Альянс отверженных

Альянс отверженных

Пролог

Корпорация «Небула» не появилась в день, когда рухнул мир. Она ждала этого дня двадцать лет.Стеклянные башни в Новой Зеландии. Подземные лаборатории, защищенные от любых вирусов. Армия ученых, инженеров, солдат, которых нанимали не за глаза, а за умение молчать. Никто не знал, что именно строят в горах Южного острова. А они строили будущее. Технологическое. Беспощадное. Работающее.Когда пандемия Нексус стерла с лица земли первые города, когда правительства заговорили о карантине, а потом и о «контролируемом отступлении» — «Небула» уже имела все.Биотехнологии и генная инженерия. Самые продвинутые на планете. Они не просто искали вакцину — они научились переписывать генетический код. Редактировать ДНК как текст. Вживлять чужие гены в чужой организм так, будто они там всегда и были. Рекомбинация, которой природа достигла бы за миллион лет, в лабораториях «Небулы» занимала месяц. Синтетические вирусные векторы доставляли нужные последовательности в любую клетку. Химерные белки, таргетные нуклеазы, эпигенетические модуляторы — все это работало на конвейере. Исследователи «Небулы» первыми расшифровали полный геном Нексуса-1. Они же создали первый стабилизатор, подавляющий репликацию. Они же разработали Апекс Н — вирус, который вместо смерти дарил перерождение.Фармацевтика. Собственные заводы, не зависящие от импорта. Склады, защищенные от бомбежек. Логистические хабы, работающие даже после крушения авиасообщения. Вакцины — сотни тысяч доз в сутки. Стабилизаторы для носителей вируса. Препараты, продлевающие инкубационный период на годы. Обезболивающие для терминальных больных. Антибиотики, которые не производил больше никто. Пока аптеки мира пустели, пока врачи в полевых госпиталях молились на просроченные упаковки, «Небула» распределяла лекарства по своим каналам. Не бесплатно. Не для всех. Для тех, кто подписал контракт. Для тех, кто согласился стать частью корпорации.Оружие и техника. Конвертопланы с поворотными винтами в кольцевых кожухах. Два режима полета — вертикальный и горизонтальный. Переход за три секунды. Дальность — пять тысяч километров без дозаправки. Грузоподъемность — пятнадцать тонн. Способность садиться на крышу многоэтажки и взлетать с палубы в шторм. Ни одна армия мира не имела таких машин. «Небула» имела сотни.Наземные боевые машины — не танки, не бронетранспортеры, а гибриды на колесах и гусеницах, с дистанционным управлением и броней, которую не прокусить даже мутанту. Переменная ходовая часть, меняющая тип за минуту. Боевые модули с лазерным наведением. Системы активной защиты, перехватывающие снаряды на подлете. Скорость по шоссе — сто двадцать километров в час.Стрелковые комплексы нового поколения. Легкие, точные, с минимальной отдачей. Лазерные прицелы с баллистическими вычислителями. Эргономика, позволяющая вести огонь часами без усталости. Пластик и композиты, не накаляющиеся даже после сотен выстрелов. Предельная кучность.Тактические ножи с алмазным напылением и нескользящей рукоятью. Средства ближнего боя, прошедшие испытания в самых тяжелых условиях.Гранаты для зачистки закрытых пространств — осколочные и зажигательные. Специальные газовые смеси для работы в подвалах и тоннелях. Все это разработано, испытано и запущено в серию в цехах «Небулы».Промышленность. Многоосевые обрабатывающие центры с числовым программным управлением, печатающие детали с точностью до микрона. Роботизированные линии, работающие без перерыва на сон. Аддитивные технологии для производства бронепластин и компонентов двигателей. Литье, штамповка, фрезеровка, электроэрозионная обработка — все в одних стенах. Собственные металлургические мощности. Склады композитов и сплавов, рассчитанные на годы автономной работы. Пока остальные заводы ржавели или переходили на производство консервных банок, цеха «Небулы» выдавали военную продукцию круглосуточно.Все это вместе сделало их единственной силой, которая не отступила. Ни одна национальная армия не могла похвастаться такой логистикой. Ни один научный центр не имел таких мощностей. «Небула» стала государством в государстве — и когда государства пали, она осталась.Но главное изобретение «Небулы» — не машины и не станки. Главное — люди. Вернее, те, кого они превращают в людей заново.