Альянс отверженных

Третий – на правом колене. Еще детство. Ему было десять и он неуклюжий и вечно спотыкающийся гонял на велосипеде по двору. Велосипед был старый ржавый с погнутыми педалями. Он засмотрелся на соседскую девочку (та даже не взглянула на него) и врезался в бордюр. Колено разбил до крови и шрам остался на всю жизнь – круглый с неровными краями похожий на оспину. Мать тогда заливалась слезами мазала зеленкой дула на ранку. «Дэви ну как же так ты же покалечишься» – причитала она. А он стиснув зубы молчал. Уже тогда учился терпеть боль.

– Квазимодо – повторил он глядя в зеркало. В этот раз в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. – Только колокольни у тебя нет. И горба на спине не хватает. Хотя спина и так колесом.

Он не задерживался в зеркале но сейчас почему-то не мог отойти. Стоял как пригвожденный и разглядывал себя – складки кожи родимые пятна (одно на плече похожее на кляксу второе на бедре выпуклое и шершавое) вены проступающие сквозь истонченную кожу. Смотрел и думал: а чего ты ждал? Что после выхода из тюрьмы превратишься в красавца? Что диабет и двадцать лет за решеткой сделают тебя Аполлоном?

Он помнил себя молодым. Тогда все было точно так же. В двадцать лет – те же узкие плечи та же сутулость те же бледные водянистые глаза. Разве что морщин не было и кожа была более упругой. Но суть та же. Он родился некрасивым прожил жизнь некрасивым и умрет некрасивым. Так устроен мир.

Он женился поздно. Ему было тридцать семь ей – сорок. Разведенная три брака за плечами двое детей от разных мужей. Ее звали Ширли. Он познакомился с ней в придорожной столовой куда заезжал во время рейсов. Она работала там кассиршей – стояла за стойкой в заляпанном фартуке с бигуди в волосах и сигаретой за ухом. Она не была красивой. Лицо одутловатое с капиллярной сеткой на щеках (следствие пристрастия к джин-тонику) голос громкий резкий с хрипотцой. Но она заговорила с ним. Первая.

– Ты чего такой молчаливый водила? – спросила она подливая ему кофе.

Он растерялся. За свою жизнь он привык что женщины либо не замечают его либо смотрят с досадой если по какой-то причине вынуждены обратиться. А тут – живой интерес. Или не интерес а просто скука. Но он принял это за интерес.

Она старше его на три года. Три брака и все неудачные. Первый муж пил и бил ее второй оказался мошенником и сбежал с ее сбережениями третий просто исчез однажды оставив записку: «Не ищи». Двое детей – сын от первого брака и дочь от второго оба уже взрослые не поддерживали с матерью связи. Она жила одна в съемной квартире и работала на двух работах. Она была сломленной уставшей циничной но Дэвид видел в ней родственную душу. Или просто боялся одиночества.

Они начали встречаться. Вернее он приходил в столовую когда бывал в городе садился за ее стойку и слушал как она жалуется на жизнь. Она курила одну за одной стряхивая пепел прямо в блюдце и говорила говорила – о начальнике-козле о маленькой зарплате о том как ее не ценят. Он слушал и кивал. Ему нравилось ее слушать. Ему нравилось что она вообще с ним говорит.

Через три месяца она сказала: «Ну что женишься на мне или как?» Это было сказано без романтики – скорее как практическое предложение. Ей нужен был кто-то кто будет приносить зарплату. Ему нужен был кто-то кто будет ждать дома. Он согласился.

Свадьба была скромной – расписались в местном загсе в будний день без гостей и колец. Свидетелями выступили двое случайных прохожих. Она надела старое платье он – единственный костюм что был в его шкафу. Потом пошли в паб выпили по кружке пива. Она закурила выпуская дым сквозь зубы и сказала: «Ну вот Дэвид теперь ты мой муж. Не надейся что я буду готовить тебе ужины и стирать носки. Я не домохозяйка». Он кивнул. Он не надеялся.

