Городок писателей в Переделкине. Люди и положения

Начинается первое для большинства писателей лето в Переделкине.

Сваакеры и робинзоны

18 июня 1936 года умер Горький. Весть о его смерти сопровождает писателей в первые недели переделкинской жизни. «Теперь мне жить не дадут»77, – говорит после его ухода Исаак Бабель, которому будет суждено провести последнюю ночь на свободе в Переделкине. Для многих советских писателей это дни большого потрясения: из жизни ушел ориентир и заступник. Наступали иные, еще более суровые времена.

В письме любимца А. М. Горького Владимира Зазубрина (в предсмертные дни он бывал у Горького, участвовал в похоронах, говорил о нем на траурном собрании) видно отражение той тенденции, которая будет наблюдаться в Переделкине в первые годы существования поселка:

Мне только было очень тяжело этим летом после смерти Алексея Максимовича. Вот и все. Лето все я провел скверно. Старался забыться только тем, что весь отдавался стройке, или достройке дачи78.

Окрестное пространство становится для Зазубрина местом обособления в период горя и неопределенности. Через год его сосед, молодой драматург, бывший рапповец Александр Афиногенов будет писать о нем:

Он ведь собирался прочно сесть тут, вывел постройки, работал как Робинзон, огораживая себя и по-кулацки собирая каждую щепку в лесу… Он рассчитывал надолго, до конца жизни <…>79.

Зазубрин, всегда чувствующий свою неуместность в писательской элите, будет первым, за кем придут в 1937 году.

Новопостроенные дачи в Городке писателей действительно нуждались в существенных доработках. Дома, пахнущие свежей стружкой, приходилось доводить до приемлемого вида самостоятельно: они сдавались недоделанными и требовали больших финансовых вложений. Жена главного редактора Гослитиздата Ивана Беспалова вспоминала, что они сами достраивали балкон, лестницу на второй этаж, занимались внутренней отделкой и благоустройством участка и сторожки80. Предполагалось, что на кооперативных дачах будут жить долго, осядут.

Особую часть жизни достройка дачи занимала у семьи Александра Афиногенова. Его жена, американская коммунистка Евгения (Дженни) Бернардовна Марлинг рьяно взялась за улучшение недостроенного дома, браня строителей за перерасход материалов, рассказывая, как строительный бизнес принято вести в США, и подспудно выучивая названия инструментов и работ.

Афиногенов наблюдал за работой маляров, стекольщиков и кровельщиков и подробно документировал застройку в дневнике, в котором также возникает мотив укрытия, неожиданной уверенности, которую давала «своя» земля:

Потом он ходил по лесному участку, отгороженному для него, и все щупал руками каждое дерево, радовался папоротнику, растущему на ЕГО участке, ревниво следил за линией лесной границы <…> Когда сосед, хороший его друг, попросил разрешения передвинуть забор, чтобы спрямить линию около колодца – он ощутил в себе мгновенное чувство жалости, что спрямление это пройдет по ЕГО земле, он сейчас же подавил в себе гадкое чувство собственника, но то, что промелькнуло, показало, как живуче было желание ОТГОРОДИТЬСЯ от остального мира, ощутить свое, неприкосновенное и на этом неприкосновенном жить до конца дней своих, улучшая, совершенствуя, радуясь81.

Несмотря на недоделки и траты, новоиспеченные дачники радовались возможности сменить стесненные жилищные условия, временные и неудобные квартиры и комнаты на просторные деревянные дома, построенные в стиле английских коттеджей конца XIX века. Писатель и журналист В. В. Гольцев, навестив Пастернака в Переделкине, писал жене о своих впечатлениях:

…Дома для писателей построены в лесу и на опушке в местности очень привлекательной. Это именно дома, а не дачи: солидные, двухэтажные, оштукатуренные; внутри с электричеством, террасами и балконами, но все разные. У Пастернаков участок похуже, чем у Леонова, Ясенского, Федина и Павленко, но все-таки очень хорош. У них 6 комнат и огромная кухня, в которой можно танцевать82.