Вирус Апекс Н. Синтетический штамм, созданный из фрагментов Нексуса-1 и Нексуса-Ви. Он не убивает. Он переписывает. Встраивается в ДНК и запускает программу тотальной регенерации. За тридцать дней транформации он выжигает рак, склеивает сосуды, восстанавливает нервы, выращивает новые мышцы, новые кости, новую кожу. Он заставляет организм забыть все болезни, все травмы, все недостатки, которые копились десятилетиями. Старые шрамы исчезают. Сломанные суставы становятся как новые. Выпавшие зубы прорастают заново. Истонченная сетчатка восстанавливается до идеальной остроты. Диабетическая нейропатия отступает. Цирроз печени обращается в здоровую ткань. Организм перезагружается полностью.На выходе — два метра роста. Сто двадцать килограммов сухой массы. Регенерация, позволяющая срастить перелом за несколько дней. Порез затягивается за час. Остановленное кровотечение запускает рост новых сосудов. Даже утраченная конечность отрастает за несколько недель. Никаких шрамов. Никаких хронических болезней. Никакого старческого тремора. Сердце, которое не знает аритмии. Легкие, которые не помнят о болезнях. Суставы, которые никогда не болели. Тело, созданное для служения и защиты.Кто становится реципиентом? Те, кому нечего терять. Пациенты с терминальными диагнозами — рак четвертой стадии, диабет с тяжелыми осложнениями, нейродегенеративные заболевания. Люди, которых бросила медицина. Люди, которых списали. Люди, чьи тела проиграли битву.«Небула» дает им шанс. Новое тело. Новую цель. Новую жизнь — пусть и в других условиях, пусть и на новых основаниях.Процесс. Любой терминальный больной может прийти в распределительный пункт. Медосмотр, анализы, проверка на совместимость. Собеседование с корпоративным психологом. Подписание контракта. Отправка на базу в Новую Зеландию.Трансформация занимает около месяца. Введение препарата — укол в основание черепа. Короткая боль — и погружение в управляемую кому. Тело работает. Клетки делятся. Мышцы растут. Кости удлиняются. Органы перестраиваются. Глаза обретают идеальное зрение. Уши — идеальный слух. Кожа обновляется, становясь гладкой и чистой.Пробуждение похоже на второе рождение. Свет кажется слишком ярким. Запахи — слишком резкими. Звуки — слишком громкими. Но постепенно сознание привыкает. Первое движение — и оно оказывается точным, быстрым, без боли. Мир становится объемным, четким, настоящим. А в зеркале — незнакомец. Два метра роста. Широкие плечи. Рельефная грудь. Идеальные пропорции. И лицо — прежнее, но омоложенное, без морщин. Узнаваемое. Но совершенно новое.Реабилитация и подготовка. Неделя на привыкание к новому телу. Тесты, физические нагрузки, первые упражнения. Затем — боевая подготовка. Рукопашный бой, тактика, обращение со снаряжением, работа в группе. Инструкторы — опытные бойцы, прошедшие трансформацию раньше. Они гоняют новобранцев, но не для унижения — для того, чтобы те выжили в первом же бою. Бег по пересеченной местности. Марш-броски. Полосы препятствий. Стрельба в движении, из укрытия, в темноте. Спаринги, развивающие реакцию и волю. Отдых — строго по расписанию. Питание — специальные рационы для поддержания формы. Дисциплина — железная, но справедливая.Миссия. Спецвойска зачистки — элитное подразделение «Небулы». Их задача — ликвидация зараженных зон. Бешеные — первая стадия. Они еще похожи на людей, но разум уже мертв. Опасны, но предсказуемы. Мутанты — вторая стадия. Более крупные, более сильные, с панцирями и когтями. Охотятся стаями. Против них нужны слаженные действия, хорошая экипировка и холодная голова.Бойцы «Небулы» работают там, где обычные войска не справляются. Они зачищают подвалы, берут штурмом кварталы, прокладывают путь для гражданской эвакуации. Они — передовой край борьбы с пандемией. И каждый из них знает: их тела идеальны, их подготовка безупречна, их дело правое.Корпорация «Небула» — это порядок среди хаоса. Это технологии, работающие на выживание. Это дисциплина, ставшая последним оплотом человечества. Это дом для тех, у кого не осталось дома. Это цель для тех, кто потерял цель.Их конвертопланы ревут в небе, когда замолкли все остальные самолеты. Их броня блестит на солнце, когда города превратились в пепел. Их шеренги — последняя надежда умирающего мира.«Небула». Лидер в рухнувшем мире. Единственная сила, способная остановить заразу. Технологии, преодолевшие смерть. Армия, не знающая страха.Корпорация, которая не спрашивает, кто ты был раньше. Она смотрит на то, кем ты можешь стать.Стань частью этого. Подпиши контракт. Получи новое тело. Спаси человечество.Или хотя бы умри, пытаясь.

