило сердце, Кондратьев стал задыхаться и

хотел уже позвать жену на помощь…

Но вместо жены вдруг появилась воспитательница Таисия Ивановна. Она, ободряюще выглянула из букваря, где мыла раму, сыграла на пианино два знакомых такта вступления и взмахнула правой рукой…

И Кондратьев понял, что спасён. Он моментально всё вспомнил, будто никакого ВРЕМЕНИ вообще не существовало, и громко запел благодарным, трогательным детским голосом:

Покоряя просторные дали,

Мы вернёмся к родным берегам, Где любимый и ласковый Сталин Улыбнётся приветливо нам!

Взгляд из окна вагона поезда

«Какой же русский не любит быстрой езды?» Так воскликнул классик, чем застолбил навечно приоритет русских в скорости передвижения. Так ли это на самом деле?

Самые скоростные поезда, однако, бороздят не российские просторы. Скорость европейских поездов дальнего следования от 200 до 400 километров в час. Наши обычные поезда дальнего следования до этих скоростей сильно не дотягивают. Так что никто «косясь, не посторанивается» и дорогу не уступает.

Но дело в том, что из европейского поезда в окно ни черта не увидишь, всё заоконное проносится как одна линейная общность, никаких тебе красот. А у нас… «Всё гляжу, всё гляжу я в окошко вагонное, наглядеться никак не могу…»

Бывает, конечно, что «глаза бы мои не глядели», но сегодня не про это…

Есть вещи, не терпящие определённости. Вопрос, чем пахнет вокзал или поезд дальнего следования, разрешился неприятным словом «креозот». Слово отдавало больницей, химией, всем тем, что приближает к страшному. Сегодня я не чувствую этого запаха, с ним что-то сделали, убрали и тем самым отрезали меня от всего, что было связано с ним. И только насильственно разбуженное воображение может воскресить картинки божественно сладкой дорожной жизни. Вполне возможно, что виновник этого не злополучный креозот, а возраст. Ведь только молодость способна волноваться от вдруг показавшихся в вагонном окне проржавевших Доков на подъезде к Одессе. Только она способна волноваться долго и по нарастающей, начиная от последней станции Вознесенска, предчувствуя море в тумане раннего утра, в скрежете состава и в предвкушении вокзала и встречи. Волноваться, когда в клубке рельсов уже видишь обрывистый берег Лузановки и рыбаков, и сети, с трепещущими бычками и анчоусами. И уже представляешь, как вечером мимо дач будут ходить невидимые в темноте люди и громко зазывать, как у Катаева в «Парусе одиноком»: «Бычки! Бычки! Кому бычки!» И вот уже запах креозота напрочь перебит незабываемым запахом лузановской нежной волны. И уже не волнение, а безумное сердцебиение начиналось ещё в дороге от ласковых названий на зданиях приземистых южных вокзалов – Сухиничи, Конотоп... От жарких платформ с картошечкой и огурчиками, варенцом и семечками, от певучей мовы.

А вот ещё станции, про которые можно только спеть: «От их названий ласковых становится теплей». Белая Калитва, Ростов главный, Тоннельная... Этот поезд шёл в славный град Новороссийск... На какойто из станций, где стоянка была мизерная, народ выскочил, помню, из вагона и немедленно бултыхнулся в воды близлежащего не то озера, не то лимана. Стояла дикая жара. А вёз нас обыкновенный паровоз, и все мы, потные от вагонной духоты, были покрыты слоем угольной «пудры». Едва окунувшись в благодатные воды озера-лимана, все помчались обратно на призывный гудок паровоза. Трудно описать нас – купальщиков, разукрашенных потёками чёрной сажи... Смеялся весь поезд, скоро море, всё в радость...

А ехали мы тогда в Геленджик – я, два моих двоюродных брата и тётя. Пылало лето 1954 года, время большой смуты. Мне было 15 лет, а старшему брату, студенту, 18. Брат был в то лето влюблён, писал пылкие стихи и считался в своём студенческом кругу личностью незаурядной, как, впрочем, и его окружение само себя считало. А я только перешла в 10-й класс, и была ежечасно братом-поэтом подавляема за несоответствие.

В нашем купе на верхней полке пребывал ещё один человек, лет сорока, пожилой, по нашим понятиям. Человек этот загадочный почти не вылезал на волю, не пил, не ел, а всё читал какие-то пожелтевшие листочки.