Она пила. Это стало ясно в первые же недели совместной жизни. Не то чтобы запойно но регулярно: джин-тоник по вечерам вино за ужином иногда что-то покрепче. К полуночи ее язык заплетался и она начинала кричать. Кричала на все подряд: на правительство на соседей на свою неудавшуюся жизнь на него. Он был удобной мишенью. «Ты думаешь я с тобой живу из-за любви? – орала она размахивая сигаретой так что пепел сыпался на ковер. – Ты посмотри на себя Дэвид! Ты никто! Ты пустое место!» Он терпел. Сжимался в комок молчал ждал пока она устанет и заснет. А утром она просыпалась с головной болью и не помнила что говорила. И он не напоминал.

Курение. Она курила беспрерывно и в их доме всегда стоял запах табачного дыма. Он пропитал шторы мебель одежду. Даже когда ее не было дома запах оставался – въевшийся вездесущий как часть интерьера. Дэвид не курил никогда но запах табака стал для него запахом дома. Характер у нее был крикливый скандальный но Дэвид научился не реагировать. Он работал водителем: дальние рейсы сутки за рулем усталость гудящие ноги. Он приезжал домой выжатым и хотел только одного – тишины. Но тишины не было. Она встречала его с порога криком: почему опоздал? почему денег мало? почему не купил хлеба? почему почему почему? Он отмалчивался. Ему казалось что это и есть семейная жизнь. Что так живут все. Он считал себя счастливым.

А главное – она родила ему сына. Маленького красного орущего комочка которого положили ему на руки в роддоме. Дэвид держал его и не мог поверить что это его что ЭТО – его. Его собственная плоть и кровь. Его сын. Эдвард. Он назвал его в честь деда которого никогда не видел но о котором много слышал от матери. Он мечтал что Эдвард вырастет сильным красивым уверенным в себе. Что он никогда не будет чувствовать себя изгоем. Что он не станет Квазимодо.

Он пахал на работе с утра до вечера брал сверхурочные копил деньги. Ему хотелось чтобы у сына было все чего не было у него самого: хорошая одежда велосипед образование. Он не замечал что его почти не бывает дома. Не замечал что жена все чаще остается одна. Не замечал что сын растет а он Дэвид пропускает это – первые шаги первые слова первый смех. Все это прошло мимо него пока он крутил баранку где-то между Манчестером и Глазго.

На четвертом году брака все рухнуло.

Он помнил этот день до мельчайших подробностей как помнят день когда умер близкий человек. Был вторник серый и дождливый. Он работал в две смены чтобы заработать побольше к Рождеству. Грузовик трасса усталость гудящие ноги боль в спине. Он случайно заехал домой днем – нужно было забрать документы на машину которые он забыл утром. Остановился у дома поднялся на крыльцо открыл дверь своим ключом. Внутри было тихо. Слишком тихо. Должен был играть телевизор или радио но стояла тишина. И из этой тишины доносились звуки из спальни.

Он сначала не понял. Просто стоял в коридоре сжимая в руке ключи и слушал. Скрип кровати. Ритмичный быстрый. Стон – женский. Ее стон. Она стонала так как никогда не стонала с ним. Громко протяжно с придыханием. И мужской голос – низкий с хрипотцой: «Давай детка давай».

Он не бросился в спальню. Не закричал. Не заплакал. Он просто пошел на кухню – медленно спокойно как идут за забытой вещью. На кухне было темно за окном моросил дождь. Он подошел к стойке где на деревянной подставке стояли ножи. Выбрал тот что побольше – кухонный с широким лезвием которым резали мясо. Сжал рукоять. Почувствовал как холод металла передается ладони. И пошел обратно.

Дверь спальни была приоткрыта. Он толкнул ее ногой – она распахнулась и стукнулась о стену. На кровати лежали они. Сосед. Здоровый плечистый мужик с самодовольной ухмылкой которую Дэвид видел и раньше – у ворот когда тот мыл свою машину. Он лежал в их постели на их простынях и трахал его жену. А она – она лежала под ним раскинув ноги и ее лицо выражало наслаждение которого Дэвид никогда на нем не видел.

Они не сразу заметили его. Потом сосед поднял голову ухмылка сползла с его лица сменившись недоумением. «Эй ты...» – начал он. И это было последнее что он сказал. Дэвид шагнул вперед и ударил. Нож вошел в шею – между ключицей и челюстью туда где бьется сонная артерия. Он не целился – просто ударил. Кровь хлынула толчками горячая алая заливая простыни стену его руку. Сосед захрипел схватился за горло попытался встать но рухнул на пол опрокинув тумбочку.

