Городок писателей в Переделкине. Люди и положения

Миронов (Корнев) был в Переделкино и информировал б[ес]п[артийных] о беседе Ст[алина] с Фейхтвангером. Это было у Афиногенова на даче. Павленко пришел к концу, там смутились и замолчали!112

Правая рука Ставского драматург Всеволод Вишневский тоже настороженно следил за жизнью беспартийных писателей. Переделкинская идиллия, в которой Вишневский, не имея собственной дачи, был лишь гостем, виделась ему неплодотворной и опасной. На собрании Президиума он предлагал назначить в Переделкине парторга113.

12 февраля в переделкинском Доме творчества Вишневский записал в дневнике тревожные подозрения о назревающих переменах в Союзе писателей, попытке захватить руководство ССП:

Сдвиг в сторону интеллигентов-попутчиков: каста писателей. Все они от «Серапионов», перевальцев и пр. Они не кадровые русские старые интеллигенты, не большевики действия, а промежуточный, часто оппозиционный по духу тип… Стремятся использовать и отъезд Ставского, и недовольство (лично) Лахути и пр.114

Скрывавший дворянское происхождение краснофлотец, человек идеологически безупречной репутации, борец с предателями и «агентурой», Вишневский оказался в этот период одним из главных блюстителей идеологической стройности писательских рядов. Он наслаждался своей укрепляющейся властью в Союзе и растущей востребованностью в литературе, с его мнением приходилось считаться. Одной из своих миссий он видел работу с писателями, о чем писал Ставскому: «С беспартийными надо нащупать все формы индивидуальной работы»115.

Равнодушие к работе ССП, апатия, растерянность, нелюбовь к критикам (писавшим уничтожающие рецензии) – естественные человеческие реакции на происходящее вокруг – Вишневский рассматривал как нечто, что следует немедленно подвергнуть партийной корректировке. В письме к Ставскому от 23 ноября 1936 года он выражал негодование отсутствием у многих военной подготовки: «Пусть одни (уважаемые) красят заборчики в Переделкино. В ССП кто-то должен работать и для обороны»116.

Это писалось о Борисе Пильняке, в котором Вишневский видел врага. Старожил Переделкина Тамара Иванова, жена писателя Всеволода Иванова, вспоминала произошедшую в поселке сцену. Пильняк красил забор, а проезжавший мимо Вишневский остановил машину, вышел и произнес речь, которая начиналась словами: «Красьте, красьте заборы, когда мировой пролетариат…»117 На заседании Президиума Правления ССП СССР в октябре 1936 года, давшем старт последней кампании против Пильняка, Вишневский кричал:

…давайте доводить дело до конца. Либо мы их уничтожим, либо они нас. Вопросы стоят о физическом уничтожении <…> Такой тип писателя на нашей почве должен погибнуть <…> Быть индивидуалистом-писателем, который творит какие-то вещи, теперь не выходит. Время вас раздавит118.

На этом заседании Пильняку на словах давали шанс, предлагали «продумать свои отношения с эпохой», перековаться119. Но вернее были ощущения тех, кто, встречая его в это время на улице, удивлялся, что он до сих пор не арестован.

«Не удивительно, если в настроениях „переделкинцев“, где живут Пильняк и Пастернак, много чуждого и наносного. Это прямое следствие бездеятельности Союза. До сих пор не изжита в Союзе групповщина»120 – говорится в справке партийца, борца с формализмом А. И. Ангарова, отправленной Сталину, Кагановичу, Андрееву, Жданову и Ежову весной 1937 года. О независимости переделкинцев как отдельной группы, а следовательно, разобщенности писательских рядов и несостоятельности Союза писателей под руководством Ставского было сообщено на самый верх. Ответственность за распределение дач между «серапионами»121 и другими «идеологически слабыми» писателями («оплошность» Щербакова, следующего указаниям Горького) теперь падала на Ставского. На собраниях звучали неприятные упреки в преференциях: «Вы очень щедры. Финансировали Пильняку, Пастернаку и Зазубрину постройку дач за 150 тыс. руб.»122.