– Он читает ноты, партитуру, – разведал мой гениальный брат. А тётю очень беспокоило упорно голодное существование нашего соседа, и она с помощью некоторых дамских ухищрений выманила-таки его из логова за стол. В общем, слово за слово, завязалась беседа, и брат вовлёк попутчика в обсуждение великих событий. Молодой пыл брата, его глобальные мысли, вместе с мыслями его студенческого круга, всё было выдано на-гора незнакомцу. Тот парировал уважительно, осторожно, но весомо. К сожалению, невозможно сегодня пересказать содержание этого эпохального разговора, разговора между будущим уважаемым учёным и уже состоявшимся человеком искусства уходящих лет. Я слушала их, затаив дыхание, слов у меня никаких не было, одни чувства... И все эти чувства были написаны на моём чумазом лице. Впрочем, мы уже знали, как зовут нашего соседа, знали, что он бывший солист Большого театра и теперь едет в Краснодар, чтобы спеть в оперном театре партию Радамеса в опере «Аида». Я была совершенно подавлена, вот какой человек запросто беседует с нами. А он вдруг возьми да и скажи: «Знаете, петь я буду послезавтра, спектакль будет транслироваться по радио на весь Краснодарский край (он назвал время). Так вот, своё выступление я посвящаю, – тут он совершенно серьёзно посмотрел на меня, – посвящаю вашей девочке. Слушайте меня в своём Геленджике!»

Он сошёл с поезда ранним утром, все ещё спали. Уходя, абсолютно отцовским жестом он поправил простыню, которой я была укрыта. Всё же мне было уже 15 лет, и спящей, конечно, я притворялась, потому что нельзя же спать, когда от тебя навсегда уходит любимый человек. И совершенно, совершенно неважно, что любви моей было меньше суток отроду.

Да! Я слушала «Аиду», сидя у репродуктора, прикреплённого к столбу в Геленджикском парке, слушала вместе с тётей, двумя братьями и целой толпой отдыхающих. Но они-то были там абсолютно ни при чём...

2017 г.

Мебиус

«Время – всего лишь воздух»,Что веет между нами,Всего лишь облака, ведомые ветрами,Всего лишь только пыль, в которой прах,Всего лишь эхо где-нибудь в горах.…Быть может, это боль, придёт и отболит,Быть может, просто моль, вспорхнёт и улетит,Кометы звёздный хвост, убийственный дурман…Ответ, быть может, прост – оно обман... обман.

Это мой давнишний слабенький стишок… Но суть его осталась для меня неизменной. Время обманчиво. Цифры пугают, но ведь страх даты – это страх несоответствия времени и величины человеческой жизни. А на самом деле...

«Наше всё», А. С. Пушкин, родился в 1799 году. Едва успел А. С. помянуть в «Онегине» начинающего экономиста Адама Смита, как другой экономист по имени Карл Маркс, родившийся всего через 19 лет после Пушкина, уже тут как тут. А в 1848 году (если бы не дуэль, Пушкину было бы каких-то 47 лет!) уже издан «Манифест коммунистической партии», и призрак Коммунизма уверенно бродит по Европе.

А в 1867 году написан «Капитал», и дело пошло... И всё это всего лишь через 30 лет после смерти 37-летнего Пушкина...

У нас в диване хранится «раритет». Когда я чтонибудь ищу, «раритет» обязательно попадётся мне под руку. И я обязательно накину его на плечи и даже подойду к зеркалу... Условно я называю его тальмой, но знаю, что это никакая не тальма, скорее это пелерина. Шёлк, кружева. гофре... Маленький стоячий воротничок и клеймо. В ту пору хорошие вещи клеймили. Сегодня говорят – лейбл.

Вещь эта осталась от бабушки мужа, Федосьи Васильевны Волковой. А вот и сама бабушка, да не одна, а с дедом, Миаилом Филипповичем, на фотографии. На твёрдом, фирменном картоне. Сделана, наверно, сразу после свадьбы. М. Ф. – красавец, эдакий купец-удалец! Ф. В., пожалуй, не дотягивает. Больно большеголовая, но свеженькая, молоденькая...

Внизу вязью написано: «г. Москва, Ю. Мебиус, основано в 1850 году. Кузнецкий Мост. Дом Князя Гагарина. Телефон номер 600. Негативы сохраняются для дальнейших заказов и для увеличения».

Я ношу обручальное кольцо Ф. В., венчальное, внутри выгравирована надпись: «Михаил, 1889 год».

А через каких-то 11 лет, всего лишь через 11 лет, в фотоателье «Мебиус» на Кузнецком Мосту был сделан снимок другого человека, его звали В. И. Ульянов, то есть Ленин.

В Москве было тогда 45 фотоателье. Но родные посоветовали ему именно это, поскольку фирма считалась солидной, и Ульяновы сами пользовались её услугами. Оказывается, будучи в Уфе, при расставании с ссыльными друзьями он пообещал товарищам Ивану Проминскому и Оскару Энгберту прислать на память фотокарточку. Обещание своё сразу же и выполнил (вот такой обязательный!). Снимки ушли в Шушенское...

Что же это за дом Князя Гагарина на Кузнецком

Мосту, 19.

Небольшая справочка...

Доходный дом c магазинами князя

А. Г. Гагарина – историческое доходное здание торгового назначения, расположено в Москве на улице Кузнецкий Мост.