Жена закричала. Пронзительно визгливо как сирена. Она отползла к изголовью кровати прижимая к груди простыню и в ее глазах был ужас. «Дэвид не надо! – верещала она. – Пожалуйста Дэвид я...» Он не слушал. Он ударил и ее. Раз другой. Нож входил в мягкие ткани с глухим звуком похожим на звук вспарываемой подушки. Он не считал удары. Просто бил пока она не перестала кричать. Потом стоял тяжело дыша и смотрел на то что натворил.

Кровь была повсюду. На стенах на потолке на его одежде. В комнате пахло железом – густой сладковатый запах который невозможно спутать ни с чем. Сосед лежал на полу в луже крови и не двигался. Жена – на кровати скорчившись и тоже не двигалась. Он подумал что убил обоих. Но она выжила.

Сосед умер почти мгновенно – артерия такие вещи не лечатся. Жену откачали в реанимации. Врачи сказали – чудо. Нож чудом не задел сердце и легкие пройдя по касательной. Ей наложили десятки швов перелили кровь и она выкарабкалась. Позже в суде она давала показания – бледная со следами уколов на руках и ее голос дрожал от ненависти. «Он хотел убить меня – повторяла она. – Он хотел убить нас обоих». И не врала. Он хотел.

Сына в тот день дома не было. Эдварда к счастью забрала теща утром – собиралась вести в парк. Он остался жив и не видел того что произошло. Но он узнал. Ему рассказали. Мать его мать – Ширли – постаралась. И бабушка постаралась – его мать мать Дэвида та самая маленькая сухонькая старушка которая когда-то целовала его в макушку. После случившегося она написала ему только одно письмо полное боли и ярости: «Ты разрушил жизнь сыну. Я расскажу ему кто ты есть. Ты нам больше не нужен. Не пиши не звони. Исчезни». Он не ответил. Что он мог сказать?

Он не винил ее. Он вообще никого не винил. Даже жену – ту что изменила ему с соседом. Потому что понимал: она была права. Зачем хранить верность такому как он? Он был уродом. Квазимодо. Разве можно ждать от женщины любви если на тебя противно смотреть? Если твое тело вызывает не желание а брезгливость? Если твои прикосновения не возбуждают а заставляют сжиматься? Она терпела его четыре года – этого было достаточно. Он был ей даже благодарен. Она дала ему сына. Хоть что-то.

Но в тот момент когда он увидел их вместе – в их постели на их простынях – благодарность испарилась. Осталась только пустота. И нож в руке. И тихое механическое движение которое он даже не контролировал.

Суд дали скорый. Доказательств – гора свидетелей – достаточно. Умышленное убийство и покушение. Прокурор требовал пожизненного но адвокат – пожилой еврей с грустными глазами которого наняла мать – сумел скостить до двадцати лет. «Суд учитывает что подсудимый действовал в состоянии аффекта – зачитал судья. – А также его положительные характеристики с места работы». Дэвид слушал стоя в клетке и не чувствовал ничего. Ни раскаяния ни облегчения ни страха перед будущим. Только пустоту. Глубокую черную пустоту которая поселилась в нем после того дня и не уходила уже никогда.

Сын не написал ни разу. Ни одного письма. Ни одной весточки. Дэвид не обижался. Он понимал: мать настроила мальчика против него и это было правильно. Так было лучше для Эдварда. Зачем ему такой отец? Урод убийца ничтожество. Пусть лучше забудет. Пусть вырастет нормальным человеком без оглядки на прошлое. Дэвид иногда пытался представить каким стал его сын. Высоким? Красивым? Умным? Он не знал. И уже никогда не узнает.

На работе когда все вскрылось реакция была предсказуемой. Механик который когда-то прозвал его Квазимодо процедил: «Знал я что он псих. Но чтобы до такой степени...» Коллеги. Он помнил их всех. Бригада из шести человек все – мужики крепкие простые с руками в машинном масле. Они не уважали его. Никогда не уважали. Он был тихим незаметным странным. Хорошим водителем – это признавали – но не более. В курилку его не звали на дни рождения не приглашали на собраниях его мнения не спрашивали. Он пытался быть дружелюбным рассказывал анекдоты но анекдоты были старые несмешные и коллеги только морщились. Улыбка у него выходила кривой слова – неуклюжими голос – слишком тихим. Он был не таким как они. Он был изгоем.