Весной 1937 года за связь с «врагами народа» Авербахом и Киршоном подвергался травле и был исключен из партии молодой успешный драматург Александр Афиногенов. Он был лишен московской жилплощади и работы. Весь остаток 1937 года он провел почти в полной изоляции в Переделкине, изредка разговаривая с несколькими соседями и сохраняя лишь одну, только что обретенную и укрепляющуюся дружбу – с Борисом Пастернаком.

Одним из тяжелейших событий этого периода для Афиногенова стало предательство его соседа и друга Всеволода Иванова. 1 сентября 1937 года, когда на собрании ССП рассматривалось исключение драматурга из Союза писателей, соседка и старая знакомая Афиногенова Лидия Сейфуллина предложила мягкую меру: в целях профилактики исключить Афиногенова на один год. Иванов высказывался против ее предложения, он настаивал на окончательном и бессрочном исключении, а при голосовании его голос стал решающим.

Впоследствии Иванов терзался этим поступком. Он то искал, то избегал встреч с соседом, прятал глаза, подсылал для объяснений жену, пытаясь найти разумные и даже благородные аргументы. Афиногенов записывал в дневнике:

Тамара приходила к Дженни еще раз объясняться, оказывается Всеволод говорил против меня, чтобы спасти меня, чтобы не дать Ставскому произнести речь, что я сколотил тут особую группу и т. п. Эта детская болтовня, детективная история с коварствами Ставского – конечно выдумана в оправдание Всеволода123.

Ожесточение, с которым Ставский следил за замкнутой и наполненной событиями переделкинской жизнью, его страх быть обвиненным высшим начальством в потворстве троцкистам заставляют задуматься: так ли далек от истины был Иванов, когда оправдывал себя в глазах соседа, всеобщего любимца, в доме которого с хорошей музыкой, интересной кухней и необычными американскими традициями часто собирались переделкинские писатели?

Укрытие

«Враги народа», «троцкизм», «фашизм» – в докладах и выступлениях в Союзе писателей эти слова свистели над головами, как пули. Тем временем Городок писателей с его станцией, церковью (в ней не прекращались службы) и излучинами Сетуни становился точкой опоры. Александр Афиногенов «лечился» Переделкином. «Я вернулся домой бодрым и добрым, опять захотелось жить…»124 – записывал он после очередной прогулки. Он ходил на станцию, любовался храмом, встречал поезда и, сидя на пригорке, подолгу наблюдал за пассажирами электричек, возвращающимися на дачи. Любая поездка в город, напротив, отбрасывала его к тяжелым мыслям и страхам. Однажды, возвращаясь домой в электричке, он слышал, как двое пассажиров обсуждали, что он арестован.

О контрасте города и Переделкина Афиногенов писал:

Вверх от мостка – дорожка, как белое полотно холстины, выложенной на траву для побелки солнцем. Над дорожкой лентой вьются комары. Цветут яблони. Густые акации у заборов палисадников. У плотины громадные ветлы. Густой и сырой запах черемухи. Вчера был сильный дождь, теперь все наливается и цветет. Сырой аромат цветения, перекличка и пересвист птиц, неторопливые голоса за оградами, стуки починок и строек – кроют крышу железом. След велосипедной шины на узкой боковой тропинке <…> Здесь в тишине и покое жизнь идет с солнцем. Утро холодное и яркое, потом солнечные ванны, тишина, хорошие книги, хорошие, настоящие впервые за всю жизнь, мысли… нет людей, нет волнений и раздражительности и нервности <…> Но когда подъезжаешь к городу, то кажется, будто уже самый асфальт дышит ненавистью и люди бегают по улицам, разнося слухи и сплетни, подозревая друг друга, не доверяя и живя телефонными звонками о том, что случилось, кого арестовали…125

В августе 1937 года, с запозданием, Борис Пастернак узнал о самоубийстве грузинского друга Паоло Яшвили. Тот выстрелил в себя из ружья прямо в Доме писателей Грузии после проработки, отказавшись написать разгромную статью о своем друге Тициане Табидзе. В письме ко вдове Яшвили Пастернак вписывает память о погибшем друге в переделкинский ландшафт:

Мне захотелось выкупаться. Вечерело. На берегу, в затененном овраге, когда, разлегшись, я понемногу отошел от треволнений поездки, я вдруг то тут, то там стал ловить черты какого-то бесподобного сходства с ушедшим. Все это было непередаваемо хорошо и страшно его напоминало. Я видел куски и вырезы его духа и стиля: его траву и воду, его осеннее садящееся солнце, его тишину, сырость и потаенность. Так именно бы он и сказал, как они горели и хоронились, перемигивались и потухали. Закатный час точно подражал ему или воспроизводил его на память126.

