Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века

Шкалу равновесия сил разные державы видели по-разному. Так, Англия и Франция стремились избежать положения одного из элементов баланса, борясь за роль арбитра и гаранта сохранения статус-кво. Об особом месте Франции в европейской системе писал в 1774 г. новому королю Людовику XVI Верженн, бывший посол в Константинополе, только что назначенный министром иностранных дел (Мерфи 1982, 218). Полутора десятилетиями раньше другой министр, кардинал Берни, инструктировал одного из послов: «Целью политики этой монархии всегда было и будет играть в Европе высшую роль, соответствующую ее древности, чести и величию, и противостоять любой державе, которая попыталась бы поставить себя над ней, или претендуя на ее владения, или присваивая себе недолжные прерогативы, или, наконец, пытаясь отнять у нее ее положение в Европе» (Там же, 213).

Эти наставления следует рассматривать в свете традиционного франко-английского соперничества. Однако в последней трети века основной сферой приложения доктрины баланса сил в европейской, и особенно французской, политике становится сдерживание России. После раздела Польши и успехов в войне с турками рост российской мощи и влияния все больше воспринимается в качестве основной угрозы равновесию в Европе (Андерсон 1989, 174–176).

Почто сей воин безотраден?Другой возникнул в свет Герой;Так блеск чужой ему досаден;По нем он должен стать второй.Он был как кедр высок дотоле,Теперь он трость творений в поле;Не красен скиптр и шаток трон,Другие солнцы просияли… —

комментировал Петров эту ситуацию.

Основной целью французской дипломатии становится разжигание антироссийских настроений во всех сопредельных странах. «Нам надо поддерживать шведского короля, поощрять турков, не допустить <…> разрушения Польши», – писал в 1773 г. французский дипломат Фавье в записке королю (Шевалье 1939, 125). На юге Франция подтолкнула Турцию к войне с Россией, на севере она сыграла решающую роль в организации антирусского переворота, возведшего на шведский престол короля Густава, который прибыл в Стокгольм непосредственно из Парижа; на западе, в Польше, она пыталась поддерживать очаги сопротивления Петербургу вроде разгромленной Барской конфедерации.

Дуга, направленная против России, должна была, по мысли творцов французской политики, предохранить Европу от русской экспансии и обеспечить заветный баланс. Реакцию российского одописца на подобные замыслы нетрудно предугадать:

И перст простря своей десницыНа Росски абие границы,Глаголет к Мудрости Судьба:«Низзри, как ищут дола КнязиСтать равны во всеобщей связи;Коль сила мыслей их слаба».3

Сколь популярна и влиятельна ни была доктрина баланса сил, у нее находились и критики. Немецкий философ Й. Х. Г. Юсти писал о «взаимном рабстве», в которое это учение обращает государства. «Какие потоки крови породил „баланс сил“, этот новейший идол Европы, – вторил ему французский теоретик Р. де Курбен. – Стремясь избежать отдаленных и сомнительных зол, европейские государи подвергают себя злу немедленному и несомненному и развязывают войну, для того чтобы ее предотвратить» (Андерсон 1989, 169, 176). Но самыми последовательными критиками этой идеи были мыслители, выступавшие с утопическими проектами установления в Европе «вечного мира», который должен был прийти на смену равновесию, основанному на страхе, зависти и подозрительности.

Как уже говорилось в предыдущей главе, одной из ранних и самых популярных версий идеи вечного мира был план создания так называемой «христианской республики» – конфедерации христианских народов Европы, якобы предложенный в начале XVII в. герцогом М. де Сюлли французскому королю Генриху IV и изложенный в последнем томе его мемуаров. Для Екатерины идея христианской республики была мощным пропагандистским козырем (см.: Бартлетт 1981). Политическое завещание величайшего из французских монархов выставляло в невыгодном свете ту поддержку, которую оказывала современная Франция мусульманской Турции.