Новоселы принимали многочисленных гостей. Прозаик и житель Переделкина Виктор Панов вспоминал, как отмечал новоселье Борис Пильняк:

Не столы заняты кушаньями, а две широкие доски, положенные на подпорки высотою в пояс человеку. Подходи к доскам и бери с блюда, что тебе нужно, наливай в бокал, в рюмку из любой бутылки. Помощницей была дочь Пильняка Наташа <…> Она улыбалась Константину Федину, Борису Пастернаку, Николаю Погодину… Кто-то из гостей сказал, что на новоселье, по старинному обычаю, надо бы принести лапти и онучи. Посмеялись. Пастернак подарил Борису Андреевичу книгу. Хозяину желали долгого житья на этой даче…83

Писательница Галина Колесникова описывала похожую сцену:

Издали я наблюдала, как происходило заселение выстроенных для писателей дач. Видела, как однажды гости с бокалами в руках переходили по доскам над вырытыми для труб канавами. Из окон новых домов доносилась музыка, пение, веселые голоса84.

Писатели отдавались дачной жизни, налаживали быт, засаживали сады, выращивали клубнику, совместно проводили досуг. В поселке устроили общее волейбольное поле, на котором для игр встречались семьями. Сцены дачной идиллии 1936 года хорошо отражены в воспоминаниях тогдашних детей.

Падчерица Ильи Сельвинского вспоминала:

Вот едет на велосипеде Артем Веселый играть в волейбол. Площадка была на поле против дачи Павленко <…> Во время игры он был серьезен и неразговорчив. Всегда в темной одежде <…> Вот идут мои родители сверху, и показываются Пастернаки снизу85 <…> Сейчас перед моими глазами стоит на подаче с папиросой во рту Зинаида Николаевна Пастернак. Мяч не долетает. Она похохатывает и что-то бормочет себе под нос, а мама заливается смехом86.

Этому воспоминанию вторит и другое, детское, Н. К. Фединой:

1936‑й год – наше первое лето в Переделкине. Все дачи уже заселены. Каждый устраивает дом и участок по своему вкусу. Кто разводит ягоды, сажает фруктовые деревья и кустарники, кто увлекается цветами, кто – огородами. Одним словом, все наслаждались жизнью на природе, вдали от городской суеты. Писатели трудились не только в саду, но и за своими рабочими столами. Тесно общались друг с другом. Отец был особенно близок с Вс. Ивановым, своим старым товарищем еще со времен «Серапионовых братьев», Пастернаком, Пильняком, Леоновым.

Ходили в гости, гуляли, читали стихи и прозу, слушали музыку – чаще всего у Афиногенова. К Пастернакам приезжал Генрих Густавович Нейгауз. И вот большая компания писателей с семьями отправляется на дачу Пастернаков слушать Шопена в исполнении знаменитого музыканта <…>87.

Каждый писательский дом отличался рядом деталей: балкончиками, террасами, отделкой фасада. Отличались и увлечения дачников. Владимир Зазубрин создавал большое хозяйство, построил баню, хлев, закупал домашнюю птицу. Леонид Леонов, поселившийся одним из первых еще в 1935 году, собирал редкие растения для сада, выращивал кактусы, отстроил красивую голубую теплицу. Константин Федин разбил сад, который в поселке называли парком. Петр Павленко иронически писал в одном из писем:

Сосед мой Федин – сваакер. Он только что купил мельницу и обустраивается. Садовник деревянным циркулем научно чертит землю, втыкает вехи, рисует узоры. Тут клумба, там газон, здесь аллея88.

Вера Инбер занималась обстановкой дома, коллекционировала картины и фарфор. Владимир Лидин собирал редкие издания. Николай Погодин – радиолы и магнитофоны. Борис Пастернак довольствовался большим дубовым столом и маленькой плиткой для подогрева еды, обрубал сухие еловые сучья для хвороста, до зимы купался в мелкой Сетуни. Борис Пильняк гулял среди леса то в восточном халате, то в пальто из змеиной кожи. Поселившийся в Переделкине позже остальных, в 1938 году, Исаак Бабель заказал на участок голубятню89.

На соседнем участке Александр Фадеев, занявший в 1938 году дачу Зазубрина, устроил пруд. «Это была его забава, его отдых. Он любил чистить этот прудик. Завел в нем каких-то рыб, которых осенью вылавливал», – вспоминал К. Л. Зелинский90.

Смерть Горького, нарастающая литературная травля, отзвуки приближающегося большого террора, войны – чем громче становился «шум времени», тем усерднее отдавались переделкинской жизни писатели.