Пастернак продолжал ходить на реку до ноября, когда уже лежал снег и стояли морозы. Эти водные процедуры вызывали удивление и беспокойство прохожих, о чем он со смехом писал в письмах к родным. З. Н. Пастернак вспоминала, как он смеялся над репликой проходящего рабочего: «Ничего, Борис Леонидович, это законом не запрещено»127. Чтобы отвлечься, Пастернак, используя металлические «кошки», забирался на ели и срубал засохшие суки, запасаясь хворостом. Осенью он писал родителям, что без привычного сбора хвороста, купания в Сетуни, окружающей природы не смог бы работать128.

Спасали и встречи, многочасовые уединенные разговоры в сумерках. «Костя, радость моя, – у нас есть немножко пива и водка и у меня плохое настроение. Приходи, пожалуйста, когда стемнеет, и предадим проклятию все сволочное нагорие с вершины до основания»129, – писал Пастернак в записке Константину Федину.

«Сегодня пришел к нему поздно – вся дача в огнях, никто не откликается, – оказывается, к нему пришел молодой поэт и они говорили о стихах – сидя за пустым столом, ни чая, ни вина, – и свет он забыл погасить в других комнатах, где засыпали дети…»130 – таким Пастернак появляется на страницах дневника Афиногенова в начале зимы 1937 года; драматург еще не знает, что скоро они разделят переделкинское одиночество и Пастернак станет его главным утешителем. Пока же он, удачливый и востребованный, восхищается независимостью большого поэта, тем, как смело тот отказывается от поездок на писательские собрания, где для многих в те дни решалась судьба, как целиком отдается незатейливой переделкинской жизни.

Отдаляя город в его уродливых проявлениях, Переделкино создавало иллюзию укрытия. Казалось, что здесь действительно можно затеряться. Сын Валентина Катаева вспоминал, что однажды сотрудники НКВД искали в поселке его отца. Остановившись на проселочной дороге, они спрашивали о нем у Ивановых и Афиногеновых (всех четверых они застали в саду на одной из дач), чтобы, по их словам, отвести его на неофициальную встречу Союза писателей131. В то время Катаев еще не жил в Переделкине.

Случались и пугающие ошибки. Летом 1937 года к даче Константина Федина подъехал автомобиль НКВД: спрашивали номер дома. Федин несколько раз просил назвать имя нужного им человека, и только когда, рассвирепев, потребовал этого, то узнал, что приехали за живущим на соседней улице Бруно Ясенским, но искали по старой нумерации дач132. В ту ночь Ясенский был арестован.

«Не наш»

В действительности в Переделкине каждый был на виду. Не это ли было первоначальной задумкой при создании Городка писателей? Это подтверждается и уже цитируемыми агентурными донесениями, и деятельностью, которая разворачивалась в городке в ответ на большие показательные процессы. Голоса проживающих здесь представителей золотого состава советской литературы имели большой идеологический вес. И цена, которую нужно было платить за дачи, была огромной. Это хорошо понимали Мандельштамы, побывавшие у Пастернака летом 1937 года. «… Разве можно было жить на даче в Переделкине в наши преступные дни?»133 – писала во «Второй книге» Н. Я. Мандельштам.

В воспоминаниях З. Н. Пастернак описала, как летом 1937 года на их дачу приехал человек, собирающий подписи под одобрением смертного приговора военачальникам. 11 июня состоялся процесс над высшими советскими военачальниками Тухачевским, Якиром, Эйдеманом, Уборевичем, Путной, Фельдманом и Примаковым. Пастернак наотрез отказался ставить подпись. Зинаида Николаевна, которая в это время ждала ребенка, вспоминала:

Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребенка. На это он мне сказал: «Ребенок, который родится не от меня, а от человека с иными взглядами, мне не нужен, пусть гибнет» <…> Он снова вышел к этому человеку и сказал: «Пусть мне грозит та же участь, я готов погибнуть в общей массе», – и с этими словами спустил его с лестницы134.