Глава 1. Мера вещей

Запах Дэвид почувствовал раньше чем проснулся.

Он пробивался сквозь липкую дремоту – густой многослойный как слежавшаяся в компосте листва. Вонь лежалого пота прокисшего в складках дряблой кожи отдавала медью и чем-то сладковатым почти фруктовым но с гнильцой. Так пахнет переспелая дыня которую забыли на солнце. Собственное тело источало этот дух и он настолько пропитал подушку простыню воздух комнаты что Дэвид уже не отделял его от себя. Он и был этим запахом. Старый больной никому не нужный кусок плоти что медленно разлагается заживо.

Пробуждение давалось трудно – не как в молодости когда вскакиваешь от звонка будильника а как подъем со дна глубокого колодца. Сознание всплывало рывками: темнота – серость – боль в пояснице – снова темнота. Он лежал не шевелясь чувствуя как под левую лопатку впивается что-то твердое – смятая простыня сбившаяся в жгут. Он не потянулся убрать ее. Тело больше не требовало комфорта оно просто принимало то что есть как принимает холод бетонного пола забившееся в угол животное.

Дэвид Кросс. Шестьдесят пять лет. Двадцать из них он провел в каменном мешке Ее Величества – Пентонвиль потом Уэйкфилд под конец опять Пентонвиль. Сидел за убийство. Не по неосторожности – умышленное. Жена. Любовник. Кухонный нож. Он не любил вспоминать подробности но они сами лезли в голову по ночам когда не спалось. Двадцать лет – срок достаточный чтобы забыть как пахнет свобода. Он и забыл. Свобода пахла пылью застоявшимся воздухом старой мебелью и грязным телом – точно так же как камера.

Его выпустили досрочно четыре недели назад. Не из милосердия – из прагматизма. Сахарный диабет второго типа осложненный: нейропатия начальная ретинопатия трофические изменения на стопах. Тюремный врач пожилой пакистанец с усталыми глазами и вечно дрожащими руками развел руками: «Кросс вы нам тут не нужны. У нас нет ресурсов лечить вас когда кругом творится... это». Он не договорил. Дэвид и сам понял. В тюремном лазарете мест не хватало даже для тех у кого начинался кашель с кровью а он – просто старый диабетик балласт. Его списали как списывают отработанный материал. Подписали бумаги выдали рюкзак с вещами рецепты на инсулин и таблетки и вытолкнули за ворота – в мир который к тому моменту уже был поражен Нексусом.

Нексус. Слово которое он впервые услышал по тюремному радио два года назад. Тогда еще не понимал насколько это серьезно. Вирус номер один – долгий тихий почти безобидный на первый взгляд. Инкубация до десяти лет. Никаких симптомов. Никакого иммунного ответа – организм просто не распознавал его и стандартные тесты ничего не показывали. Только генетический анализ сложный и дорогой мог выявить встроившиеся в ДНК цепочки.

Животные и птицы при этом оставались неуязвимы для вируса – они могли быть носителями переносчиками заразы на лапах и в слюне но сами не болели.

Дэвид открыл глаза и уставился в потолок. Тот был в трещинах – тонких извилистых как русла пересохших рек на карте. Он помнил этот потолок. Квартира принадлежала его покойной матери здесь он вырос сюда его выпустили потому что идти больше было некуда. Квартира на двадцать пятом этаже старая запущенная с запахом плесени из вентиляции. Он не открывал окна – боялся что снаружи залетит что-то что убьет его раньше чем диабет или рак. Глупо но страх был иррациональным липким как пропитавшая простыню испарина.