Построено в конце XIX века в две очереди по проекту архитектора Клейна. В доме находятся палаты XVIII – начала XIX века. Здание является объектом культурного наследия.

И далее...

В. И. Ленин. 1900 г.

Снимок сделан в фотоателье «Мебиус»

В 1888 году в новом здании разместился филиал универсальной торговой фирмы «Мюр и Мерилиз», частым покупателем которого был никто иной, как А. П. Чехов.

Чехов, между прочим, всегда проявлял необыкновенное внимание к дамской моде. Он не просто следил – он собирал модные картинки, выкройки для сестры. Из переписки: «Напиши: присылать ли тебе моды и выкройки из "Нивы", или только сохранять их, или бросать?» (П. 8, 44. 23 января 1899 г.), «Моды пришлю» (П. 8, 74. 4 февраля 1899 г.), «"Парижские моды" при "Ниве" целы, я привезу их» (П. 11, 230. 29 июня 1903 г.). Заметьте, «Парижские моды» он предназначал не жене – сестре. И не только потому, что та умела шить, просто он был уверен во вкусе Ольги Леонардовны: «Раневскую играть нетрудно, – пишет он, – надо придумать улыбку и манеру смеяться, надо уметь одеться. Ну да всё ты сумеешь» (1903 г.).

Так что одновременно с бабушкой Федосьей и дедушкой Михаилом Филипповичем в дом по адресу Кузнецкий Мост, 19 приходил и ссыльный Вл. Ульянов, и изящный Антон Павлович Чехов, по рассказам которого можно проследить весь путь женской моды конца XIX – начала ХХ века.

В рассказе «Женский тост» (1885 г.) читаем: «А вы, юмористы-прозаики, неужели не согласитесь с тем, что ваши рассказы утеряли бы девять десятых своей смехотворности, если бы в них отсутствовала женщина? Не самые ли лучшие те анекдоты, соль которых прячется в длинных шлейфах и турнюрах?»

Я вот думаю, ведь они (Ульянов и Чехов) могли бы и встретиться в тот день 1900 года. Первый, предположим, идёт фотографироваться, а Антон Павлович как раз за выкройками для Марии Павловны. Ленин-то уж как-нибудь Чехова бы узнал. Да что там узнал! Он наверняка уже прочитал нашумевший рассказ «В овраге». Он мог подойти к А. П. и что-то сказать по поводу рассказа, выразить своё восхищение. Или по поводу нарождающейся сельской буржуазии, а? Он, помнится, даже статью написал о двух путях развития... И как бы Чехов реагировал? Интересно... Жаль, не случилось, а ведь наверняка были рядом.

Если Антон Павлович бывал в будущем Пассаже на предмет изучения дамских туалетов, то Лев Николаевич Толстой сделал у Мебиуса свою последнюю фотографию в 1910 году. А с Чеховым, как мы знаем, он встречался, правда, не у Мебиуса.

А вот Федосья Васильевна с Михаилом Филипповичем, им что Ульянов, что Чехов бы встретились, всё до лампочки.

Мещане, они мещане и были. Михаил Филиппович, скорее, мог быть для Антона Павловича прототипом какого-нибудь своего героя. Взять хотя бы его манеру выливать ночной горшок из окна, когда кто-нибудь мимо его дома проходил. Федосья Васильевна ему иногда пеняла, на что он обычно отвечал: «А пусть они мимо моего дома не ходят».

С Лениным Михаил Филиппович непосредственно не встретился, но благодаря будущему вождю дома своего он лишился. Да хорошо хоть только дома, а не жизни... Всё же он родня моим детям, как ни крути...

Что же касается встречи с Львом Николаевичем Толстым, когда тот сделал свою последнюю у Мебиуса фотографию... Знаете, я этой встречи и врагу бы не пожелала. Я часто вспоминаю рассказ незабвенной Тэффи. Она, будучи подростком, мечтала увидеться с гением. Было очень страшно... Исподволь узнавала, где Толстой живёт. Говорили разное – то, что в Хамовниках, то, что будто уехал из Москвы, то, что на днях уезжает.

Купила портрет. Стала обдумывать, что сказать. Боялась – не заплакать бы. От домашних своё намерение скрывала.

Наконец решилась. Приехали какие-то родственники, в доме поднялась суетня – время удобное. Сказала старой няньке, чтобы проводила «к подруге за уроками», и пошла.

Дальше по тексту...

«Толстой был дома. Те несколько минут, которые пришлось прождать в передней, были слишком коротки, чтобы я успела удрать, да и перед нянькой было неловко.

Помню, мимо меня прошла полная барышня, что-то напевая. Это меня окончательно смутило. Идёт так просто, да ещё напевает и не боится. Я думала, что в доме Толстого все ходят на цыпочках и говорят шёпотом.