Летом 1936‑го в СССР приехал французский писатель Андре Жид. Он приезжал в Переделкино, бывал у Пильняка, дважды посетил Пастернака. Об одной из этих встреч Пастернак расскажет у себя на даче литературному критику, имя которого неизвестно, известен лишь агентурный псевдоним – Февральский. Конфиденциальная информация о встрече с французским писателем, но больше о состоянии самого Пастернака и переделкинских настроениях той поры точно передана этим человеком в агентурном донесении от 7 августа 1936 года:

Вот построили нам дачи, учредили нечто вроде частной пожизненной собственности и думают, что, глядя на землекопов и плотников, возящихся под моими окнами, я буду воспевать, как им приятно строить эту дачу для меня. Ерунда. Я слишком взрослый, чтобы можно было перестроиться. Кругом фальшь, невероятная глупая парадная шумиха самого дурного сорта (меня вчера хотел снять репортер «Торгово-промышленной газеты» при получении продуктов из авто «Гастронома»), ложь, неискренность, фарисейство <…> Идет страшная волна мещанства, – у нас все хотят сделать навечно, ведь сейчас добрались до семьи и хотят к ней насильно привязать человека <…> У нас из всего делают обязанность, официальщину <…> Я устал. Бороться не буду, но и потакать всему этому тоже не собираюсь. Сейчас хочу снова писать прозу. И затем – мечтаю уехать за границу, поездить, поглядеть мир91.

Мечты об отъезде были несопоставимы с реальными обстоятельствами. Пастернак, выражая тревогу и неуверенность в собственном будущем, пишет за границу родителям осенью 1936 года о жизни в Переделкине, новом большом доме, который скорее становится обузой, и обиходе, «временность которого… с каждым днем все ясней»:

Из Волхонской тесноты я попал в двухэтажный, наполовину мне не нужный дом, не только учетверяющий ежемесячное орудованье тысячами и пр., но, что посущественнее, требующий столь же широкой радости в душе и каких-то перспектив в будущем, похожих на прилегающий лесной участок. Хотя напрасно я поэтизирую нравы поселка: при существующей кругом жизни они далеко не так безобидно невинны: может быть, и с радостью в душе меня бы так же оскорбляла нота жадности и мещанства, в нем сказавшаяся92.

Требующий «широкой радости в душе лесной участок» окажется далеко не радостным. О дачах, расположенных на этой улице, Борис Пильняк писал:

Когда дачи были построены, выяснилось врачами и лесными специалистами, что дачи эти… для проживания вредоносны, – они не только бессолнечны, но и стоят на заболоченной почве93.

Вскоре выяснится, что и «перспективы в будущем» для многих дачников окажутся соответствующими. Конец первого дачного лета принес страшные известия: состоялся первый московский процесс над Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым. На обсуждении их приговора в Президиуме Союза писателей драматург Всеволод Вишневский призывал искать внутренних, скрытых врагов и бороться с ними. Он возмущался небоевым настроем некоторых писателей:

И вот это спокойствие в писательской среде – дачи, заборы. Но знайте, что скоро вам будет не до заборов94.

Часть 2. «Мы с тобой тоже троцкисты…»

Дача № 11 95

Вместе с полноправными дачниками в Переделкине бывали и другие писатели. Несмотря на нехватку средств, для них был открыт Дом отдыха. Дача № 11 (именно под таким названием дом проходит по первым документам) строилась одной из первых по проекту В. А. Бердяева; вероятно, именно она и предназначалась для видного большевика, директора научного издательства Academia Льва Каменева. В дневнике А. Я. Аросева упоминается, что Каменев был в Переделкине 12 октября 1934 года:

Был на стройке моей дачи… В третий раз осмотрели места. В третий раз сказали наши пожелания. В третий раз нам все пообещали. Возвращаясь к автомобилю (он не доехал до стройки и ждал в лесу), встретили Каменева Л. Б. Тоже строит дачу. Он не любит людей. Он очень любит книги. Его ошибки и проистекают из того, что он думал посредством книг управлять людьми. Теперь он управляет только книгами («Академия»). Он даже смотрит не глазами, а буквами96.

