Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века

Подобно многим другим посвященным в Королевский секрет дипломатам, д’Эон начинал свою карьеру во второй половине 1750‑х гг. в Петербурге. Одно время он служил курьером для тайной корреспонденции Елизаветы Петровны и Людовика XV. Затем шевалье был драгунским капитаном во время Семилетней войны, после чего получил назначение в Лондон, где, среди прочих своих обязанностей, должен был заниматься подготовкой французского вторжения в Англию, намеченного графом Брольи. Однако здесь он вступил в острый конфликт с послом, которого обвинил в попытке покушения на свою жизнь. В 1764 г. д’Эон опубликовал в Лондоне скандальную книгу, где изложил свою версию истории столкновения с послом и напечатал некоторые фрагменты дипломатической корреспонденции. Д’Эон отказался подчиниться приказу об отзыве и начал шантажировать французское правительство, угрожая предать гласности сведения о Королевском секрете, включая планы интервенции в Англию. Король вынужден был пойти на компромисс и сохранить за ним денежное содержание и статус секретного агента. В свою очередь, шевалье согласился покинуть дипломатическую службу.

Не успел затихнуть этот изрядно переполошивший английскую столицу скандал, как в начале 1770‑х гг., уже во время пребывания там Петрова, разразился новый. По Лондону поползли, по-видимому, пущенные самим шевалье слухи, что он является женщиной. Судя по мемуарам д’Эона, впрочем, не слишком достоверным, какую-то роль в распространении этих слухов сыграла появившаяся в Лондоне в 1770 г. княгиня Дашкова (о д’Эоне см.: Брольи II, 87–182, 486–515; Кейтс 1995, 57–140, 175–254; Строев 1998, 84–89, 110–115, 336–339 и др.).

Масштабы общественной ажитации, охватившей Лондон с появлением этих сенсационных сообщений, были совершенно невообразимыми. В Сити на пол д’Эона заключались пари, причем суммарные ставки достигли 60 000 фунтов. Газеты и бульварные листки были полны самыми разнообразными спекуляциями на эти темы, у дома шевалье постоянно дежурила толпа горожан. Эмиссар, специально посланный из Франции, чтобы разобраться в этой истории, подтвердил, что д’Эон действительно женщина. 13 мая 1774 г., на третий день после вступления в должность Людовика XVI, Брольи направил ему письмо с подробностями и о Королевском секрете, и о странной ситуации с д’Эоном. Молодой король распорядился немедленно отозвать шевалье из Англии, в ответ на что последовала новая волна шантажа, самых зловещих угроз и немыслимых требований как материального, так и статусного характера. Опасаясь французских агентов, д’Эон передал запечатанный пакет с секретными документами своему английскому другу, парламентарию от оппозиции. Парижу снова пришлось пойти на попятный. Переписка д’Эона с Брольи и королем продолжалась с лета 1774 г. до апреля 1775 г., когда, уже, вероятно, после отъезда Петрова из Лондона, туда для переговоров с д’Эоном прибыл Бомарше.

Как умелый шантажист, д’Эон воздержался от обнародования самых взрывоопасных документов, придерживая их в качестве козырей на крайний случай. Тем не менее вполне вероятно, что в беседах со своими многочисленными друзьями в Англии он мог позволить себе в той или иной форме намекнуть на их содержание. В начале 1776 г., после того как документы были переданы им Бомарше, неясные сведения о Королевском секрете попадают в английскую печать (см.: Кейтс 1995, 243–246). Сколько времени до того они могли бытовать в форме слухов и устных рассказов, без специальных исследований лондонского общественного мнения того времени установить невозможно. Любопытно, что все это время д’Эон не оставлял литературных занятий. Именно в 1774 г. в Амстердаме вышли его многотомные «Досуги шевалье д’Эона де Бомонта», состоящие из трудов по государственному управлению, финансам, налогообложению и другим подобным вопросам.