Наиболее полное развитие идеи Сюлли получили в «Проекте установления вечного мира в Европе», написанном в 1713 г. аббатом Ш. Сен-Пьером. В отличие от своего предшественника, испытывавшего относительно роли России в будущем устройстве Европы серьезные сомнения, Сен-Пьер благожелательно относился к перспективам России войти в будущую конфедерацию. Он включил ее в свой список европейских держав, разъяснил, почему, с его точки зрения, вступление в союз в интересах русских монархов, и сослался на то, что «Генрих IV не отказывал Царю в месте во всеобщей лиге» (Сен-Пьер 1986, 679, ср. с. 386, 419 и др.; ср.: Сулейман 1936). Свой проект Сен-Пьер активно пропагандировал и рассылал монархам и министрам. Однако огромный объем и чрезвычайно запутанная композиция этого труда делали его труднодоступным для читателя. В 1750‑х гг. наследники аббата обратились к Ж.-Ж. Руссо с просьбой подготовить краткое изложение проекта.

Расчет наследников оказался верным. Руссо написал «Сокращение проекта Вечного мира» и «Суждение о проекте Вечного мира». Однако «Суждение…», где он, высоко оценив идеи Сен-Пьера, скептически отозвался об их применимости, оставалось неопубликованным до 1781 г., в то время как «Сокращение…», напечатанное в 1761‑м, сразу же вызвало всеобщий интерес. В 1771 г., также в разгар Русско-турецкой войны, в России вышел выполненный И. Ф. Богдановичем перевод «Сокращения…», который в политико-пропагандистском плане должен был преследовать те же цели, что и перевод записок Сюлли. Петров, скорее всего, знакомился с «Сокращением…» непосредственно по французскому оригиналу, но, во всяком случае, можно с большой долей уверенности утверждать, что именно это произведение стало источником многих положений его оды.

Отправной точкой рассуждений Руссо была уже знакомая нам идея единства Европы: «Все европейские державы образуют между собой своего рода систему, основанную на <…> некоем равновесии [équilibre], которое, хотя никто специально и не стремится его сохранить, куда сложней нарушить, чем многие думают» (Руссо 1971 I, 366)8. Исторически, по мнению Руссо, единство Европы зиждется на наследии Рима, на том «политическом и гражданском союзе», который существовал между различными частями Римской империи:

Столь велико было почтение, которое внушал к себе этот великий политический корпус даже при своем издыхании, что до последнего мгновения его разрушители гордились титулами, дарованными им Римом, мы видим, как сами завоеватели превращались в чиновников империи. <…> Воображаемый образ древней Римской империи [simulacre antique de l’Empire romain] продолжал связывать части, ее составлявшие, и господство Рима продолжилось на новый манер и после его разрушения.

(Там же, 366–367)

В подтверждение этой мысли Руссо ссылался на авторов множества трактатов, задававшихся вопросом, является ли германский император, именовавшийся главой Священной Римской империи, «естественным сувереном всего мира» (Там же, 367–368).

В уже процитированном фрагменте Петров воспроизвел эти рассуждения с большой степенью точности:

Здесь Рим готовит свет протечьКровава быстротой потопа;По нем, кто б ждал? в ту ж мочь ЕвропаСпешит царей своих облечь.Обилуя предтеч в примерахНа Рим возводят очеса…

Это историческое единство поддержано, по Руссо, единством европейского духа.

Добавьте к этому, – писал он, – особое положение Европы <…> постоянное смешение интересов, которое производят между суверенами династические узы, торговля, искусства, колонии; обилие рек <…> облегчающее сообщение, непостоянный нрав обитателей [ср.: «пременой лиц и дум Протеи»], заставляющий их беспрестанно путешествовать и часто отправляться друг к другу; изобретение книгопечатания, всеобщий вкус к наукам, образовавший единую сферу исследований и познаний [ср.: «огней искусством Прометеи»]; наконец, множество государств и их малые размеры [ср.: «и в малых заключенны сферах»], которые вместе с пристрастием к роскоши и разнообразием климатов делают их необходимыми друг для друга.

(Там же, 368)

Равновесие сил, возникшее тем самым в единой Европе, оказывается «в некотором отношении следствием естественного порядка вещей <…> оно существует само собой и не нуждается ни в ком для своего поддержания, когда его нарушают на одной стороне, оно восстанавливаются на другой; так что те государи, которых обвиняют в желании установить всемирную монархию, обнаруживают, если они действительно к этому стремятся, больше претензий, нежели дарований» (Там же, 370–371). Руссо довольно подробно аргументирует невозможность установления своего господства ни какой-либо одной державой, ни даже союзом некоторых из них.