Вскоре после описываемых событий Каменев вторично лишится дачи. Первая была отнята у него несколько лет назад. На встрече с писателями в 1932 году, когда Леонов обратился к Сталину с просьбой о дачах, тот посоветовал ему занять освободившуюся дачу Каменева97. Это было опасное предложение: Каменева только что исключили из партии и отправили в ссылку в Минусинск. Теперь же, в 1934 году, он был арестован как фигурант «Московского дела», ему предстояло провести два года в заключении и быть расстрелянным 25 августа 1936 года.

В мае того же года вторая жена Каменева Т. И. Глебова написала письмо Александру Щербакову из Бийска, куда она была выслана вместе с маленьким сыном после ареста мужа. В этом письме она просила возвратить предназначавшиеся ей переводческие гонорары, безосновательно взысканные с нее в счет паенакопления «Городка писателей»:

Мне приходится ходить ежедневно по 8‑ми километров в город, где мне разрешили заниматься педагогической работой. Однако эта работа и заработок из‑за состояния моего здоровья грозит сорваться, и тогда мы окажемся с ребенком в самом безвыходном положении. И сейчас мне приходится запирать больного 7‑ми летнего ребенка на 6–8 часов одного в доме (моя квартирная хозяйка уехала в другой город), так как я не имею средств, чтобы нанять домработницу, которая бы ухаживала за больным ребенком в мое отсутствие. И это в то время, когда в кассе «Литгородка», а вернее – в кассе ССП – лежат принадлежащие мне лично и заработанные МНОЮ ЛИЧНО 2300 р.98

Дача Каменева оставит след в судьбах несостоявшихся соседей – Александра Аросева и Александра Тарасова-Родионова. На следствии последний, отрицая выбитые у Аросева показания об организации им «троцкистских сборищ», на которые приходил и Каменев, доказывал, что просто помогал последнему строить дачу.

При заселении на эту большую бревенчатую дачу не согласился ни один писатель, дом увеличили до девяти комнат, и в 1937 году сюда въехали первые отдыхающие.

Дача № 11 (позже она стала назваться Домом отдыха Литфонда ССП, Домом писателя и, наконец, Домом творчества) располагалась на въезде в Городок писателей со стороны Баковки напротив Самаринского пруда. Вячеслав Иванов вспоминал, что это было добротное здание, стоявшее в лесу над обрывом сразу после деревни Переделки99. Те, кому не достался дом в первые годы, смогли «примериться» к Переделкину, неоднократно получая трехнедельные путевки.

Писатель Л. С. Соболев, будущий лауреат Сталинской премии и насельник Переделкина, произнесший на Первом съезде советских писателей знаменитую фразу: «Партия и правительство дали советскому писателю решительно все. Они отняли у него только одно – право плохо писать»100, оставил подробные описания жизни и обстановки первого Дома творчества в Переделкине в дневнике:

Комната здесь чудесная – наверх, угловая, перед столом окно в сосны, справа – балкончик. Рядом – гостиная, в которой, к сожалению, радио. По вечерам оно нашпаривает фоксы, но это не мешает. Обстановка типа гостиницы «Москва» – два мягких кресла, стол со стеклом, кресло перед ним, шкаф, две хороших господских койки. На пресс-папье на столе оставлены для истории имена гигантов литературы, занимавших до меня это творческое убежище: Вишневский, Лахути, Альтман101.

Впечатления всех гостей переделкинского Дома отдыха того времени поразительно совпадают. Вот в письме Осипу Брику Василий Катанян и Лиля Брик в мае 1938 года иронизируют над нравами поселка:

Вокруг нас живут феодалы в богатых поместьях. У них злые собаки, которых спускают на всех чужих и на читателей. А в лесу мы слышали звук рога – не иначе как Лидин со товарищи выезжал на псовую охоту.

За обедом у нас неимущие, безлошадные, ругают пищу и завидуют феодалам.

Наискось от нас палаццо Погодина102.