Английские знакомства Петрова позволяли ему быть достаточно информированным (см.: Кросс 1976, 239–242). С конца 1773 г. он путешествовал на яхте в качестве учителя русского языка одной из самых известных британских авантюристок, герцогини Кингстонской, бежавшей из Лондона, где ее обвинили в двоемужестве (см.: Кросс 1977). В Риме герцогиню принял папа. На обратном пути они с Петровым посетили ряд европейских городов, а 17 мая 1774 г. направились из Женевы в Париж (см.: Кросс 1996, 251), где Людовик XVI пытался вникнуть в странную дипломатию своего предшественника и формировал новый кабинет. В июне министром иностранных дел был назначен Верженн, бывший посол в Константинополе и Стокгольме, участник Секрета и давний враг России. Впрочем, вопреки ожиданиям, русская политика самого Верженна после ликвидации Секрета была достаточно осторожной и в конечном счете привела к некоторому потеплению между Францией и Россией (см.: Мерфи 1982, 447–454).

Подведем некоторые итоги. Петрову едва ли могли быть известны подробности деятельности тайного кабинета Людовика XV, состав лиц, посвященных в Секрет. Скорее всего, он не был знаком с секретной корреспонденцией, мог не знать о планах вторжения в Англию. Тем не менее у нас есть достаточные основания, чтобы предположить, что он должен был быть осведомлен о том, что у французского короля есть тайный круг советников, определяющих внешнюю политику Франции. Между тем политика эта была радикально антирусской. Причем уже с конца 1760‑х гг. разница в подходах к России между Брольи и министром иностранных дел Шуазелем, осуществлявшим официальную дипломатию, исчезает. Шуазель требовал от Верженна втянуть Турцию в войну с Россией с еще большей настойчивостью, чем Брольи. Понятно, что в любом разговоре о закулисных интригах, политике, ведущейся секретными методами, тайных источниках власти и тому подобных предметах недостаток информации только распаляет воображение. Дипломатическая причуда Людовика XV приняла в сознании русского поэта гиперболические масштабы11.

5

Тайный советник царя, «что правит сердце в нем и ум», по словам Петрова, еще и «как волшебник баснословен». Тянет увидеть в этом описании, как и в упоминании о Протеях, меняющих «лица и думы», намек на шевалье д’Эона, «баснословность» и переменчивость которого превосходили все обычные представления и заставляли думать о какой-то магии. Все же не стоит ограничивать смысл петровских метафор прямыми историческими применениями. По мысли Л. В. Пумпянского, «приметой классического стиля является <…> парадоксальное соединение крайней общности с крайней же бытовой конкретностью» (Пумпянский 1983, 30–31). Петров в своей оде постоянно воспаряет от сиюминутной политической конъюнктуры в сферу историософских обобщений. «Волхв», который «в мыслях Лабиринф построил, куда чудовищ запирать» и мечтает владычествовать во «всей вселенной», – это, конечно, не д’Эон, не Брольи и даже не Людовик XV. Недаром, завершив свой рассказ о коварных умыслах, которые строят против России «сто умов», Петров неожиданно уходит из современности в недавнюю историю.

Се, како совещали царства,Когда восстал Великий Петр;Внезапу их расторг коварства,Как паутину сильный ветр.

Как пишет поэт, Петр

…создан был из общей персти,Европе чтоб глаза отверсти,Сколь ограничен смысл ея.

Королевский секрет, натравивший на Россию турецкого султана, намеревавшийся погрузить ее в тьму, объемлющую «смежные орды», и не дать «Норду» втечь в Европу, оказывается лишь одним из воплощений давнего, если не вечного, коварства Старого Света. Недаром еще Сюлли предлагал прогнать московского царя «в Азию» и оставить воевать с турками и персами. И здесь необходимо вернуться к уже приведенной характеристике европейской цивилизации, которую дал Петров:

И в малых заключенны сферах,Творят велики чудеса;Огней искусством Прометеи,Пременой лиц и дум Протеи;Сердец и счастия ловцы;Предосторожны, терпеливы,Неутомимы, прозорливы,Как куплю деющи пловцы.

О «пловцах» надо сказать особо. В 1773 г., когда Петров был в Лондоне, на всех рынках Европы разразился острейший финансовый кризис, связанный с трудностями, которые испытывала Британская Ост-Индская компания. Кризис приковал внимание парламента, общественности и прессы к этому своеобразному коммерческому предприятию, которое имело в своем распоряжении армию и флот, издавало законы и бесконтрольно владычествовало на территории, многократно превосходившей территорию самой Британии.

