«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора

Интересно отметить социологический парадокс. Из выпускников Третьей классической гимназии, ставших знаменитыми деятелями науки и культуры, собственно филологов и историков оказалось почти вдвое меньше, чем «естественников»: медиков, физиков, математиков и инженеров (16 против 31), что, безусловно, свидетельствует не только о высоком уровне преподавания точных наук, но и о нежелании большинства выпускников продолжить специализироваться в классическом образовании.

Ретроспективные оценки системы воспитания в гимназии и отзывы о ее педагогах были неоднозначны. Но оценка качества образования в целом была высокой. Приведем замечание беспристрастного и авторитетного «судьи», А. Ф. Кони:

Хотя я не принадлежал к воспитанникам III-й гимназии <…>, но, в качестве петербургского старожила, был всегда исполнен особого уважения именно к III-й гимназии. Она всем казалась самою серьезною по направлению и, вместе с тем, самою трудною, так как в ней, кроме латинского языка, обязательного для всех гимназий Уваровского типа, было широко поставлено преподавание греческого языка. Житейские встречи с бывшими ее воспитанниками подтверждали основательность даваемого ею образования. <…> Несмотря на ее классический характер, из нее выходили на арену высшего образования люди разнообразных в будущем профессий. Между ними оказались медики, математики и естествоиспытатели, хотя все-таки преимущественно юристы, приученные классиками и их языком к ясному, точному и сжатому выражению своих мыслей, что столь необходимо для деятельности, в которой живое слово играет такую роль, – выходили педагоги, как носители и развиватели приемов, завещанных III-й гимназией – выходили представители искусства, так тесно связанного в своих источниках с античным миром695.

Если же обратиться к воспоминаниям известных выпускников, то и те из них, кто отрицал систему классического образования, в целом положительно оценивали плоды обучения в этой гимназии.

Вот какую оценку образованию в своей alma mater дал В. А. Оппель, знаменитый профессор медицины, хирург и основатель отечественной эндокринологии. Он был младше Мережковского, но учился по той же классической системе и у тех же учителей:

Если я спрошу себя, питаю ли я к классическому образованию какую-нибудь привязанность, то спокойно отвечу: никакой. Это не значит, что в моей памяти нет места для приятных, радостных воспоминаний. Это не значит, что я отрицательно отношусь ко всем педагогам, которые меня обучали «классическим» предметам. <…> Среди моих воспоминаний много отрадного. Я благодарен гимназии, что она меня все-таки научила учиться, научила и мыслить, но ко всей системе классического образования в той постановке, которая существовала с тяжелой руки графа Толстого, я до сих пор не питаю ничего, кроме ненависти.

И далее он так завершает свои воспоминания:

3‑я С.-Петербургская классическая гимназия <…>, благодаря умелому подбору умных преподавателей, давала чуть не лучшее образование и давала учеников, которые, после окончания гимназии, умели мыслить и работать. Гимназия многим сохранила самое ценное в деятельности человека – уменье мыслить. При том гнете, который существовал, это было главным. Главное гимназия сделала696.

Приведем еще свидетельство историка, то есть представителя «филологического направления», В. О. Страховича. Говоря о бытовавшем негативном отношении к классическому образованию среди учеников гимназии, он признается:

В этом отношении я представляю исключение, так как у меня нет недоброго чувства к моей тогдашней alma mater. Объясняю это <…>: во-первых – хорошими традициями гимназии, а во-вторых – хорошим составом преподавателей. Если отделить высшую политику и циркулярные предписания министерства, нивелирующие гимназии всей России <…>, то можно положительно сказать, что учебное и воспитательное дело обстояло в ней много лучше и гуманнее, чем можно было ожидать при существовавших условиях. Учебное дело, правильнее, учеба была поставлена хорошо <…>. Каждый педагог учил в меру своих сил и приобретенных знаний, но ни один из них никогда не пытался, хотя бы намеком, повлиять на наши политические и общественные взгляды. <…> В дисциплине не было ни чрезмерной строгости, ни боязливых поблажек, доводящих нередко до распущенности. И вот этот «умеренный режим» я ставлю за счет директора В. Хр. Лемониуса. Очевидно, такой порядок был им заведен за много лет назад, во дни его директорской молодости, совпадавшей с началом эпохи великих реформ, и таковым держался, по инерции, до наших дней697.

Эти объективные и взвешенные суждения о гимназии (и о директоре) расходятся с приведенными выше негативными характеристиками, данными Мережковским. Можно предположить, что определенную роль здесь сыграли воспоминания первых лет обучения, которые оставили тяжелый след в памяти не только Мережковского. Позитивные же воспоминания о старших классах не встраивались в общий дискурс, в ту дихотомическую структуру поэмы, о которой мы говорили выше. Что же касается «Автобиографической заметки», то в ней Мережковский явно ориентируется на художественно деформированную картину гимназического обучения, которая нарисована в поэме, отчасти вследствие понятной амнезии, отчасти сознательно «следуя символическому принципу жизнетворчества и реализуя собственный тезис о том, что лучшая из автобиографий – произведения писателя»698.

Действительно, судя по воспоминаниям гимназистов, обучение в младших классах было намного тяжелее, чем в старших. Перегруженность школьной программы влекла переутомление учеников, поскольку при новой системе именно на младшие классы приходилась огромная языковая нагрузка по древним языкам. В первый класс поступали уже подготовленные домашним образованием мальчики, умевшие писать и читать, знавшие азы арифметики, читавшие (а иногда и говорившие) на одном или двух иностранных языках. Но груз механического заучивания слов и грамматических правил мертвых языков и чрезвычайно высокие требования, предъявляемые к гимназистам Третьей гимназии, – все это для многих оказалось непосильным. На младшие классы, кроме того, падало изучение грамматик русского, старославянского и новых языков. Нельзя не учитывать и стресс от новой обстановки казенного заведения, от общения со множеством разношерстных одноклассников и от дисциплинарных требований (например, неукоснительного ношения формы везде, кроме дома), казавшихся казарменно суровыми после домашнего воспитания.

Следует также учесть, что в Третьей гимназии, по традиции, уроки начинались раньше, чем в других гимназиях Петербурга, не с девяти, а с половины девятого, то есть примерно половину учебного года (поздней осенью и зимой) в суровом петербургском климате ученики приходили в школу до рассвета. И первыми уроками в эти темные часы были именно древние языки, что не могло не влиять на психику ребенка.

Вот как вспоминал об этом знаменитый медик, основоположник учения об инфекционных заболеваниях Н. Я. Чистович699:

В воспоминаниях моих первые годы гимназии оставили тяжелое впечатление. Это был период утрированного классицизма, видевшего задачей преподавания не усвоение миросозерцания классических авторов, а исключительно изучение самых языков, тонкостей их грамматики. <…> Мы усвоили грамматику этих языков так, что могли хорошо переводить не только с латинского и греческого на русский, но и обратно. Ценой невероятных усилий мы овладевали этими мертвыми языками, свободно читали классических авторов, но, к сожалению, нас очень мало знакомили с духом читаемых произведений <…>. Первые годы гимназии были почти сплошною зубрежью: зубрили латинские слова и грамматику, зубрили по-гречески, по-немецки, по-французски. Зубрили и географию. И так шли первые пять лет: утром отсиживали 5 часов на уроках, вечером должны были готовить уроки по 5 предметам, и так изо дня в день. Эта монотонность детской жизни и непрерывный труд были так нелепы и противоестественны, что, я помню, мой брат Алексей говорил, что завидует собакам, что они свободно бегают, а он вынужден сидеть весь день. Требования были так велики, что большая часть воспитанников не доходила до конца курса. Из моего первого класса до конца курса, не оставаясь на второй год, дошло только двое <…>. Это непрерывное сиденье над ничего не говорящими сердцу древними языками и вся бездушная система Толстовской школы вела к тому, что у воспитанников гимназии назревало отрицательное отношение к ней, у некоторых доходившее почти до ненависти. <…> И, действительно, <…> первые пять классов гимназии были сплошным страданием700.

В одной из черновых школьных тетрадей Мережковского сохранилось расписание уроков за пятый класс, которое подтверждает мемуарные свидетельства Чистовича. Правда, древние языки в пятом классе уже не являли собой одну ничем не одухотворенную грамматику701, но при разборе и чтении античных авторов акцент все равно делался на грамматику и синтаксис. В расписании они поставлены первыми уроками четыре дня в неделю.

Понедельник

Латынь – Саллюстий

Математика – алгебра

Греческий – Киропедия

История

Французский – перевод с французского

Вторник

Греческий – Киропедия

Латынь – Овидий

Русский

Математика – геометрия

Закон Божий

Среда

Немецкий – перевод с немецкого

Греческий – грамматика (тетрадь)

Французский – грамматика, перевод с русского

Латынь – грамматика

Математика – алгебра

Четверг

Греческий – Киропедия

Немецкий – перевод с русского

Латынь – Саллюстий

Французский – грамматика

Русский

Пятница

Греческий – Киропедия

Латынь – Овидий

Русский

Математика – геометрия

Закон Божий

Суббота

Немецкий – готика

Греческий – грамматика (тетрадь)

История

Латынь – грамматика702

Таким образом, уроки по древним языкам были каждый день: по 6 часов латыни и по 6 часов греческого в неделю, из которых по 2 часа выделялось на грамматику, а 4 часа на чтение и разбор текста.

На уроках греческого 4 часа переводили и разбирали «Киропедию» Ксенофонта. Судя по программе преподавания греческого языка703, речь идет о чтении и разборе пятой книги. Однако в той же тетради Мережковского за пятый класс, среди черновиков домашних заданий, имеется много разрозненных страниц переводов из других книг «Киропедии» (например, третьей)704. На уроках латыни – 2 часа читали и разбирали «Югуртинскую войну» («Bellum Iugurthinum») Гая Саллюстия705 и 2 часа Овидия; в черновом варианте программы по латыни пояснялось:

Чтение «Метаморфоз» Овидия из VI книги с 176–318 стих (Niobe) с предварительными сведениями о жизни <и> произведениях Овидия и главнейшие правила латинской просодии706.

Специально не останавливаясь на других предметах за пятый класс, продолжим цитату Чистовича:

Оживать мы стали лишь с 6‑го класса, когда между преподавателями стали попадаться истинные педагоги. О них считаю своим долгом сказать несколько слов707.

Именно «истинные педагоги» остались в памяти многих учеников. В их оценке мемуаристы проявляли редкое единодушие. Впрочем, они, как правило, сходились и в оценке плохих учителей.

Портреты учителей даны во второй песне поэмы. Следуя в комментаторских заметках за текстом «Старинных октав», отметим сначала несколько реалий, требующих комментария в первой песне, где речь идет именно о младших годах обучения.

Младшие классы

Стихи, посвященные гимназическим занятиям, появляются в конце первой песни:

LXXXVIIСтучится дождь однообразно в стекла.К экзаменам готовлюсь я давно,Зевая, год рожденья ФемистоклаТвержу уныло и смотрю в окно:В грязи шагая, охтинка промокла…И сердце скукой мертвою полно.Решить не в силах трудную задачу,Над грифельной доской едва не плачу.(II, 36)

Можно было бы предположить, что здесь речь идет о подготовке к экзаменам для поступления в гимназию, так как следом идет строфа:

LXXXVIIIНо вот пришел великий грозный час:Вступая в храм классической науки,Чтобы держать экзамен в первый класс, —Я полон дикой робости и муки.Смотрю в тетрадь, не подымая глаз,Лицо в чернилах у меня и руки,И под диктовку в слове «осенять»Не знаю, что поставить – е иль ѣ.(II, 37)

Однако две эти строфы хронологически не связаны между собой. Биография Фемистокла, даты жизни которого герой «уныло» зубрит, не имеет отношения к вступительному экзамену. Скорее всего, речь идет о подготовке к экзамену по истории Древней Греции, которую изучали в общем курсе истории в третьем классе708. Трудная задача, вероятно, относится к алгебре, которую, как мы указывали ранее, так же как и историю, начали изучать в том же третьем классе.

Что же касается вступительных экзаменов, то их Дмитрий держал 1 августа 1875 года: этим числом подписано прошение отца, С. И. Мережковского, на имя директора гимназии В. Х. Лемониуса о приеме его «сына Дмитрия» «в вверенную Вам гимназию»709. Дмитрий сдавал (как и все поступающие в первый класс) Закон Божий, русский язык и арифметику. В процитированной выше строфе речь идет о диктанте (письменном экзамене) по русскому языку. Будущий поэт не продемонстрировал особой грамотности, получив по русскому тройку с минусом. В журнале под заглавием «Экзаменационные отметки за 1874–1875 гг.» в списке «вновь поступивших» имеется запись: «Мережковский Дмитрий 10 л<ет>. Закон Божий – 5, Русский – 3–, Математика – 4»710.

Заметим кстати, что в сохранившихся письменных работах Мережковского, гимназиста младших классов711, большое количество ошибок именно на написание «е» и «ѣ».

Итак, в первой песне всплывают воспоминания о поступлении в гимназию, о младших классах, о казенной обстановке, скуке и бессмысленности «свирепого» классического образования:

LXXXIXЯ помню место на второй скамейке,Под картою Австралии, для книгМой пыльный ящик, карандаш, линейки,Казенной формы узкий воротник,Мучительный для детской тонкой шейки.Спряжение глаголов я постигС большим трудом; и вот я – в новом мире,Где божество – директор в вицмундире.XCОт слез дрожал неверный голосок,Когда твердил я: lupus… conspicavit…In rupe pascebatur… и не могПрипомнить дальше; единицу ставитМне золотушный немец-педагог.Томительная скука сердце давит:Потратили мы чуть не целый год,Чтобы понять отличье quin и quod;XCIА говорить по-русски не умели.И, в сокровенный смысл частицы utСтараясь вникнуть, с каждым днем глупели.Гимнастика ума – полезный труд,Направленный к одной великой цели:Нам выправку казенную дадутДля русского чиновничьего строя,Бумаг, служебных дел и геморроя.XCIIТак укрощали в молодых сердцахВольнолюбивых мыслей дух зловредный;Теперь уже о девственных лесах,О странствиях далеких мальчик бедныйНе помышлял: потухла жизнь в очах.В мундир затянут, худенький и бледный,По петербургской слякоти пешкомЯ возвращался в наш холодный дом.(II, 37–38)

Некоторые детали в приведенных строфах требуют реального комментария. Безусловно, в них речь идет о младших классах, когда изучались части речи и грамматические правила употребления и различения латинских союзов, местоимений и частиц712. Точную отсылку на время действия дает строфа XC, в которой герой вспоминает ответ на уроке латыни.

Фраза «Lupus conspicavit… In rupe pascebatur» («Волк заметив… на скале пасшуюся», лат.) является неточным переложением начала прозаического пересказа на латинский язык басни Эзопа «Волк и Коза» («Lupus et capra»): «Lupus, capram conspicatus est, quae in rupe pascebatur» (у Мережковского пропущены три слова и ради рифмы искажено окончание глагола – conspicavit вместо conspicatus). Этот текст из «Хрестоматии при грамматике Кюнера»713 заучивался по программе латинского языка во втором полугодии второго класса714.

Что же касается латиниста («золотушный немец-педагог»), поставившего герою единицу, то, по всей видимости, речь идет об Александре Андреевиче Кеммерлинге (1852–1916)715, преподавателе древних языков (с 1876 года) в младших классах. Он преподавал в гимназии латынь и греческий (с первого по третий класс): его подпись стоит на экзаменационном листе у Мережковского-третьеклассника716. Бывшие ученики гимназии вспоминали, какой ужас он вызывал у них и как «свирепо» ставил нули и единицы:

Это было что-то небольшое, невзрачное, что-то шершавое и лохматое, украшенное малинового цвета носом и очками. Его уроки <…> были самыми ранними уроками. В зимнее время в эти часы полутьма. В классе зажжены керосиновые лампы, свисающие с потолка, с абажурами. Гимназисты полусонные, напуганные, не шумят, а только шепчутся717.

Кеммерлинг относился к типу «мучителей-педантов», которых в Третьей гимназии среди педагогов, к счастью, было немного:

Он <…> был слегка кривобок, лицо у него было красноватое, несколько напоминавшее куафюрою и обликом очень искаженный портрет Пушкина, с золотыми очками на носу. Говорил он по-русски <…> с некоторым немецким акцентом. Тиранил он учеников ужасно.<…> Когда он входил в класс, большинство воспитанников находилось в лихорадочном состоянии. Медленно разгибал он журнал, как-то угрожающе ударял по кафедре большим перстнем с вензелем, медленно клал на кафедру золотые часы, открывал их и произносил такую страшную фразу: «Кто, по произнесении мною русского текста, будучи вызван, будет медлить более одной минуты, получит единицу, кто сделает ошибку против синтаксиса, получит единицу, кто сделает ошибку против грамматики, получит нуль». После такого вступления он брал немецкую книгу, из которой делал сам тут же перевод фразы на русский язык. Фразы были тяжелые, удобопонятные лишь для тех, кто освоился с его своеобразным языком. Произносилась фраза, вроде следующей: «Ведь известно, что в древнем Вавилоне сложенные из кирпича стены были столь широки, что две расскакавшиеся квадриги навстречу друг другу могли проехать, не задев одна другую концом оси»718. Затем он вел пером по списку учеников, положительно замиравших от чаяния грядущих зол. <…> Вызывался один, другой, третий ученик. Поочередно они вставали, лепетали слова, судорожно пытались справиться с фразою, под страшным взором Кеммерлинга, и гибли, гибли, – получая единицы и нули. Как жестоко суров был он в отношении баллов, видно из такой справки: из 30 воспитанников V класса к концу учебного года 22 имели неудовлетворительные отметки по латыни и обречены были или оставаться на второй год, или держать осенью переэкзаменовку719.

Приведем характеристику этого педагога из мемуаров уже цитировавшегося выше В. О. Страховича:

Это был не умный и неуравновешенный человек, которого и близко к детям подпускать было нельзя, а между тем он более десятка лет был преподавателем и классным наставником именно младших классов. <…> Кеммерлинга можно было перевести в старшие или хотя бы в средние классы, если казалось жестоким удалить его вовсе из гимназии, что он вполне заслуживал. <…> Старшие ученики сумели бы постоять за себя; но малыши, отданные ему под руководство, ничего не могли предпринять, кроме слез, молитв и постоянного трепета перед грядущим классным наставником. Кеммерлинг не щадил ни самолюбия, ни человеческого достоинства ребятишек, был придирчив и жесток. Он пугал ребят своим страшным криком, обращавшимся на высоких нотах в визг, своим багровым от крика, прыщеватым лицом, своими угрозами и наказаниями720.

У Кеммерлинга Мережковский по латыни имел в среднем четверку, то есть учился хорошо и старательно, описанная в поэме сцена вряд ли имела к нему отношение. Скорее всего, он воспроизводил одну из типичных ситуаций на уроке древних языков в младшем классе, которая навеки запала в его душу.

Можно попытаться прокомментировать и идущие следом октавы поэмы, также имеющие отношение к гимназии: в них рисуется подготовка домашнего задания или, скорее, подготовка к экзамену и вновь недобрым словом помянуты гимназия и учителя:

XCIVВ тот час, как темной грифельной доскиИ словарей коснулся луч последнийТуманного заката, и тоскиНапев был полон в комнате соседнейСтарухи няни, штопавшей чулки, —Далекий шум послышался в передней…Мне было скучно, и на груды книгЯ головой усталою поник…XCVВдруг голос мамы, шорох платья милый,Ее шагов знакомый легкий звук…Я побледнел и алгебры постылойУчебник на пол выронил из рук.Не от любви с неудержимой силойЗабилось сердце, – это был испуг;Я в классицизме, в мертвом книжном хламеТак одичал, что позабыл о мамеXCVIЗа год разлуки: как угрюмый зверь,Со злобою смотрел на злые лицаУчителей; казалася теперьМне падежей неправильных таблицаВажней любви… От матери за дверьЯ спрятался; как пойманная птица,Дрожал в углу, безмолвие храня, —И вдруг она увидела меня…XCVIIНо я уж сам к ней бросился в объятья,Про все забыв, – сестер не слышал крикИ не видал, как прибежали братья,Закрыв глаза, к ее груди приник…(II, 38–39)

Скорее всего, эта драматическая встреча произошла в конце обучения Мережковского в 4‑м классе. Именно весь 1878/1879 учебный год он не видел матери. С лета 1878 по лето 1879 года отец по долгу службы жил в Ливадии вместе с женой, которую всегда брал с собой в длительные командировки721. Судя по датам в формулярном списке, С. И. Мережковский вернулся на службу в Петербург в начале июня 1879 года, а до середины июня в гимназии шли экзамены722. Кстати, на устном и письменном экзаменах по «алгебре постылой» за четвертый класс Дмитрий получил четверки.