Вспыльчивость его боялись. Он мог взорваться из-за мелочи: кто-то неправильно загрузил товар кто-то опоздал на смену. В такие моменты он кричал брызгал слюной размахивал руками и его бледные глаза наливались кровью. Но через минуту гнев угасал так же быстро как и вспыхнул и он стоял тяжело дыша с несчастным лицом будто сам был жертвой. «Извините – бормотал он. – Я не хотел». Его прощали – не из жалости а из нежелания связываться. Он был вспыльчив но безопасен. Или так они думали.

Женщины не любили его. Вообще. Он для них просто не существовал. Он мог стоять в очереди обращаться с вопросом проходить мимо – его не замечали. Как будто он был пустым местом невидимкой. Когда он пытался заговорить с женщиной она отвечала коротко не глядя в глаза и спешила уйти. Однажды еще до женитьбы он набрался смелости и пригласил коллегу-диспетчершу выпить кофе. Она посмотрела на него так будто он предложил ей прыгнуть с моста и ответила: «Извини Дэвид я занята». Потом он увидел ее в столовой с другим – смеющуюся флиртующую. И понял: дело не в занятости. Дело в нем.

Единственной женщиной которая его любила была мать. Маленькая сухонькая с натруженными руками покрытыми шрамами от швейной иглы. Она работала на фабрике с шестнадцати лет таскала на себе двоих детей после смерти мужа никогда не жаловалась. Дэвид был младшим поздним ребенком и она нянчилась с ним как с фарфоровой куклой. «Ты у меня умный Дэви – говорила она поправляя ему воротник рубашки. – Ты еще покажешь им всем. Ты у меня особенный». И он верил ей. Только ей. С ней он чувствовал себя нормальным.

Когда его арестовали он успел передать ей короткую записку: «Прости». Она не пришла на суд – болела. Через месяц после приговора ему сообщили: мать умерла. Сердце не выдержало. Он не плакал. Просто сел на нары в своей камере и просидел так несколько часов глядя в стену. Потом лег и заснул. Сны были пустые.

Первые месяцы в тюрьме были адом. Он не был готов. Камера – тесная душная с запахом пота параши и дезинфекции. Гул голосов за дверью – постоянный как шум моря но вместо волн там были мат угрозы смех крики. Чужие взгляды – оценивающие холодные как щупальца. Все это давило сжимало не давало дышать. Он струхнул. Съежился в комок старался быть незаметным но заметили сразу. Квазимодо в тюрьме – это подарок. Слабое звено на котором можно показать силу.

Его попытались опустить на первой же неделе. Здоровенный уголовник с наколками на пальцах и гнилыми зубами зажал его в углу душевой и дохнув в лицо вонючим дыханием процедил: «Будешь петушком моим личным и тебя никто не тронет». Он схватил Дэвида за волосы и потянул вниз на колени. И тогда Дэвид – тихий сутулый нелепый Дэвид – не стал ждать пока его сломают. Он укусил. Просто вцепился зубами в протянутую руку и рванул. Зубы сомкнулись на мизинце – он почувствовал как хрустнула кость как кожа лопнула под резцами как горячая соленая кровь плеснула в рот он жевал пока палец не оторвался несмотря на удары по голове и выплюнул его на кафельный пол и тот шлепнулся с влажным звуком. Уголовник заорал – дико пронзительно как раненое животное. Остальные отшатнулись.

Дэвид стоял прижавшись спиной к холодной кафельной стене и смотрел на них. Кровь текла по его подбородку капала на голую грудь. Глаза – бледные ничего не выражающие – обвели присутствующих и ни один не выдержал его взгляда. В этот момент он понял: у него нет силы нет веса нет авторитета. Но у него есть зубы. И готовность идти до конца. И это – оружие. Слабого но оружие.

Потом его пытались скрючить – заломать в драке наказать за строптивость. Он отбивался: кусался царапался бил головой в лицо пинал по голеням. Он дрался грязно без правил как животное загнанное в угол. И однажды когда один известный на всю тюрьму детоубийца – мерзкий тип с мягкими руками и сладким голосом – попытался его унизить во время прогулки Дэвид вцепился ему в нос и откусил его. Хрящ хрустнул кровь залила лицо обоих. Кусок носа так и не нашли – то ли Дэвид проглотил его то ли упал в грязь и был растоптан. После этого случая его оставили в покое. Более того – начали уважать. Негласно не произнося вслух но признали: Квазимодо – опасный и лучше с ним не связываться.