Британская компания была лишь одним из учреждений, распоряжавшихся в восточных колониях. Наряду с ней действовали Голландская, Португальская, Французская. Различные Ост-Индские компании враждовали между собой, но функционировали по одним и тем же принципам. События 1773 г. заставили английское правительство вмешаться и хотя бы в некоторой степени поставить компанию под свой контроль (см.: Намьер 1962, 161–172; Гарднер 1971). И снова было бы опрометчиво утверждать, что Петров имеет в виду именно этот инцидент, но общественный резонанс, вызванный биржевым кризисом и парламентским расследованием деятельности компании, должен был привлечь его внимание к характерному типу торгового авантюриста, играющего судьбами континентов. На то, что все эти события не могли пройти мимо внимания Петрова, указывает хотя бы присутствие среди его лондонских приятелей знаменитого экономиста и политического мыслителя Иеремии Бентама. Да и русский круг общения Петрова в Лондоне, куда входил, например, Н. С. Мордвинов, состоял из людей, отнюдь не чуждых подобных интересов (см: Кросс 1976; Кросс 1996, 249–253).

Заслуживает внимания и строка «огней искусством Прометеи». В конце лета 1774 г., когда Петров начинал работу над одой, из Шотландии в Кронштадт была отправлена так называемая «огневая машина», ранняя модель парового двигателя, новое чудо, сотворенное английским техническим гением. Приобретением техники, заказанной по непосредственному требованию императрицы (записка Екатерины II по этому поводу называлась «О махине, в Англии выдуманной, которой огнем вода выливается из док и канал»), занимались сотрудники русского посольства в Англии, включая самого посла А. С. Мусина-Пушкина (см.: Забаринский 1936, 44–72).

Можно составить некоторый набор признаков, которыми Петров наделяет участников тайного круга, упорно и давно интригующего против России. Это маги, волхвы, «творящие велики чудеса», кудесники, изобретающие «огневые машины». Это авантюристы – «счастия ловцы» (о типе авантюриста этой эпохи см.: Строев 1998). Это шарлатаны, меняющие свой облик и намерения, «пременой лиц и дум Протеи». Это охваченные жаждой наживы «куплю деющи пловцы». Это, наконец, «сердец ловцы», вовлекающие других в свои сети. Если свести все эти характеристики воедино, то заветное слово «масоны» само просится на язык. Десятилетием позже, создавая свои антимасонские комедии, Екатерина только повторит в «Обманщике» и «Шамане сибирском» петровские характеристики.

«Разоблачение, или Женщина-франкмасон». Английская карикатура на шевадье д’Эона. Британский музей

Известно, что Англия была родиной и столицей европейского масонства, накопившей ко времени пребывания там русского одописца огромный объем масонской апологетики и антимасонской полемики, в которой вольных каменщиков обвиняли и в черной магии, и в тайных политических умыслах, и в вульгарном корыстолюбии (Робертс 1972, 58–89). На протяжении второй половины XVIII в. масонское движение распространилось по всей Европе, вовлекая в свою орбиту все новые страны. Во Франции членами лож были первый руководитель Королевского секрета принц Конти, многие видные аристократы, включая, возможно, короля Людовика XV (Там же, 49). По словам исследовательницы европейского мистицизма XVIII в. М. К. Шушард, Королевский секрет состоял по большей части из «шотландских масонов» (Шушард 1992, 95). По ее утверждению, многолетним тайным агентом Секрета был знаменитый шведский мистик и масон Эмманюель Сведенборг, умерший в 1772 г. в Лондоне (Там же, 95–98).

Невозможно сказать, какого рода сведениями на этот счет мог располагать Петров, но о вступлении в Лондоне в Великую ложу Англии шевалье д’Эона ему должно было быть известно: в 1773‑м в Лондоне и Париже продавалась карикатура на д’Эона, высмеивавшая принадлежность к масонству лица неочевидного пола (Кейтс 1995, 204–207). Масоны играли значительную роль и в руководстве Ост-Индских компаний, филиалы лож открывались в Бенгалии и на Суринаме (см.: Робертс 1972, 31; Джейкоб 1991, 177). В это же время масон Дж. Робайсон, английский математик и инженер, преподававший в Кронштадте, где существовала активно действовавшая английская масонская ложа, пытался пригласить в Россию создателя «огневой машины» Джеймса Уатта (см.: Кросс 1971, 54–56; Забаринский 1936, 71–72).