Комната плыла перед глазами. Зрение падало – ретинопатия сказал врач. Сосуды в сетчатке лопались и изображение то расплывалось то покрывалось темными пятнами похожими на кляксы. Дэвид моргнул и мир на секунду стал четче. В углу на столике лежали блистеры с таблетками и флакон инсулина. Запас кончался. Чтобы получить новый рецепт нужно было тащиться в медицинский центр торчать в очереди рисковать а он не мог заставить себя выйти. Он вышел только раз когда прибыл – спустился в распределительный пункт на первом этаже получил паек по карточке увидел толпу в масках услышал сухой кашель за спиной и больше не выходил. Страх перед Нексусом перевешивал страх перед диабетической комой. Или может ему было уже все равно. Двадцать лет тюрьмы вытравили способность бояться по-настоящему.

Он проковылял на кухню. Гора немытых тарелок в раковине покрылась сизой пленкой: колонии грибков которым не было дела до вируса карантина и мутантов. Они просто жили. Дэвид позавидовал им. Он открыл холодильник – свет мигнул но загорелся (солнечные панели все еще работали). Внутри: банка консервированной фасоли полбуханки засохшего хлеба упаковка сосисок с истекшим сроком (он не проверял на сколько). Никаких овощей. В морозилке – пусто. Льда нет только иней на стенках похожий на белую плесень.

Он достал сосиски открыл упаковку понюхал. Кисловато. Сойдет. Отрезал кусок хлеба – нож тупой хлеб крошился и он резал медленно придерживая буханку дрожащей рукой. Положил сверху сосиску. Хлеб царапал десны размокал в слюне до клейкой массы. Он жевал медленно механически не чувствуя вкуса. Еда была просто топливом которое нужно запихнуть в топку. Потом вскрыл фасоль выскреб пальцами. Холодная скользкая в густом оранжевом соусе что потек по запястью. Он облизал пальцы потом запястье. Желудок принял еду с облегчением но одновременно и с протестом – диабет требовал режима а он ел когда придется.

После еды накатила апатия тяжелая свинцовая. Он сидел на табурете глядя на засохшую каплю соуса на столешнице и думал о том как мало теперь нужно человеку чтобы продолжать существовать. Вода еда тепло. Все остальное – мишура. Общение карьера развлечения – все исчезло и остался голый базовый функционал. Дыши. Ешь. Спи. Испражняйся. Он больше не был социальным существом. Он был биологическим автоматом у которого кончились цели.

Он думал о том что где-то там за пределами его квартиры все еще живут люди. Ходят на работу – те у кого есть работа. Разговаривают друг с другом – через маски на дистанции но все же. Смотрят телевизор читают книги готовят еду моются. Они еще помнят как выглядит нормальная жизнь. А он – он забыл. Забыл как пахнет свежесваренный кофе как звучит смех в баре как шуршат страницы новой газеты. Все это осталось в прошлом которое больше не существовало.

Лондон который он помнил смутно – шумный суетливый – теперь лежал перед ним как застывшая фотография. Улицы пусты. Машины брошены вдоль обочин – некоторые сгоревшие почерневшие от копоти другие просто открытые с вытекшим бензином и в салонах скопилась пыль и палая листва. Ветер гонял по асфальту обрывки плакатов – один с лицом улыбающегося политика застрял на фонарном столбе и трепыхался как пойманная птица. Голуби сидели на карнизе соседнего дома – единственные существа которым казалось было плевать на карантин. Они ворковали дрались из-за крошек гадили на подоконники. Дэвид завидовал им.

Из громкоговорителей развешанных на столбах лился записанный женский голос. «...Внимание. Действует режим чрезвычайного положения. Сохраняйте дистанцию не менее двух метров. Не прикасайтесь к необработанным поверхностям. Используйте средства индивидуальной защиты. При обнаружении признаков заражения немедленно сообщите в ближайший медицинский пост или военному патрулю. Не пытайтесь помочь зараженным самостоятельно...»

Голос умолкал на пару секунд и в этой паузе слышался только ветер и далекий стрекот дронов. Иногда Дэвиду казалось что он слышит в паузе чье-то дыхание – но это конечно была просто игра воображения. Или ветер. Потом запись начиналась снова. По кругу. Бесконечно. Каждые три минуты. Тысячу раз в день. Десятки тысяч раз за полгода. Один и тот же голос одни и те же слова одна и та же интонация. Сначала это раздражало потом стало фоном потом – частью самого Дэвида как его запах или его шрамы.