Тем не менее, и это самое главное, неисполнимость подобных намерений и неустранимость баланса сил, препятствующего их реализации, никак не может служить гарантией прочного и продолжительного мира. Успехи Просвещения в Европе находятся в странном противоречии с враждой, неизменно бушующей в этой части света:

Если взглянуть, с другой стороны, на постоянные несогласия, разбой, узурпацию, перевороты, войны, убийства, которые ежедневно разоряют это почтенное жилище мудрецов, это блистательное убежище наук и искусств; если рассмотреть наши прекрасные рассуждения и наши ужасные действия, столь человечные правила и столь же жестокие поступки, столь мягкую религию и столь кровавую нетерпимость, политику, столь мудрую в книгах и столь жестокую в действительности, столь благодетельных государей и столь несчастные народы, столь умеренные правительства и столь свирепые войны, то мы едва ли сможем примирить все эти странные противоположности, и воображаемое братство европейских народов покажется лишь презрительным обозначением, насмешкой над их взаимной враждебностью.

(Там же, 368)

Вторя Руссо, Петров также пишет о том, что невозможность достигнуть желаемого торжества, равно как и все ограничения, налагаемые балансом сил, бессильны сдержать воинственные поползновения некоторых государей:

Но сила, мати дерзновений,Боязнью скована всегда ль?Претят ли страхи преткновенийЕй бурею нестися вдаль?Что не один бог мнимый мира,Скудельна в образе кумираПал прежде, нежель в храм внесен,И зависть, бешенство и злоба,Насильна не избегли гроба;Порок тем вовсе ль ужасен?Увы! еще природа страждет,Знать, мыслей свет в Европе мал?Словесный дружней крови жаждет!Знать, зверя в лютость он ниспал.

Само европейское просвещение, обязанное своим происхождением миру, оказывается чревато военными столкновениями. Петров вспоминает здесь прославленную оду Ломоносова 1747 г. о «возлюбленной тишине», под сенью которой расцветают науки, чтобы противопоставить ломоносовскому восторгу свой скептицизм:

Науку тишины воздвигли,Что ж та нас реет в брань сама?Знать, строя ону, не достиглиВо средоточие ума?

Система баланса сил, по словам Руссо, хотя и неразрушима, но крайне опасна, ибо «действия и противодействия европейских держав, не разрушая их до конца, поддерживают их в постоянном волнении, и их всегда напрасные усилия постоянно возобновляются, подобно кораблям, волнующим поверхность моря, но бессильным изменить его уровень» (Там же, 372). Петров, впрочем, находит для этого тщетного и основанного на вражде равновесия куда более радикальную метафору, отвечающую космическому размаху его поэтического мышления.

Как до планет и круга звезднаНосилась мрачна нека бездна,Нестройством тяготевша смесь;Одна боролась вещь с другою;Так мы, борющись меж собою,Знать, держимся во тьме поднесь?

Более того, это равновесие борьбы и страха часто служит источником войны, ибо различные государства склонны подозревать друг друга в опасных намерениях.

Всеобщий недостаток безопасности в этом отношении приводит к тому, что каждый, не будучи уверен, что сможет избежать войны, пытается начать ее к своей выгоде, когда обстоятельства тому благоприятствуют, чтобы предупредить соседа, который бы тоже не преминул воспользоваться противоположным случаем; тем самым многие войны, в том числе даже и наступательные, оказываются лишь несправедливой предосторожностью с целью обеспечить безопасность собственных владений, —

писал Руссо (Там же). Эта мысль не могла не произвести впечатления на Петрова, помнившего о том, что окончательное решение начать войну турецкий султан принял после захвата в 1768 г. вышедшими из повиновения запорожскими казаками города Балта. Российское правительство поторопилось принести извинения и наказать виновных, но было поздно – турки уже поддались настойчивым уговорам французской дипломатии.

Малейша тень опасных следствийРодит прямых источник бедствий,И капля буйства море слез!Как будут скиптры равновесны,Коль тьмы миров насильству тесны,Когда во нравах недовес?

Логика поддержания баланса сил оказывается логикой войны и подстрекательства, логикой оправдания насилия. Петров, как и Руссо, глубоко убежден в ее вредоносности и неприемлемости для устройства Европы.