Бурно росли и русские масонские ложи. В 1772 г. один из приближенных Екатерины, И. П. Елагин, получил патент от той же Великой ложи Англии на звание Провинциального великого магистра России. Получать патент в Лондон приехал секретарь Елагина драматург В. И. Лукин (Кросс 1971, 48–52). Среди русских масонов числились политические противники покровителя Петрова Г. А. Потемкина, и прежде всего Н. И. Панин и литературные противники самого Петрова – А. П. Сумароков, В. И. Майков, Н. И. Новиков и др. (см.: Вернадский 1999, 311–312).

Однако, в отличие от Англии и Франции, Россия почти не имела традиции антимасонской пропаганды (см.: Смит 1999). Похоже, что Петров был первым российским литератором, усмотревшим в распространении масонства угрозу государственным интересам России. Равновесие сил и европейская конфедерация, Руссо и Бентам, секретная дипломатия Людовика XV и Ост-Индские компании, паровой двигатель и скандал вокруг пола шевалье д’Эона, свободная лондонская пресса и давние российские представления о святой земле, со всех сторон окруженной врагами, составили адскую смесь, которую незаурядный поэтический дар Петрова претворил в произведение, заслуживающее того, чтобы войти в анналы русской политической мысли.

Глава III. Эдем в Тавриде

«Крымский миф» в русской культуре 1780–1790‑х годов
1

«Греческий проект» стал долгосрочной стратегической целью российской политики в первые годы после заключения Кучук-Кайнарджийского мира. Однако и ход военных действий, и мирные переговоры, и дипломатическая борьба в Европе показали Екатерине и ее ближайшим сотрудникам, что проект невозможно осуществить без ряда промежуточных этапов. Самым важным из шагов, которые предстояло предпринять, было присоединение Крыма.

Стратегическое и культурное значение Крыма было осознано творцами российской политики далеко не сразу. В ходе первой Русско-турецкой войны в начале 1770‑х гг. Екатерина писала в рескрипте графу Н. И. Панину: «Совсем нет Нашего намерения иметь сей полуостров и Татарские орды, к оному прилежащие, в Нашем подданстве, а желательно только, чтоб они отторгнулись от подданства турецкого и остались навсегда в независимости. По положению Крыма и тех мест, на которых и вне оного татары живут, а не меньше и по свойству их, они никогда не будут полезными Нашей империи подданными, никакие порядочные подати не могут быть с них собираемы» (Екатерина 1871, 1). Екатерина в основном воспроизводила в этом письме оценки, содержавшиеся в докладе М. Л. Воронцова «О малой Татарии», поданном императрице в 1762 г., сразу же после ее вступления на престол (см.: Дружинина 1955, 65–68) и составлявшем на протяжении 1760‑х гг. основу крымской политики России.

Эта программа-минимум была реализована в 1774 г., когда по Кучук-Кайнарджийскому миру Крым был исключен из состава Оттоманской империи и провозглашен формально независимым государством во главе с пророссийски ориентированным ханом Шагин-Гиреем. Однако к этому времени или вскоре после этого виды императрицы резко переменились. Аннексия Крыма была предусмотрена как планом Потемкина, по некоторым данным, поданным императрице в середине 1770‑х гг., так и написанным, вероятно, в 1780‑м меморандумом Безбородко, в котором доктрина российской восточной политики получила окончательное оформление (см.: Самойлов 1867, 1012; СбРИО XXVI, 385).

Крым был присоединен к России после сложных политических маневров в апреле 1783 г. (о присоединении Крыма см.: Дубровин 1885–1889, где опубликованы основные документы с русской стороны; «турецко-татарская» сторона представлена в работе: Фишер 1970; о колонизации Крыма см.: Дружинина 1959; см. также обзорную статью: Раев 1972). По мнению английского посла Дж. Харриса, аннексия Крыма была авантюрой Потемкина, предпринятой при сопротивлении всего кабинета министров, и от исхода которой зависело продолжение его фавора и влияния. «Если все провалится, – писал Харрис, – он погиб, если он достигнет успеха, он станет сильнее, чем прежде» (Харрис I, 516). Мы знаем, что Потемкин действовал согласно прямым распоряжениям императрицы, однако его роль в принятии соответствующих решений не подлежит сомнению.