Об этом будет вспоминать на допросах и Борис Пильняк: «Пастернак прятался, чтобы не подписывать этого письма, и говорил мне: „Это насилие над душами“»135.

На следующий день, 12 июня, подпись Пастернака все равно появилась на страницах «Известий». Под письмом писательской общественности с заголовком «Не дадим житья врагам Советского Союза» стояло сорок четыре фамилии партийных и видных беспартийных писателей, среди них было двенадцать жителей Городка писателей. Отсутствовали подписи Владимира Лидина, Лидии Сейфуллиной, Александра Афиногенова, Ильи Сельвинского, Веры Инбер, Владимира Зазубрина, Бориса Пильняка, Ивана Беспалова и Бруно Ясенского – большинство из них в этот период подвергались жесткой критике и нападкам, некоторые вскоре были арестованы. Позднее Пастернак рассказывал шведскому профессору Нильсу Оке Нильссону, что подписи собирали у тех, кого считали политически надежными, а к тем, кого должны были арестовать, не приезжали136.

Увидев свое имя в газете, Пастернак потребовал у Ставского письменного опровержения. Пять лет спустя он вспоминал об этом эпизоде в письме к Корнею Чуковскому («когда пять лет назад я отказывал Ставскому в подписи под низостью и был готов пойти за это на смерть…»). «Когда кончится это толстовское юродство!» – кричал Ставский, еще год назад обвинивший Пастернака в нежелании участвовать в общественной жизни. Опровержение не было опубликовано137. А 15 июня текст статьи с подписями был помещен в передовице «Литературной газеты».

Подпись Пастернака имела большое стратегическое значение для Союза писателей: она позволяла, во-первых, добиться видимости единства писательских рядов в глазах партийного руководства, а во-вторых, сделать показательный процесс легитимным в глазах западного мира138. Вероятно, в начале июля Пастернак писал подруге, переводчице Р. Н. Ломоносовой, с 1927 года жившей в Англии, именно о той «своей» подписи:

…никогда, в отдельные вынужденные моменты [я] так не презирал себя: до того стала физически несбыточной и технически неисполнимой честность и верность себе, даже на деле, в осуществленном поступке. Это как писание на воде или по воздуху. Следа не остается139.

Эта отчасти провалившаяся попытка Ставского представить «юродивого» Пастернака (Павленко в эти дни будет называть его христосиком140) как советского литератора, солидарного с происходящими внутри страны процессами, была не первой. Пастернак отказывался подписывать каждое расстрельное письмо. Однако его подпись была поставлена и под коллективной статьей в «Правде» в августе 1936 года.

После первого показательного процесса 25 августа 1936 года прошло собрание Президиума ССП, на котором обсуждался приговор Верховного суда. В общем потоке обвинений Зиновьева и Каменева в предательстве и фашизме и требований расправы звучал один человеческий голос: писатель Юрий Олеша защищал Пастернака. Между ним и секретарем Союза писателей, иранским поэтом Абулькасимом Лахути, состоялся следующий диалог:

ОЛЕША: Что касается Пастернака, я не склонен нападать на Пастернака. Я уверен, что Пастернак будет ярким защитником на деле и в жизни. Ему трудно подписать смертный приговор. Тут надо быть рабочим, надо иметь революционное прошлое. Я уверен, что Пастернак будет с оружием защищать родину, когда это будет необходимо.

ЛАХУТИ: Вы говорили, что Пастернак будет с нами во время войны. Но что же – он не будет стрелять? Нам не нужны такие красноармейцы.

ОЛЕША: Нет, я не то хотел сказать. Если так, то я снимаю свое заявление141.

Владимир Киршон открыто обвинял Пастернака:

Пастернак знает, что люди (sic!) убили Кирова и хотели убить Сталина. И он отказывается подписать резолюцию. Если человек отказывается подписать такую резолюцию, то это факт политического порядка142.