Так нужно искрам злобы тлиться,Ковати козни и мечи;Рекой кровям невинным литься,Всему, как нудимо, течи;Дышать неправой нужно местью,Корысти жертвовати честью,Закон вменяти за плеву!Полудню нужно праться с Нордом,Врага зреть Россу в Турке гордом,Секване (Сене. – А. З.) злиться на Неву!

Антимилитаристская риторика Петрова («Чужи в полях кровавых трупы», «Рекой кровям невинным литься» и проч.) резко выделяет его среди одописцев XVIII в., обычно настроенных достаточно воинственно. Не исключено, что здесь сказалось и так изумлявшее современников отвращение к кровопролитию, свойственное другу и благодетелю Петрова Потемкину (об антивоенных мотивах в позднейшей оде Петрова «На взятие Измаила» см.: Берштейн 1992, 84–87).

В целом же весь этот пассаж обнаруживает иную, сравнительно с французским философом, стратегию русского одописца. Если Руссо, по следам Сен-Пьера, демонстрирует моральную и политическую неприемлемость доктрины баланса сил, чтобы противопоставить ей проект конфедеративного устройства Европы, то интерес Петрова сосредоточен на тех, кто, руководствуясь этой доктриной, стремится не допустить Россию в систему европейских государств:

Так страж, так око мнит Царево,Что правит сердце в нем и ум;Что, яко вкруг плодами древо,Отягощен тьмой новых дум.Угрюм, уединен, бессловенИ как волшебник баснословенСидит с орудьми в терему;Лишь тайной коснется пружине,В другом текут все твари чине;Взгляни, Европа вся в дыму!

Нарисованный Петровым персонаж выглядит несколько загадочно. Если «тайные пружины» еще можно с известной натяжкой истолковать как свойственное любой дипломатии стремление окружать себя завесой секретности, то все остальные атрибуты созданной поэтом мрачной фигуры царского советника, по-видимому, не могут быть объяснены без обращения к совсем иному пласту исторических фактов.

4

Дипломатия Людовика XV обладала одной яркой и труднообъяснимой особенностью – она осуществлялась через две соперничающие институции. Помимо официального Министерства иностранных дел на внешнеполитическом поприще действовал еще так называемый «Королевский секрет [Secret de Roi]». Суть Секрета состояла в том, что некоторые посвященные в него сотрудники посольств Франции в разных странах (иногда это были сами послы, чаще советники или другие, более мелкие чиновники) получали тайные инструкции, нередко противоречащие официальным указаниям, поступавшим от министра. Координатором секретной переписки был сначала принц Конти, затем Терсье, первый советник Министерства иностранных дел, а после смерти Терсье в 1767 г. граф де Брольи, который был посвящен в Секрет в 1752 г. при назначении послом в Польшу и вскоре стал вдохновителем и душой этой необычной структуры.

Посол в Польше не случайно занимал в Королевском секрете особое положение. Автор монографии о секретной переписке, внучатый племянник графа, французский историк А. де Брольи писал, что «Польша была главным и почти единственным предметом тайной дипломатии» (Брольи I, 4). Целью посла было укрепление там профранцузской партии, и прежде всего – борьба с русским влиянием. При этом, если позиция официальной французской дипломатии по отношению к России колебалась между противодействием, заигрыванием, осторожным союзом во время Семилетней войны и новой враждебностью во второй половине 1760‑х гг., то антироссийская линия Секрета, продиктованная его сосредоточенностью на польских делах, оставалась неизменной, в том числе и после отзыва графа Брольи из Польши в 1758 г. В мае и июне 1762 г., после того как Петр III неожиданно вывел Россию из Семилетней войны, заключив мир с Пруссией, и как раз в дни, когда в Петербурге готовился переворот с целью возвести на престол великую княгиню Екатерину Алексеевну, Брольи писал Терсье:

Какие возможности открываются для того, чтобы восстановить государственную политику, какой она была до 1756 года (год заключения франко-русского союза. – А. З.) <…> когда Польша, долго находившаяся в пренебрежении, начала склоняться к исполнению пожелания Короля оживить природную склонность этого народа к Франции. Мне стоило огромного труда вновь возродить эту склонность. Что до России, то мы причислили ее к рангу европейских держав только затем, чтобы исключить потом из этого ранга и отказать ей даже в праве помышлять о европейских делах. Вот та задача, которую нужно снова поставить: необходимо устранить все обстоятельства, которые могли бы дать ей возможность играть какую бы то ни было роль в Европе, с этим двором не следует заключать никаких договоров; пусть она впадет в летаргический сон, из которого ее будут пробуждать только внутренние смуты, задолго и тщательно подготовленные нами. Постоянно возбуждая эти смуты, мы помешаем правительству Московитов помышлять о внешней политике, и Россия будет по отношению к нам в том положении, которого нам должно желать.

В следующем письме Брольи перечислял те силы, которые предстоит объединить против России:

В настоящее время глубоко оскорбленная Австрия, завтра, возможно, Пруссия, которая, хотя и пользуется Россией, чтобы закрепить свои завоевания, не может желать допустить такую державу в сердце Германии, и Турция, включая все Татарские племена, отнюдь не самое бесполезное орудие, которое можно использовать против Московитов.

(Брольи II, 11, 12–13)9

Свои грандиозные проекты, получившие, кстати, полное одобрение короля Людовика XV, Брольи разворачивал, находясь почти под домашним арестом в родовом замке (ср. «Сидит с орудьем в терему»). Периодические опалы и изгнания, которым он подвергался и последнее из которых пришлось на годы пребывания Петрова в Лондоне, не прерывали его связи с королем, не изменяли его роли в секретной корреспонденции и его влияния на французскую политику. В ссылке Брольи разработал план французской интервенции в Британию (ср. «Лишь тайной коснется пружине <…> Взгляни, Европа вся в дыму»).

В своих мыслях о татарах как орудии против России Брольи не был одинок. 28 июня 1762 г., в самый день екатерининского переворота, в Петербург прибыли экземпляры впоследствии запрещенного в России «Общественного договора» (см.: Копанев 2000), в котором русские читатели могли прочитать мрачное пророчество Руссо о судьбе России и Европы: «Российская империя пожелает покорить Европу – и сама будет покорена. Татары, ее подданные или ее соседи, станут ее, как и нашими, повелителями» (Руссо 1969, 183). Это суждение вызвало резкую реакцию Вольтера, считавшего невероятным, чтобы «несчастные орды, находящиеся в крайнем ничтожестве, подчинили себе империю, которую защищают двести тысяч лучших в Европе солдат» (Вилбергер 1976, 225). Эта полемика имела достаточно давнюю историю. Руссо, в «Сокращении проекта Вечного мира» включивший, вслед за Сен-Пьером, Россию в систему европейских государств, в своих собственных произведениях неизменно выступал с антирусских позиций.

Совпадение взглядов опального мыслителя и высокопоставленного дипломата не было полностью случайным. Горячим почитателем Руссо был, например, французский дипломат К.‑Ш. Рюльер, в 1762 г. служивший во французском посольстве в Петербурге и прославившийся впоследствии скандальной книгой об обстоятельствах вступления Екатерины на престол, публикацию которой во Франции русская императрица всеми силами пыталась предотвратить. Рюльер, кроме того, был страстным полонофилом и участником Королевского секрета. Именно через него в 1771 г. один из лидеров польских конфедератов граф М. Виельгорский обратился к Ж.-Ж. Руссо с просьбой написать проект будущей конституции, которая могла бы спасти Польшу от окончательного поглощения Россией. Сам Рюльер в это время по поручению министра работал над историей польской смуты, предназначенной для наследника французского престола, будущего Людовика XVI (см.: Шевалье 1939, 118–125, 192–196; Мадарьяга 1983, 36–37). Чтобы помочь гибнущей стране, Руссо написал свои «Соображения об образе правления в Польше». Труд этот не был опубликован, но о его существовании в России знали по рецензии Ф.-М. Гримма в его журнале Correspondance Littéraire (Мадарьяга 1983, 36). Гримм, кроме того, еще до этого прислал копию «Соображений…» Екатерине (Строев 2001).