Успех крымской кампании превзошел все ожидания. В декабре, после примерно полугода политической неопределенности, присоединение полуострова к России было признано Турцией. Таким образом, вопреки ожиданиям, дело обошлось без войны. Именно это обстоятельство произвело наибольшее впечатление на русское общественное мнение. Приобретение столь важной провинции без единого выстрела свидетельствовало о мощи России лучше, чем любые победы, и одновременно символически указывало на органичность этого расширения границ империи.

Процветающа Таврида,Возгордись своей судьбой!Не облекшись громом брани,Не тягча перуном длани,Покорил тебя герой, —

писал Е. Костров (I, 94–95).

Который бог, который ангел,Который человеков другБескровным увенчал вас лавром,Без брани вам трофеи дал, —

еще раньше восхищался Державин в оде 1784 г. «На приобретение Крыма» (Державин I, 182). Позднее в «Объяснениях…» Державин вспоминал, что завоевание Крыма было составной частью более масштабного замысла. К строке «И возрастает Константин» поэт дал чрезвычайно характерное пояснение: «Отношение к Константину Палеологу, царю константинопольскому, с которого смертью пало греческое царство, и что наместо его возрастает великий князь Константин Павлович, которого государыня желала возвесть на престол, изгнав Турков из Европы, и для того обучен был греческому языку. Какие замыслы! человек замышляет, а Бог исполняет» (Там же III, 604). В начале александровской эпохи, когда диктовались «Объяснения…», «греческий проект» из сферы практической политики переместился в область великих фантазий, однако в середине 1780‑х приобретение Крыма выглядело лишь прелюдией к еще более великим свершениям. Автор анонимно изданной оды 1784 г. «Великой Государыне Екатерине II на приобретение Крыма», как и Державин, видел в политическом триумфе России залог ее грядущего господства на Востоке:

Поклонник буйный АлкоранаЦарем стал мудрым из тирана,Познал блеск истинный венца;И просвещен Екатериной,Оставил, мнится, нрав звериный,Облекся подданным в отца.Ах, ежели во мне не ложноПророчество правдивых муз,Султана убедить возможноИзбавить пленников от уз.Пошли к нему того Героя,Кем ханов упразднился трон (Потемкина. – А. З.),Услыша твоего витию,Он сам оставит ВизантиюИ выйдет из Европы вон.(Ода 1784, 7)

Стоит отметить, что на обложке экземпляра оды, находящегося в библиотеке МГУ, почерком XVIII в. написано: «Г-на Петрова» (см.: СКРК II, 338). Эта атрибуция не может быть безусловно доказана, но выглядит в высшей степени вероятной, исходя из круга выраженных в оде идей и ее поэтического строя. Возможное авторство Петрова делает текст особенно значимым. Поэт часто отражал в своих одах заветные мысли своих патронов, а его геополитическая метафорика не оставалась без влияния на адресатов од.

2

Помимо своего выигрышного стратегического положения, Крым обладал для России громадным символическим капиталом. Он мог репрезентировать сразу и христианскую Византию, и классическую Элладу. Это была территория, колонизованная в древности Грецией и богатая античными памятниками. С приобретением Крыма Россия получала свою долю античного наследства, дававшего ей право стоять в ряду цивилизованных европейских народов. С другой стороны, именно с берегов Черного моря брало начало русское христианство. «Таврический Херсон – источник нашего христианства, а потому и людскости, уже в объятиях своей дщери. Тут есть что-то мистическое», – писал Екатерине Потемкин в августе 1783 г. по занятии Крыма (Екатерина и Потемкин 1997, 180). В Херсонесе Таврическом некогда принял крещение и вступил в брак с греческой царевной Анной князь Владимир, положив начало тому преемству, которое лежало в идеологической основе «греческого проекта». Достигнув наконец места, где она обрела свою веру и впервые встретилась с греческой культурой, Россия должна была двинуться дальше к историческому центру этой веры.

Понятно, что покорение Крыма не могло не интерпретироваться как возвращение исконно русских земель.