Речь шла о подписи, которую Пастернак, очевидно, отказался ставить под коллективной статьей «Стереть с лица земли!», написанной в преддверии процесса. По сообщению Федина на заседании секретариата Союза писателей, текст этого обращения был составлен писателями именно в Переделкине143

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Федин К. А. Из трех петроградских дневников 1920–1921 годов. (Публикация Н. К. Фединой и В. В. Перхина, коммент. В. В. Перхина) // Русская литература. 1992. № 4. С. 169.

2

«Городок среди елей и сосен»: История Городка писателей в Переделкине в статьях Г. А. Колесниковой // Новые звенья. Вып. 1. М.: ГМИРЛИ им. В. И. Даля, 2024. С. 177–178.

3

Горький М. Полное собрание сочинений. Письма: В 24 т. Т. 21. М.: Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького; Наука, 2019. С. 126.

4

Зелинский К. Л. Одна встреча у М. Горького // Зелинский К. Л. На литературной дороге: Сборник статей. [Б. м.]: Академия XXI, 2014. С. 342. Ср. письмо Д. Е. Ляшкевича В. Я. Зазубрину, где цитируется следующее свидетельство последнего о словах Сталина: «Построить писателям гостиницу под Москвой – этого мало. Писателю не захочется надолго отрываться от семьи, тем более, когда он вернулся из поездки за материалом. Не гостиницу, а город надо построить для писателей где-либо под Москвой, где бы они могли жить вместе с семьями, друг другу не мешая, и интенсивно творить. Построить им там и гостиницу, чтобы наезжающие к ним гости и посетители их не стесняли, а останавливались бы в гостинице» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 135. Л. 2. Письмо помощника ответственного секретаря ССП СССР Ляшкевича тов. Зазубрину // Докладные записки, заявления, письма на имя Секретаря Правления ССП, планы работ структурных частей ССП от 20 ноября 1936 г.).

5

Зелинский К. Л. Одна встреча у М. Горького. С. 355.

6

Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР: Документы и комментарии. Т. 1. 1925 – июнь 1941 гг. / Рук. коллектива Т. М. Горяева; сост. З. К. Водопьянова (отв. сост.), Т. В. Домрачева, Л. М. Бабаева. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011. С. 176.

7

Горький М. Указ. соч. Т. 21. С. 350.

8

Письмо И. В. Сталина А. М. Горькому [не ранее 1 марта 1933 г.] // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 / Сост. А. Артизов, О. Наумов. М.: МФ «Демократия», 1999. (Серия «Россия. ХX век. Документы»). С. 189.

9

Письмо А. С. Щербакова А. М. Горькому [конец февраля 1935 г.] // РГАСПИ. Ф. 88. Оп. 1. Ед. хр. 491. Л. 1.

10

Письмо А. М. Горького секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Андрееву [8 декабря 1935 г.] // Власть и художественная интеллигенция. С. 276.

11

Стенограмма заседания Правления «Городка писателей» [4 ноября 1934 г.] // ЦГАМО. Ф. 792. Оп. 6. Д. 50. Л. 92.

12

О строительстве «Городка писателей» // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 16. Д. 3368. Л. 38.

13

Проект резолюции ЦК ВКП(б) о художественной литературе // Счастье литературы. Государство и писатели. 1925–1938: Документы. М., 1997. С. 162.

14

О строительстве «Городка писателей» // ГАРФ Ф. Р-5446. Оп. 16. Д. 3368. Л. 45.

15

Документы по обследованию строительства дач писателей. «Городок писателей» (постановления, докладные записки, справки, акты, переписка). Том II // ЦГАМО. Ф. 792. Оп. 5. Д. 49. Л. 113.

16

О строительстве «Городка писателей» // ГАРФ Ф. Р-5446. Оп. 16. Д. 3368. Л. 40–41.

17

Документы по обследованию строительства дач писателей. «Городок писателей» (постановления, докладные записки, справки, акты, переписка). Том III // ЦГАМО. Ф. 792. Оп. 6. Д. 50. Л. 80.

18

Протокол заседания президиума Мособлисполкома и материалы к ним. № 3 [29 января 1936 г.] // ЦГАМО. Ф. 2157. Оп. 1. Д. 1367. Л. 287.