Участниками Секрета были также бывший посол в Петербурге барон Бретейль и Фавье, автор записки с предложением создать вокруг России дугу враждебных ей стран, тоже в свое время служивший в Петербурге. Бретейль, Фавье и Рюльер были также связаны с аббатом Шаппом д’Отерошем (Шевалье 1939, 226–229), автором знаменитого «Путешествия в Сибирь», вызвавшего ярость Екатерины, которая сочла нужным написать в опровержение Шаппа целую книгу. Наконец, в секретной дипломатии активную роль играл Верженн, посол в Оттоманской Порте перед Русско-турецкой войной и в Стокгольме во время переворота короля Густава, которому он также советовал начать с Россией превентивную войну (Мерфи 1982, 204).

Разумеется, ни Руссо, ни Шапп не имели к святая святых французской дипломатии никакого отношения, но для постороннего взгляда тесный мир парижской интеллектуальной элиты, где Рюльер и Шапп читали свои антирусские книги в одних и тех же салонах, мог выглядеть тайным сообществом философов и политиков, засылающим в Россию своих агентов, порочащим ее в печати и пытающимся разжечь в ней смуту и натравить на нее ее мусульманских соседей10.

Стремясь ко участи блаженной,Назначили, как царствам цвесть;России как изнеможеннойНе дать главы своей возвесть.Стояли сто умов на страже,Да тьма над ней густится та же,Что смежных ей объемлет орд;Да брань ее мятет жестока,В Европу да не возьмет втокаПодвластный ей широкий Норд.

Вся эта строфа выглядит настолько точным изложением приведенного выше письма Брольи к Терсье, что необходимо наконец задаться вопросом: что могло быть известно Петрову о Королевском секрете? Ответить на этот вопрос с безусловной достоверностью сегодня не представляется возможным. Тем не менее некоторые предположения могут быть высказаны.

Прежде всего, невозможно исключить того, что при русском дворе узнали о двойной дипломатии Людовика XV довольно рано. А. Брольи сообщает, что еще в конце 1763 г. претендент на польский престол и бывший фаворит Екатерины Станислав Понятовский обратился за поддержкой через голову французского посла к посланнику Эннину, возможно уже располагая информацией, что этот «скромный чиновник был орудием секретной политики» (Брольи II, 199). Если Понятовский получил такого рода сведения из польских источников, он неминуемо должен был поделиться ими с Екатериной, которая и оказала ему необходимую поддержку, в то время как Франция заняла враждебную позицию. С другой стороны, Екатерина могла и сама добыть необходимые данные через своих агентов и сообщить их своему ставленнику. Похищения, перлюстрация и расшифровка дипломатической переписки были в то, как, впрочем, и в любое другое, время достаточно обыденным явлением. В этом случае демарш Понятовского предстает как рассчитанная попытка нейтрализовать Францию в преддверии выборов нового короля.

Не только факт существования секретной переписки, но и ее содержание в полном объеме было к 1770 г. известно австрийскому министру иностранных дел Кауницу и австрийскому послу в Париже Мерси д’Аржанто. Однако и австрийцам не удалось сохранить успех своих агентов в тайне. В конце 1773 г. секретарь французского посольства в Вене аббат Жоржель сумел добыть расшифрованные копии переписки Брольи с Верженном и донесений секретных агентов из Стокгольма и Петербурга. Среди документов, расшифрованных австрийцами, был и циркуляр Брольи к участникам секретной корреспонденции во всех столицах, где он сообщал, что новая ссылка не означает его отстранения от руководства Королевским секретом и переписка будет идти по-прежнему. В объяснение того, как он получил эти документы, Жоржель рассказывал малоправдоподобную историю о неизвестном человеке в маске, продавшем ему их за тысячу дукатов (Брольи II, 455–460).

Ясно, во всяком случае, что расшифровка этих документов существовала и человек, предоставивший их Жоржелю, мог продать другие копии кому-нибудь еще. А в этом случае они, или, по крайней мере, сведения о них, должны были быть доступны и русским дипломатам. Посол России в Лондоне А. С. Мусин-Пушкин и другие сотрудники посольства были в числе лиц, с которыми Петров общался в Англии (Кросс 1996, 250). И наконец, пожалуй, самое существенное. Именно во время пребывания Петрова в Лондоне здесь разворачивался грандиозный скандал вокруг самого знаменитого и самого колоритного из участников секретной переписки – шевалье д’Эона.