Он примкнул к банде не ради власти и не ради защиты – просто в тюрьме одиночки не выживают. Банда была небольшая человек десять промышляли контрабандой сигарет и самогона. Его взяли «шестеркой» – на побегушках. Но Дэвид недолго был на нижней ступени. Он начал читать. В тюремной библиотеке пыльной и запущенной он нашел книги – старые с пожелтевшими страницами и вырванными обложками. Детективы романы учебники юриспруденции философские трактаты. Он читал запоем по ночам при свете тусклой лампочки пока остальные спали. Словарный запас рос мысли становились яснее. Он научился говорить четко без мата взвешенно – и это неожиданно оказалось силой. Когда он открывал рот остальные замолкали. Не потому что боялись – потому что привыкли слышать.

Со временем к нему начали приходить за советом. Сначала молодые потом старые. «Кросс что думаешь по такому делу?» – спросили они. И он думал. Анализировал. Раскладывал по полочкам. Его советы были дельными и вскоре он стал кем-то вроде неофициального консультанта. Не авторитетом в классическом понимании – для этого у него не было ни мышц ни связей – но человеком к чьему мнению прислушиваются. В тюремной иерархии это было немало.

Годы шли. Он научился выживать. Тело слабело но дух креп. Он больше не боялся ни одиночек ни толпы. Он боялся только одного – что его сын вырастет и станет таким же как он. Или наоборот узнает кто его отец и возненавидит его еще больше. Или что хуже всего вообще не будет думать о нем как о пустом месте. Как о мертвом.

И вот теперь он стоял голый перед зеркалом в квартире своей матери смотрел на свое отражение и думал: вот он король Пентонвиля и Уэйкфилда. Маленький дряблый человек с кривыми ногами и впалой грудью. С рубцами от драк. С желтоватыми белками глаз. С остатками того самого пса который умел кусаться. Только теперь зубы стали крошиться от диабета и десны кровоточили когда он чистил их (он не чистил). Он постарел. Ослаб. Скоро совсем ослепнет от ретинопатии. Скоро начнутся незаживающие язвы. Скоро инсулин кончится и что тогда? Диабетическая кома? Или Нексус тихо дремавший где-то в глубине его ДНК проснется и запустит механизм рака?

Он опустил взгляд ниже. На член. Маленький сморщенный с возрастом ставший еще меньше – словно усох. Кожа на мошонке обвисла сморщилась и все это выглядело жалко и нелепо. Он вдруг вспомнил жену ее насмешки в постели. Вспомнил как она в первые месяцы брака еще пыталась изображать страсть а потом перестала и просто лежала глядя в потолок пока он неуклюже ерзал на ней. «И это все?» – спросила она однажды когда он тяжело дыша откатился в сторону. Он ничего не ответил. Просто закрыл глаза и сделал вид что спит. А через минуту услышал как она встает закуривает и уходит на кухню. И в ту ночь он впервые подумал что возможно она не с ним.

– Конечно она тебе изменила Дэвид – прошептал он глядя в зеркало. – Чего еще было ждать?

Он стоял еще минуту. Потом наклонился подобрал с пола футболку встряхнул. Ткань была влажной теплой от тела и запах пота снова ударил в нос. Он натянул ее через голову. Затем штаны. Оделся. Движения были медленными автоматическими – тело выполняло привычный ритуал а мыслями он был далеко.

Он вспомнил как в тюрьме один молодой зек попавшийся на краже спросил его: «Кросс а ты вообще когда-нибудь был счастлив?» Он тогда долго думал. Потом ответил: «Нет. Но я и не ждал». Это было правдой. Он никогда не ждал от жизни ничего хорошего. И жизнь его не разочаровала.

Он снова глянул в зеркало – но уже не на лицо а в глубину собственных глаз. Глаза были выцветшие усталые с лопнувшими капиллярами и желтоватыми белками. Но где-то там на самом дне еще теплилась крошечная искра – не надежда нет. Скорее память о том что однажды он уже выжил в аду где другие ломались. И что бы ни случилось дальше – диабет рак бешенство второй стадии мутация – он встретит это так же как встречал все: молча стиснув зубы не прося пощады.