19

Обращение А. И. Тарасова-Родионова к тов. С. С. Протасову в управление Лесной инспекции при Президиуме Мособлисполкома // Там же. Д. 1165. Л. 49.

20

О строительстве «Городка писателей» // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 16. Д. 3368. Л. 32.

21

Стенограмма заседания Правления «Городка писателей» [4 ноября 1934 г.] // ЦГАМО. Ф. 792. Оп. 6. Д. 49. Л. 89–90.

22

Там же. Л. 87.

23

Постановления Президиума Мособлисполкома и материалы к ним. № 2407–2422 [1934 г.] // ЦГАМО. Ф. 2157. Оп. 1. Д. 1197. Л. 54.

24

Одной из последних была построена дача В. М. Инбер. Она отличалась от остальных, так как строилась из сруба по проекту другого архитектора, Василия Васильевича Ушакова. Проекты дачи представлены в альбоме архитектурных работ В. В. Ушакова в Михайловском историческом музее. Кроме того, в поселке была выделена земля для постройки дачи немецкому писателю Фридриху Вольфу; этот дом, построенный Вольфом и его семьей, подобно сказочному теремку, станет недолгим пристанищем нескольких семей немцев-антифашистов.

25

Тарасов-Родионов Александр Игнатьевич. Биография // РГАЛИ. Ф. 2504. Оп. 1. Ед. хр. 127.

26

Тарсис В. Я. Современные советские писатели. М., 1929. С. 205.

27

Теребилов В. И. Записки юриста. М.: Глобус, 1993. С. 44–46.

28

Записка Сталина И. В. с подтверждением факта реабилитации Тарасова-Родионова А. И. и о предоставлении ему возможности закончить начатую работу в Истпарте // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 2. Д. 23. Л. 57.

29

Мстиславский С. Пять дней. Начало и конец Февральской революции. Берлин; Пб.; М.: изд-во З. И. Гржебина, 1922. С. 81. Цит. по: Захарченко Н. М. Александр Игнатьевич Тарасов-Родионов (страницы биографии). М.: Пробел-2000, 2012. С. 33.

30

Тарасов К. А. А. И. Тарасов-Родионов – фигурант «Царского дела» // Императорская семья и ее окружение. 1917–1919: Сборник материалов научной конференции 13–14 сентября 2018 г. СПб.: Гос. музей истории Санкт-Петербурга, 2018. С. 92–93.

31

Письмо А. И. Тарасова-Родионова И. В. Сталину [1925 г.] // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 818. Л. 57.

32

Тарсис В. Я. Современные советские писатели. С. 205.

33

Бойд Б. Владимир Набоков. Русские годы. СПб.: Симпозиум, 2010. С. 437–438. Цит. по: Захарченко Н. М. Александр Игнатьевич Тарасов-Родионов (страницы биографии). С. 88.

34

Аросев А. Я. Дневник. URL: https://prozhito.org/note/737.

35

Письмо А. И. Тарасова-Родионова к М. С. Шагинян [20 мая 1934 г.] // ГЛМ. КП 59586/96. РОф-11286/96. Ф. 208. Оп. 4. № 75.

36

Докладная записка [9 декабря 1934 г.] // ЦГАМО. Ф. 792. Оп. 6. Д. 50. Л. 110.

37

Стенограмма заседания Правления «Городка писателей» [4 ноября 1934 г.] // ЦГАМО. Ф. 792. Оп. 5. Д. 50. Л. 94.

38

Старостенко Ю. Д. Дачное строительство в СССР в 1930‑е годы на примере «Городка писателей» в Переделкино // Academia. Архитектура и строительство. 2021. № 4. С. 32.

39

Сопроводительное письмо К. Е. Ворошилова В. В. Куйбышеву. [15 мая 1934 г.] // ГАРФ. Ф. З-5446. Оп. 16. Д. 3368. Л. 43.

40

Парсамов Ю. В., Фельдман Д. М. Грани скандала: цикл новелл И. Бабеля «Конармия» в литературно-политическом контексте 1920‑х годов // Вопросы литературы. 2011. № 6; Фельдман Д., Щербина А. Грани скандала: повесть А. И. Тарасова-Родионова «Шоколад» в политическом контексте 1920‑х годов // Вопросы литературы. 2007. № 5.