Он отошел от окна. Запись больше не вызывала тревоги – только глухое фоновое раздражение как от комариного писка. Он прошел на кухню попил воды из-под крана – вода была теплой с хлорным привкусом но он не заметил. Потом вернулся в комнату и включил телевизор. Говорящая голова – мужчина в безупречном костюме при галстуке с аккуратной стрижкой и пепельными висками. Он сидел в студии и за его спиной мелькали кадры: горящие города очереди к полевым госпиталям солдаты в защитных костюмах карта мира с красными зонами что расползались как раковая опухоль.

Кадры сменились. Теперь на экране спорили двое – вирусолог и представитель оппозиции. Вирусолог седой с темными кругами под глазами говорил быстро сбивчиво размахивая графиками которые он держал на картонках. Его голос срывался он явно не спал – рубашка помята воротник расстегнут. Оппозиционер перебивал его что-то про «провал политики карантина» и «непрозрачность распределения вакцины». У него было сытое холеное лицо и он не выглядел испуганным – скорее раздраженным. Под картинкой бегущей строкой шли цифры: «3 247 891 подтвержденных случаев в СК. 178 203 летальных исхода. 34% населения привито». Дэвид не вслушивался. Слова больше не имели значения. Они были как шум дождя – фон белый шум заполняющий пустоту.

Он переключил канал. Развлекательное шоу. Яркая студия декорации изображающие уютную гостиную с камином – камин конечно ненастоящий просто экран с анимацией огня. Ведущая – женщина средних лет в блузке пастельного тона с застывшей улыбкой – демонстрировала как правильно надевать защитный комбинезон. Ее движения были плавными отрепетированными – ни одного лишнего жеста. Говорила она звонко бодро словно рассказывала о новом рецепте печенья.

Только гул дронов за окном и далекий еле слышный плач ребенка из соседней квартиры. Ребенок плакал каждый день примерно в одно и то же время – видимо когда мать уходила за едой или просто не могла его успокоить. Дэвид не знал кто живет за стеной. Он никогда не интересовался соседями а теперь было поздно. Может молодая пара. Может беженцы которых расселили в пустующие квартиры. Может кто-то такой же одинокий как он сам.

Он сидел на диване глядя в стену. Обои в цветочек – их клеила еще мать когда была жива. Теперь они отклеились по швам обнажив серый гипсокартон. Желтые ромашки на бледно-голубом фоне выцвели и их почти не было видно. Он помнил тот день когда мать клеила их стоя на стремянке ругаясь на пузыри под бумагой. Она была в старом халате в волосах запутался клочок обойного клея. Он Дэвид тогда держал стремянку. Ему было тринадцать. «Ровно?» – спрашивала она. «Ровно» – врал он. Потом они пили чай.

На стене висела фотография – он сам выпускной класс чужие лица. Снимок был яркий цветной но краски уже выцвели и лица казались бледными размытыми. Он стоял в заднем ряду улыбаясь. Улыбка выглядела фальшивой даже тогда. Он не помнил их имен. Том кажется – коротышка слева с дурацким галстуком. Или нет. Сара – девушка с темными кудрями которая нравилась ему весь последний год но которой он так и не сказал ни слова.

Он подумал: а что если бы он тогда на выпускном подошел к Саре и сказал хоть что-то? Хоть пару слов? Что бы изменилось? Они бы поженились? Завели детей? Жили бы в домике у моря как в дурацких фильмах что крутят по воскресеньям на канале BBC Two? Но реальность была неуютной липкой: он не подошел. Он просто стоял в углу зала держа в руке пластиковый стакан с пуншем и смотрел как она танцует с другим. Пунш был теплым и приторным. А теперь ее нет и некому даже спросить: «Помнишь тот вечер?».

Интернет работал с перебоями – в основном официальные каналы экстренные сообщения правительственные брифинги. Соцсети были забиты тем же чем и телевизор: паникой слухами молитвами проклятиями. Люди писали прощальные посты выкладывали фото своих питомцев спрашивали не видел ли кто их родственников в эвакуационных лагерях. Иногда кто-то выкладывал видео – как солдаты выводят семью из дома как горят бараки с зараженными на окраине города. Эти видео быстро удаляли но они появлялись снова как сорняки. Дэвид перестал их смотреть. Каждый раз когда он прокручивал ленту в груди поднималась тошнота – не от увиденного а от собственного бессилия. Ты сидишь в своей квартире в тепле с запасом еды и смотришь как другие умирают. И ничего не делаешь.

Он вспомнил как в тюрьме один молодой зек спросил его: «Кросс а ты вообще когда-нибудь был счастлив?» Он тогда долго думал. Потом ответил: «Нет. Но я и не ждал». Это было правдой. Он никогда не ждал от жизни ничего хорошего. И жизнь его не разочаровала.

Дэвид не выходил на улицу уже четыре недели. Последний раз он спускался за продуктами – стоял в очереди три часа вдыхая запах дезинфекции глядя как люди в масках переминаются с ноги на ногу стараясь не смотреть друг на друга. Дистанция – два метра. На асфальте были нанесены белые круги на которые нужно было вставать как в какой-то жуткой игре. Люди двигались не разговаривая только шарканье ног и кашель. Кашель был самым страшным звуком – когда кто-то закашливался очередь инстинктивно подавалась назад как единый организм и на лицах скрытых масками появлялось выражение животного ужаса. Еду выдавали бесплатно – ящики с консервами хлеб воду даже сладости. Власти делали все чтобы удержать людей по домам. Работало. Большинство сидело. Некоторые – как Дэвид – просто перестали существовать для внешнего мира.

Лондон держался. Соединенное Королевство вообще держалось лучше многих – островное положение жесткие карантинные меры дисциплина населения. Власти делали все возможное: раздавали еду обеспечивали связь поддерживали инфраструктуру. Армия патрулировала улицы врачи работали на износ волонтеры развозили лекарства. Система скрипела трещала по швам но функционировала.

Он вспомнил свой последний день в тюрьме. Серое небо над внутренним двором Пентонвиля запах мокрого асфальта и хлорки. Охранник – молодой с прыщавым лицом и равнодушным взглядом – протянул ему бумаги на подпись. «Распишитесь Кросс. И можете идти». Дэвид расписался. Вышел за ворота и они захлопнулись за ним с глухим металлическим лязгом – звук который он слышал сотни раз но теперь этот звук означал не запирание а освобождение. Только он не чувствовал себя свободным.

И вдруг сквозь эту пелену безразличия пробилась мысль – острая неожиданная: а что если он уже заражен? Что если Нексус-1 уже сидит в нем встроившись в ДНК и медленно тихо без симптомов ведет свою работу? Ему шестьдесят пять. Диабет ослабил организм. Если вирус там он может проявиться раньше чем у других. Не через пятнадцать лет – через пять. Или через год. Или уже завтра.

Он прислушался к своему телу. Сердце билось неровно – обычное дело. В боку тянуло – старая травма полученная в тюремной драке. Суставы ныли – возраст. Он не чувствовал ничего необычного. Он вспомнил как в тюрьме один из охранников рассказывал про «бешеных» – тех кого привозили из карантинных зон. «Они не люди уже – говорил он затягиваясь сигаретой. – Сидят в камере смотрят в стену а потом раз – и начинают выть. Или смеяться. Или биться головой об решетку пока не размозжат череп. А некоторые просто лежат и пускают слюни. Мозгов нет одни инстинкты». Охранник сплевывал тушил сигарету и уходил а Дэвид оставался сидеть и думать: не ждет ли его та же участь?

Эта мысль должна была бы ужаснуть его. Но не ужаснула. Он слишком устал для страха. Двадцать лет в тюрьме смерть матери предательство жены потеря сына – все это накопилось как шлак в печи и теперь просто лежало внутри не давая ни боли ни тепла. Он был пуст. И в этой пустоте страх не жил.

Он перевернулся на бок лицом к спинке дивана. Обивка пахла старой тканью и пылью. Он закрыл глаза. Сейчас он уснет. А завтра проснется и все начнется заново. Запах. Свет. Гул. Плач ребенка за стеной. Голос из громкоговорителя. Консервная фасоль на завтрак.