Глава 3. Перелет

Он собрался за час.

Вещей было мало. Рюкзак выданный при освобождении – черный синтетический с логотипом тюремной службы который он так и не срезал. Смена белья – две пары трусов две пары носков застиранная футболка. Таблетки. Инсулин в термопенале – последние ампулы остаток рецепта. Глюкометр. Зарядное устройство для телефона который он так ни разу и не включил. Банка фасоли которую он решил взять с собой хотя не знал пригодится ли. Паспорт – старый потрепанный с фотографией двадцатилетней давности где он выглядел почти так же как сейчас только морщин меньше. Документы об освобождении. Направление из больницы. И все.

Он оделся в лучшее что нашел: чистые джинсы (неглаженые но без пятен) рубашку с длинным рукавом (серая в мелкую клетку слегка великовата) старую куртку что висела в шкафу еще с материнских времен. Куртка была теплой с синтетическим мехом на воротнике и пахла нафталином и пылью. Он застегнул ее до горла хотя на улице было не холодно – просто привычка. В тюрьме всегда было холодно.

Он постоял у двери оглядывая квартиру. Солнце уже поднялось и заливало комнату серым светом в котором клубилась пыль. Диван с продавленным сиденьем. Стол с остатками еды. Обои в цветочек. Фотография выпускного класса на стене. Он не взял ее – некуда. Да и зачем? Он не помнил их лиц. Он вообще мало что помнил из той жизни.

– Прощай – сказал он вслух обращаясь к пустой комнате. Голос прозвучал глухо неуверенно попрощаться с квартирой где прошло его детство казалось правильным.

Он вышел в коридор закрыл дверь на ключ. Ключ сунул в карман – машинально хотя знал что больше не вернется. Лифт не работал – он и не ждал. Пошел пешком по лестнице держась за перила считая ступеньки. Двадцать пять этажей вниз. На площадке между двенадцатым и одиннадцатым этажами стоял запах мочи – кто-то использовал угол как туалет. На седьмом – гора мусорных пакетов которую никто не выносил уже несколько недель. Пахло гнилью и крысами. Дэвид обошел ее прижимаясь к стене.

На первом этаже в вестибюле было пусто. Только охранник – пожилой мужчина в маске сидевший за пластиковым щитом и читавший газету. Он поднял глаза на Дэвида кивнул и снова уткнулся в чтение. Дэвид вышел на улицу.

Свежий воздух ударил в лицо и он замер на пороге щурясь от яркого света. За четыре недели добровольного заточения он отвык от открытого пространства. Небо над головой казалось огромным давящим хотя было затянуто облаками. Ветер гонял по асфальту обрывки бумаги и сухую листву. Пахло гарью – где-то вдалеке наверное жгли зараженные вещи. Или дома. Или трупы.

Он достал смартфон – старенький с треснувшим экраном который ему выдали вместе с направлением. На экране горела точка – остановка автобуса следующего в аэропорт. Дэвид не умел пользоваться приложением но эта модель была простой: только карта и стрелка. Он пошел по стрелке.

Улицы были пусты. Редкие прохожие в масках спешили мимо не глядя друг на друга. Военный патруль на углу – двое солдат в защитных костюмах с автоматами наизготовку. Они остановили Дэвида проверили документы. Один долго всматривался в направление из больницы потом кивнул: «Проходи». Дэвид пошел дальше.

Остановка нашлась через пятнадцать минут – ржавый навес на столбе скамейка с облупившейся краской. Он сел. Рядом никого. Ветер раскачивал оборванный провод над головой и тот тихо поскрипывал. Дэвид сидел положив рюкзак на колени и смотрел на пустую дорогу.

Автобус подошел через сорок минут. Старый дизельный с заляпанными окнами и вмятиной на боку. Двери открылись с шипением и Дэвид поднялся в салон. Внутри пахло соляркой дезинфекцией и застарелым потом. Пассажиров было мало: несколько человек в масках сидели порознь соблюдая дистанцию. Водитель – хмурый мужчина с седыми усами – молча кивнул Дэвиду и тронулся не дожидаясь пока тот сядет.