На этом кончаются упоминания гимназии в первой песне поэмы. Приведем отметки Мережковского за четыре первых года обучения (первую половину гимназического курса), которые выводились по пятибалльной системе, но с добавочными дробями, указывающими на более высокую оценку знаний, чем выставленный балл. За первый (1875/1876 учебный год) и четвертый классы (1878/1879 учебный год) сохранились отметки по успеваемости за год, а также на экзаменах и общие; за второй и третий классы (1876/1877 и 1877/1878 учебный год) – только суммарные отметки.

1‑й класс723

Закон Божий 5

Русский 3

Латынь 4

Математика 4

Геогр. 4

2‑й класс724

Закон Божий 5

Русск. 3

Латынь 4

Матем. 3

Геогр. 4

Франц. 4

Нем. 3

3‑й класс725

Закон Божий 5

Русск. 4

Латынь726 4

Греч. 3

Математ. 3

История 3

Геогр. 4

Франц. 4

Нем. 3

4‑й класс727

Закон Божий 5

Русск. 4

Латынь 4

Греч. 4

Мат. 4

Истор. 4

Геогр. 3

Франц. 4

Нем. 5

Закон Божий: За год 3⅓; Экз. 5; Общая 5; Педагог Ветвеницкий

Русск. язык: За год 3; Экз. письм. 4; Экз. уст. 4; Общая 4

<Педагог не вписан. – К. К.>

Латынь: За год 3¼; Экз. письм. 4–; Экз. уст. 5; Общая 4

Педагог Кесслер

Греческий: За год 3; Экз. письм. 3; Экз. уст. 4; Общая 4

Педагог Бюриг728

Математика: За год 3¾; Экз. письм. 4; Экз. уст. 4; Общая 4

Педагог Семенников

География: За год 3; Экз. 3; Общая 3; <Педагог не вписан. – К. К.>

Средние и старшие классы

Во второй песне «Старинных октав» гимназические занятия впервые появляются в стихах, по поводу которых следует сделать небольшую ремарку.

Отец любил детей, но издали:Он каждую субботу педантично,Просматривая баллы, за нулиНотации читать умел отлично.(II, 48)

Эти стихи получили художественное толкование в книге Ю. В. Зобнина, увидевшего в них проявление особой заботы отца об успехах сыновей. Отец, по мнению исследователя, входит «во все подробности <…> детского труда»; «пространно обсуждая успехи и неудачи <…>, он прозорливо угадывает личные пристрастия и склонности каждого, незаметно и заботливо направляя усилия в правильное русло»729. Однако, судя по контексту, автор хотел сказать этими стихами как раз противоположное: нотации за нули – тоскливый еженедельный ритуал, атрибут «унылой картины», олицетворение «немой скуки долгих вечеров», царящей в «мрачном и холодном доме» (см. предыдущие строфы XV и XVI). Заметим, кстати, что проверка отметок входила в формальные обязанности отца или опекуна воспитанников третьей гимназии: С. И. Мережковский, определяя сыновей в это учебное заведение, давал письменное обязательство не только «снабжать их формой, учебниками и вносить плату за обучение», но и «следить за процессом обучения»730. И в конце каждой недели инспектор раздавал ученикам «недельные ведомости с отметками, для предъявления родителям»731.

Братья

В сохранившемся плане второй песни поэмы имеется пункт: «Характеристика Саши, Сережи, Коли, Кости»732. Остановимся на трех первых братьях, обучавшихся в той же Третьей гимназии733. Двум из трех упомянутых братьев в поэме уделено по октаве, а третьему – две.

XVIIIС Сергеем мы ходили в тот же класс.Напоминая бойкую лисичку,Зрачки зеленоватых быстрых глазЛукаво щурить он имел привычку;Лицо в веснушках помню как сейчас,Пронырливый и острый носик; кличкуВсему давал он метко; был актерИ дипломат, насмешлив и хитер.(II, 48)

Сразу отметим неточность: Сергей Сергеевич Мережковский (1863–1930), будущий микробиолог и бактериолог, поступил в первый класс Третьей гимназии в 1873 году, то есть двумя годами ранее Дмитрия. Однако на следующий год, не будучи аттестован734, он остался на второй год во втором классе, и в четвертом классе снова был оставлен на второй год, получив двойки по русскому, латыни и греческому735. Далее его имя не встречается ни в «Журналах четвертных оценок», ни в «Экзаменационных списках и ведомостях». Видимо, из‑за неуспеваемости по древним языкам он перешел в другое учебное заведение.