Россия наложила рукуНа Тавр, Кавказ и Херсонес,И распустя в Босфоре флаги,Стамбулу флотами гремит, —

писал Державин (I, 182), а позднее в «Объяснениях на сочинения» пояснял: «В то самое время обузданы Кавказские орды и Херсонес, древний город князей российских, возвращен России» (Там же III, 604).

Достаточно полное представление об идейном комплексе, лежавшем в основе политики России, можно получить из биографии Потемкина, принадлежавшей перу его племянника и сотрудника генерала А. Н. Самойлова, участника переговоров о присоединении Крыма к России и активного деятеля потемкинской администрации в Новороссии (см., напр.: Людольф 1892, 174; Семевский 1875, 668). Биографическая ценность труда Самойлова обычно оценивается невысоко из‑за его апологетического тона, по сути уже переходящего грань, которая отделяет биографию от агиографии. Однако ценность свидетельств Самойлова в другом: его близость к дяде и благодетелю, так же как и полное преклонение перед ним, позволяют нам видеть в рассуждениях биографа более или менее достоверное воспроизведение заветных мыслей и оценок светлейшего.

По словам Самойлова, Потемкин

не мог безболезненно взирать, что варвары сии, поработя новый Рим, Древнюю Грецию <…> повергнув греков и других христиан в поносное рабство, вменяли в достоинство величия своего искоренение просвещения. <…> Будучи на берегах Дуная, по сведениям его в отечественной истории с любопытством отыскивал те места, где Святослав пожинал лавры побед, строил города12 <…> искал в душе спокойство Херсони, пред коим Св. Владимир приемлет просвещение России верою Христовою.

(Самойлов 1867, 1010–1011)

Самойлов говорит о деятельности Потемкина в Новороссии и Крыму: об основании городов, устройстве промышленности и торговли. Однако наибольшей патетичности достигает его тон, когда он касается осуществленной по инициативе Потемкина революции в крымской топонимике:

Но чтоб более поразить умы блистательностью деяний великия Екатерины, чтоб отрясть и истребить воспоминание о варварах <…> в покоренном полуострове возобновлены древние именования: Крым наречен Тавридою, близ развалин, где существовал древний Херсонес, из самых тех груд камней при Ахтиярской гавани, возник Севастополь, Ахт Мечет назван Симферополь, Кафа Феодосией, Козлов Евпаторией, Еникаль Пентикапеум, Тамань Фанагорией и проч. <…> Словом, новый свет просиял в древнем Понтийском царстве под руководством завоевателя Тавриды, и беспрепятственно первый шаг сделан к очищению Европы от Магометан и к покорению Стамбула.

(Там же, 1015)

А в письме греческому архиепископу Никифору Потемкин обещает даже «назвать Таганрог Спартой» (Баталден 1982, 69).

Ход мысли Потемкина, воспроизведенный Самойловым, в высшей степени интересен. Россия возвращает себе свою древнюю святыню, и это возвращение сопровождается интенсивной эллинизацией покоренной земли. Русские приходят в провинцию, некогда принадлежавшую Греции, вновь сообщают ей ее греческий облик и заново обретают свою веру и историю, тоже отчасти превращаясь в греков. При этом и сами греки, освобождаясь от рабства, вновь становятся собой под российской эгидой.

Цирцея от досады воет,Волшебство все ее ничто.Ахеян, в тварей превращенных,Минерва вновь творит людьми.Осклабясь, Пифагор дивится,Что зрит он преселенье душ,Гомер из стрекозы исходитИ громогласным своим пеньемНе баснь, но истину поет, —

писал Державин в своей оде «На приобретение Крыма» (Державин I, 183). Тема возрождения греков и греческого духа в связи с завоевательными планами России была достаточно широко распространена еще в оде времен Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., но Державин со свойственным ему гиперболическим размахом довел ситуацию до предела. Минерва-Екатерина делает греков не только из рабов героями, но из скотов – людьми, а ее мирный подвиг становится исполнением пифагорейских таинств. Возвращенный к своему природному естеству Гомер наконец может воспевать не баснословные предания троянских походов, но истинные свершения российской Афины.

Идея, что расширение Российской империи на юг есть исполнение сокровенных пророчеств Гомера, не была изобретением Державина. В 1775 г. в предисловии к поэме, написанной в честь Кучук-Кайнарджийского мира, русский литератор греческого происхождения Антоний Палладоклис тоже вспоминал Гомера: