Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века

Счастлив Ахиллес, по изречению великого Александра, что описателем своей храбрости имел Омира. В сей войне между мстителями за похищенную у многих народов свободу и между ее похитителями и <…> по справедливости был бы назван счастливым Омир, если б он ныне воскрес, что нашел бы он тут <…> много Агамемнонов, Ахиллесов, Еантов, Диомидов и Одиссеев, иройски при предводительстве Паллады отличающихся. <…> Громкое и благогласное его пение заглушено б было вечногремящею победоносною Ея Императорского Величества оружия славой, которую Херсонисская эпоха, шум разделенных волн Азовского и Черного моря <…> проповедают.

(Палладоклис 1775, б. п.)

В 1787 г. в дни крымского путешествия Екатерины был напечатан стихотворный перевод «Илиады» Ермила Кострова. Посвящая перевод монархине, Костров, в частности, писал:

Он (Гомер. – А. З.) в песнех сладостных витийственным искусствомЕще в свой мрачною покрытый мглою векО славе дней твоих, владычица, предрек!Живая кисть его, Минерву описуя,И щит ее и шлем очам изобразуя,Явила в истине россиян божествоИ храбра севера над югом торжество.(Костров 1972, 157)

Победа греков над троянами, вопреки географической реальности, становится победой севера над югом, то есть прообразом войн, которые ведут российские полководцы с турками:

Под сению твоих бесчисленных эгидовАхиллов зрели мы, Аяксов, Диомидов,Со именем небес, со именем твоимСтремивши молнию в Стамбул и буйный Крим. <…>Взвивающийся твой над Геллеспонтом флагЕсть ужас варварам, источник грекам благ.Почий Гомер, почий средь лавра и оливы,Сколь вымыслы твои приятны, справедливы!О россах истинно предчувствие твое,В Екатерине зрим его событие.(Там же)

Связь Турецкой кампании 1768–1774 гг. и российской экспансии на юг с Троянской войной, по-видимому, становилась в эти годы общим местом. Фабулу эпических поэм Хераскова, которые, в соответствии с их жанровой природой, призваны были стать основой национального мифа, составляет осада города, таящего в себе заветную красавицу. Причем если в «Россиаде» (1779) таким городом оказывается осажденная Иваном Грозным Казань, то во второй поэме, писавшейся в первой половине 1780‑х гг., Херасков находит более адекватную точку этого гео-политико-эротического тяготения российской судьбы. Князь Владимир должен обрести и христианскую веру, и греческую княжну в Таврическом Херсонесе:

В уме его Херсон и греческа княжна.Одно рождает в нем несытый гнев отмщенья,Другое – нежные любови ощущенья.(Херасков 1785, 174)

Вера, как и невеста, завоевываются в Тавриде силой, и в итоге —

Соединился князь со греческой княжной,Запечатлелся ад священною печатью,И озарилася Россия благодатью.

Разумеется события давних веков оказываются лишь прообразом будущих побед Екатерины:

Предрек уже тогда, предрек мятежный Тавр,Что в недрах сокрывал Екатерины лавр,Который обовьет Российскую коронуИ будет от срацин оградою Херсону.(Там же, 242, 232)

Поэма Хераскова была начата примерно в 1779‑м, когда была завершена «Россиада», а вышла в 1785 г. Естественно предположить, что последние песни поэмы, в которых речь, собственно, и идет о херсонском походе, создавались в 1783–1784 гг., когда происходило присоединение Крыма.

Как уже говорилось, Екатерина относилась к выбору имен для своих внуков с исключительной тщательностью. Показательно, что родившаяся в 1784 г. дочь Павла Петровича и Марии Федоровны получила имя Елена. Конечно, в первую очередь, оно было подсказано византийской историей (см.: Рубан 1784), но, поскольку греческое христианство и античность были в сознании людей тех лет связаны самым тесным образом, гомеровские коннотации в имени новорожденной великой княжны не могли не присутствовать. Екатерина в письме к Гримму, признаваясь, что сама дала внучке имя, называет ее «Еленой прекрасной» (СбРИО XXIII, 326).

В «Оде на приобретение Крыма» Державин обращается к исключительно редкому у него белому стиху, отчетливо связывая эту новацию с античным колоритом. Посылая свою оду в «Собеседник любителей российского слова», он писал в сопроводительном письме: «Не безвестно, что древние писали стихи свои без рифм, чему и новейшие лучшие авторы подражали и подражают. Для опыта, покажется ли и нашей почтенной публике сей образ на нашем языке стихотворства и можно ли продолжать оный, написана сия ода…» (Державин I, 182). В стремлении эллинизировать русский стих Державин не был одинок, еще раньше, с 1775 г., Петров экспериментировал с формами пиндарической оды (см.: Гаспаров 1984, 99; Берштейн 1992, 83–84). Его оды Потемкину 1777 и 1778 гг. в 1780‑м и 1781‑м выходят в двуязычных изданиях с переводом en regard на греческий язык, сделанным Г. Балдани, а в оде 1782 г. поэт, кажется, впервые на русской почве пытается точно воссоздать форму древнегреческой хоровой лирики со строфами, антистрофами и эподами.

3

Воздвигать свою новую Элладу Екатерина и Потемкин начали до покорения Крыма. Сразу же после Кучук-Кайнарджийского мира на новых землях закладываются новые города Херсон и Славянск (СбРИО XXVII, 50–51). Смысл названия этих городов вполне очевиден. Херсон должен был напомнить о Таврическом Херсонесе, а Славянск – о легендарном городе древних русов близ Новгорода. «Наречением сим возобновляем мы также и те знаменитейшие названия, которые от глубокой древности сохраняет Российская история, что наш народ есть единоплеменный и сущая отрасль древних славян, и что Херсон был источник христианства для России, где по восприятии князем Владимиром крещения, свет благодатныя веры и истинного богослужения просиял и насажден в России», – писала Екатерина в указе от 9 сентября 1775 г. о создании Херсонской и Славянской епархии (ПСЗ № 14366). Епархии был придан исключительно высокий статус, а архиепископом в нее был назначен один из ведущих деятелей греческого просвещения Евгений Булгарис, за несколько лет до того переехавший в Россию. Одновременное основание крепостей с греческим и славянским названиями должно было символизировать единство христианских народов на границе с Турцией.

Несколькими годами позднее Потемкин обращался к Евгению с просьбой написать историю Новороссии: «Как вы соединяете в себе знания разных веков, то вы наш Исиод, Страбон и Златоуст. Возьмите же труд сделать описание историческое нашего края, что он был в древности, где искони были славные мужи и обилующие грады: Ольвия, Мелитополь, острова Ахиллесова пути <…> Борисфен, носящий на себе флоты Россов древних, не даром тако наименован; брега же его напоминают светлый путь Первозванного Андрея, проповедавшего спасение отцам нашим» (Потемкин 1879, 19). Из двух запланированных Екатериной городов Славянск так и не был построен, в то время как Херсону было суждено бурное развитие.

В том же 1775 г. в Петербурге для обучения в основном греческого юношества был основан Корпус чужестранных единоверцев, а в 1779 г. он был переведен в Херсон (ПСЗ № 15658; см.: Арш 1970, 134–135). Во второй половине 1770‑х гг. на новороссийские земли шло массовое переселение иностранцев, в том числе и из Крыма, еще находившегося под властью ханов.

Не совершается льПророчествие мира?Херсонски жители,Единой веры чадаНе все ль, оставя юг,На север к нам грядете?Весь двинулся Херсон,Конца ему не видно <…>Молдавец, Армянин,Индеянин иль Еллин,Иль черный ЕфиопПод коим бы кто небомНа свет не произшелМать всем Екатерина. <…>Со всей земли племенСлыви усыновитель,Чужих растенья странПреносятся на север.Языки чужды тыПреображай во Россов, —

писал в оде Потемкину 1778 г. Петров (I, 180–181).

Конечно, набросанная Петровым картина – не столько изображение реальной колонизаторской деятельности Потемкина, сколько одическая метафора мирового господства. В реальности Потемкиным были созданы несколько греческих, армянских, молдавских, албанских и сербских поселений. Что до эфиопов, то поэт мог иметь в виду служившего в Новороссии генерала Ганнибала. Об «индеянах» на русской службе в те годы нам ничего не известно. Однако преображение разных народов в единое целое – это задача империи, заново и на других идеологических основах формирующей себя в причерноморских степях.

В оде Потемкину 1782 г. в центре внимания Петрова вновь оказалась этническая пестрота потемкинских владений, где находят приют «даже чуждые народы от дальних света стран»:

<…> тамо АзиатецИ солнцем осмуглевший Афр,Климатов разных европеец,Герой, пустынник, селянинБез маск очам твоим предстанетВ единой храмине увидитВосток и запад, норд и юг <…>Черты их лиц, одежды нравы,Языки их и веры разны,Но угоститель всех – один…(Там же II, 18–19)

Стремление Потемкина заселить вверенную ему Новороссию выходцами из разных краев становится символом грядущего единения народов в новых провинциях Российской империи. Вавилонский грех здесь преодолен, и все народы соединяются, замыкая под российской эгидой исторический круг всемирной цивилизации.

Соперничество с Петром и Петербургом, и в целом с Балтийским ареалом, пронизывает всю деятельность Потемкина. Не случайно Самойлов называет его политическую доктрину «восточной системой», явно противопоставляя ее «северной системе» Н. И. Панина, видевшего естественное место России в сообществе северноевропейских государств (см.: Грифитс 1970). При этом с изменением в 1780‑е гг. политической обстановки перспективы скорой реализации «греческого проекта» становятся все более туманными и отодвигаются в неопределенное будущее. Соответственно крымская тема перестает быть побочной при константинопольской и обретает все большую самостоятельность.

«Петербург, поставленный у Балтики, – северная столица России, – писал Потемкин Екатерине в 1783 г., – средняя – Москва, а Херсон Ахтиярский да будет столица полуденная моей Государыни. Пусть посмотрят, который Государь сделал лутчий выбор» (Екатерина и Потемкин 1997, 172). В другом письме, написанном в тот же день, светлейший просил императрицу «воззреть на здешнее место, как на такое, где слава твоя оригинальная и где ты не делишься ею с твоими предшественниками. Тут ты не следуешь по стезям другого» (Там же, 173). О том, что Потемкин «стремился произвести на юге то во славу императрицы своей, что великий Петр совершил на севере», писал Самойлов (1867, 1203), однако речь шла, по-видимому, и о большем – о глобальной переориентации всей российской политики, культуры и самосознания.

Разумеется, эта программа была инициирована и поддержана императрицей. «Как сему городишке (Очакову, еще находившемуся под турецким контролем. – А. З.) нос поднимать противу молодого Херсонского Колосса! – писала она Потемкину. – <…> Петр Первый, принуждая натуру, в Балтических своих заведениях и строениях имел более препятствий, нежели мы в Херсоне. Но буде бы оных не завел, то мы б многих лишились способностей, кои употребили для самого Херсона» (Екатерина и Потемкин 1997, 153). В этой перспективе Петр со своими начинаниями на Балтийском побережье оказывался лишь предшественником Екатерины и Потемкина. Но все эти высказывания были сделаны в частной переписке, известной только ее участникам. Символической демонстрацией избранного курса должна была стать поездка Екатерины в Крым в первой половине 1787 г.

Екатерина II, путешествующая в своем Государстве в 1787‑м году. Гравюра Жан-Жака Авриля по оригиналу Фердинанда де Мейса. Санкт-Петербург, Москва, Париж: у купца Клостермана, у автора, chez Avril Graveur, 1790

4

Маршрут и хронология этого путешествия были разработаны с исключительной тщательностью. Екатерина должна была выехать из Петербурга сразу после новогодних праздников, проехать по зимним губерниям Великороссии, провести конец зимы и первую половину весны в Киеве, в землях, во главе которых стоял герой Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. фельдмаршал Румянцев, прибыть в потемкинские владения в Новороссии в начале мая и последние его две недели провести в Крыму. Движение высочайшей свиты на юг совпадало с весенним оживлением природы. Именно в Херсоне к императрице и сопровождавшим ее иностранным послам должен был присоединиться австрийский император Иосиф II, путешествовавший под именем графа Фалькенштейна (анализ крымского мифа в интерпретации европейских спутников Екатерины см.: Вулф 1994, 126–141).

Важной составляющей путешествия, связывающей его с «греческим проектом», должно было быть присутствие в свите императрицы великих князей Александра и Константина. Екатерина собиралась взять с собой внуков, несмотря на упорное сопротивление их родителей: цесаревича Павла Петровича и его жены Марии Федоровны. Однако корь, случившаяся с одним из великих князей, заставила императрицу отказаться от этого замысла. Именно в Крыму в присутствии иностранных послов и графа Фалькенштейна должно было 21 мая пройти торжество по случаю дня святых Елены и Константина (см., напр.: СбРИО XXIII, 411), призванное зафиксировать преемственность России по отношению к Восточной Римской империи.

Еще более значимой, чем итинерарий, была программа екатерининского путешествия. Начало изучению этой программы как своего рода символического текста было положено статьей А. М. Панченко «Потемкинские деревни как культурный миф» (Панченко 1983). Анализируя мотивы потемкинской мифологии, исследователь обращает внимание на военно-государственную тематику: флот, армию, цивилизацию, оставляя без объяснений целый пласт важнейших историко-культурных ассоциаций. Так, эпизод с амазонской ротой Панченко толкует как «проявление того прихотливого самодурства, которым славился Потемкин» (Там же, 96; об «амазонской роте» см.: Дуси 1844). Между тем парад экзотически разодетых «вооруженных женщин» перед двумя императорами вводит в ассоциативную сферу путешествия скифскую тему.

В 110–117 параграфах четвертой книги «Истории» Геродота рассказывается о воинственных женщинах, вступивших в брак со скифами, от которого на свет появилось скифское племя савроматов (сарматов). Между тем древние скифы не только были некогда обитателями Северного Причерноморья, но и почитались в ту пору в официальной историографии одними из прародителей славян. Как раз в 1787 г. вышли в свет «Записки касательно российской истории» Екатерины II. Здесь уже с явной ориентацией на новую этническую ситуацию, возникающую в завоеванных областях, императрица указывала, что скифами греки называли «славян, сармат и татар» (Екатерина VIII, 12). Екатерина описывает быт скифских племен с очевидным сочувствием и с проекцией на выстраиваемую ею в те же годы концепцию русского национального характера:

Дария, царя персидского, они со стыдом прогнали. Кир со всею армией против скифов удачи не имел. <…> Римлянам скифы никогда покорны не были. Один Александр Македонский имел успех противу скифов и заключил с ними союз. <…> Северные скифы одного языка со славянами. <…> У них были самовластные государи. Скифы терпеть не могли, чтоб другие народы сказывались старейшими. Они почитали дружбу и добродетели, любили неустрашимых, пренебрегали богатство, имели скотоводство, одевались зимою и летом в равную одежду. Были всегда на коне, оружие лучшее их щегольство, суд отправляли, рассуждая здраво, письменного закона не имея, пороки наказывали строго. Храбрость и справедливость скифов в похвале были у соседних народов. <…> Жены езжали с мужами на войну.

(Там же, 20–22)13

Иметь такую генеалогию было лестно, но покорившая Крым империя наследовала не только скифам и славянам, «которые более к воинской службе прилежали, нежели к наукам и художествам» (Екатерина VIII, 12), но и грекам. Не случайно и сама амазонская рота была составлена из новороссийских гречанок. Написанное в 1787 г. императрицей «историческое представление» «Начальное управление Олега» как раз и показывает заключение союза между воинственными славянскими племенами и христианской Византией (о политических коннотациях «представления» см.: Кросс 1990; Майофис 1996). В финале пьесы князь Олег и константинопольский император Леон под хоры, поющие отрывки из ломоносовских од, вместе смотрят олимпийские ристалища и спектакль по «Алкесте» Еврипида.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Манхейм разграничивал идеологию, легитимирующую существующий общественный порядок с помощью трансцендентных ему ценностей, и утопию, взрывающую этот порядок на основе ценностей того же рода и апеллирующую к иному социальному устройству. П. Рикер, принявший это разграничение, полагал, что именно сознательное принятие утопии создает рефлективно чистую позицию для критики идеологии (см.: Рикер 1984, 172). Мы будем рассматривать «утопическое», по Манхейму и Рикеру, мышление как одну из разновидностей идеологического.

2

В 1960‑е гг. Л. Альтюссер сделал попытку внести в марксистский подход к идеологии теоретические разработки Фрейда и Лакана. Согласно его концепции, служа основным средством воспроизводства существующих производственных отношений, идеология как явление трансисторична и находится в сфере «общественного подсознания» (см.: Альтюссер 1971). Развитие этой традиции см.: Джеймесон 1981; Жижек 1999.

3

Ср. формулу Л. Альтюссера: «Человеческие общества выделяют [secrete] идеологию, как элемент или атмосферу, необходимую для их дыхания и существования» (Альтюссер 1969, 232).

4

Работая в 1814 г. над биографией Потемкина, А. Н. Самойлов еще считал осуществление «греческого проекта» делом воли российских монархов: «Смерть, пресекшая нить жизни сего славного мужа (Потемкина. – А. З.), остановила существование Оттоманской империи до настоящих событий; но основание великого плана твердо и поныне, и Россия всегда иметь может средства оный совершить» (Там же, 1011).

5

Эскиз такого рода построения можно, впрочем, обнаружить в написанной еще в конце 1750‑х гг. статье Ломоносова «Предисловие о пользе книг церковных», где до некоторой степени сходные выводы сделаны на основании греко-русской языковой преемственности (см.: Пиккио 1992).

6

Исследовательница полагает, что твердость Екатерины в вопросе об альтернативе была результатом подстрекательства Н. И. Панина, заинтересованного в срыве переговоров. Едва ли это вполне убедительное объяснение. В эти годы влияние Панина существенно ослабло, и императрица, прекрасно осведомленная о его общей позиции, вряд ли могла бы позволить ему поставить под угрозу столь фундаментальный стратегический план, если бы сама не считала обсуждаемый вопрос очень серьезным.

7

Все приводимые цитаты из оды даются без отдельных сносок по этому изданию – оно точно воспроизводит текст последнего прижизненного издания оды (Петров 1782). Между этой редакцией и первым изданием (Петров 1775) есть немногочисленные и несущественные для нашего анализа разночтения, которые здесь специально не оговариваются.

8

Для удобства изложения мы будем говорить о «Сокращении…» как о произведении Руссо, не упоминая Сен-Пьера. Как свидетельствует «Суждение о проекте Вечного мира», большая часть мыслей, высказанных в «Сокращении…», действительно вполне соответствует взглядам Руссо.

9

«Я полностью одобряю направление мыслей графа Брольи в отношении России», – подчеркивал в письме к Терсье от 19 июня 1762 г. Людовик XV (Бутарик I, 275).

10

В этой перспективе становятся более понятными те настойчивые преследования, которым Екатерина подвергала Руссо на всем протяжении жизни философа (см.: Копанев 2000).

11

Достаточно полная информация о Королевском секрете стала доступна еще при жизни Петрова, когда во время Французской революции была напечатана секретная переписка графа де Брольи (см.: Руссель 1793).

12

Несомненно, упоминание о Святославе на Дунае связано с составлявшими часть «греческого проекта» планами образовать из Молдавии и Валахии государство Дакию, корону которой Потемкин некоторое время примерял на себя (см.: Мадарьяга 1981, 377–388).

13

Вероятно, именно в этом историческом труде Екатерины II оформилась параллель «русские – скифы», наиболее мощно проартикулированная Блоком через полтора столетия. Особую роль она сыграла в Отечественной войне 1812 г., когда некоторые элементы стратегии русского командования (разделение войска на две армии, отступление вглубь территории, уничтожение припасов, партизанские набеги на противника и др.) прямо соотносились с описанной Геродотом войной скифов против Дария (о так называемом «скифском плане» кампании, составленном М. Б. Барклаем де Толли, см.: Тартаковский 1996).