Леонид Соболев в эти же дни записывает в дневнике:

<…> Впечатления от пребывания здесь занятные. Лес вокруг населен феодалами-писателями. Собаки величиной с теленка бродят за заборами, охраняя их драгоценную жизнь. Порой средь них (собак) можно заметить кого-либо из светочей человечества, беседующего с садовником или самолично, как Федин на костылях, прививающих вишне редьку. Кокетливый, как она сама, домик Верочки-Инберочки пустует в соснах, ибо хозяйка его предпочла подмосковной деревне светский шум южного берега Крыма. Голодный Пастернак бормочет на балконе переводы Байрона, сытый Ромашов пьет с семейством чай на скамье у веранды, снисходительно поглядывая на дачу Сельвинского, где под сенью печатей продолжают жить неосторожно пущенные им на дачу люди <…> Вдоль широкой поляны стоят замки титанов литературы – Всеволода Иванова, Афиногенова, Сейфуллиной, Павленко, Малышкина, Федина – и поляна эта названа в честь заселивших ее классиков «Неясной поляной» <…>103.

Гости любовались анютиными глазками на балконах летом и заснеженными деревьями зимой, гуляли на полянках среди сосен со снующими по ним белками, спали, слушали соловьиные трели, знакомились с местными «феодалами», писали.

Дом творчества жил встречами, знакомствами, совместными читками. Иногда здесь проводили выездные заседания секретариата ССП (для этого в здании была закреплена отдельная комната). Постоянные насельники Городка писателей пользовались столовой, покупая ежемесячные курсовки на питание, и приходили вечером побеседовать за бильярдом. В столовой могли встретиться и разговориться совершенно далекие друг от друга писатели. Через дорогу, в бывшей усадьбе Самариных, а теперь детском туберкулезном санатории, показывали кино, оттуда же можно было позвонить в город.

Несмотря на отсутствие некоторых удобств (в Доме отдыха не было ванной комнаты и отдельной столовой, а комнаты в лесной стороне здания были особенно холодными) и, казалось бы, привычные подмосковные пейзажи, дача № 11 стала одним из самых популярных и дорогих Домов творчества. Здесь были вежливая обслуга и хорошее питание. На одно из семи койко-мест писатель мог претендовать только после того, как его характеристика была представлена и утверждена Литфондом, распределявшим путевки. Дороже переделкинской была только путевка в Гагры.

Даже Всеволод Вишневский, будущий житель Городка, не жалеющий в дневнике слов только на злободневные политические сводки, расщедрился на несколько фраз, в очередной раз за год приехав в Дом творчества: «Работа в Переделкине. Шлифую „Мы, русский народ“… Весна, хорошо в лесу»104.

Еще одним центром, своеобразным «клубом писателей», была дача Александра Афиногенова, расположенная недалеко от Дома творчества: здесь подавали вегетарианскую еду, привозили цыган, устроили волейбольную площадку. Отдыхающие из Дома творчества приходили сюда играть в покер. Василий Катанян писал Осипу Брику в Сочи:

Здесь была гроза из гроз с градом величиной с голубиное яйцо, или, лучше сказать, так как голубиное яйцо вы, должно быть, не видели, – с грецкий орех в скорлупе. Было страшновато. Силы природы разыгрались. Деревья гнулись, как маленькие. Потом феодалы набивали этим градом свои ледники, а мы делали почти гренадин: ключевая вода с лимоном и сахаром и несколько градин. Вчера мы были у Афиногеновых и играли в покер. Лиличке очень понравилось: говорит, очень хорошая игра. Было проиграно 70 р. А я выиграл 5 р. 50 к.105

Проигрался и Леонид Соболев:

В покер <…> играл у Афиногенова, просадил 16 рублей, но рассматриваю это как билеты по 8 рублей – на него и на Пастернака106.

По возвращении в Ленинград Соболев сразу же подал заявление в Литфонд на получение дачи в поселке и вскоре сам стал полноценным «феодалом».

Встреча с Пастернаком поразила Соболева, он писал в дневнике, что ему открылся новый мир, удивлялся, как Пастернак не похож ни на кого из писателей. Эту встречу он вспомнит через двадцать лет, на собрании писателей в октябре 1958 года. Но преподнесет ее совсем в других красках, называя Пастернака циником и сравнивая Юрия Живаго со слизняком. Но тогда, летом 1938 года, Соболев загорелся идеей создать «Комитет по делам ненаписанной литературы», который оплачивал бы писателям любую работу, откладывая несвоевременные произведения на потом. Вдохновленный переделкинскими встречами, находящийся на гребне успеха, Соболев мечтал о свободной литературе, в то время как уже два года советские писатели проходили через непрерывную идейную мясорубку: проработки, травлю, физическое уничтожение.

«Группочки в Переделкино»

К концу первого года жизнь в Переделкине становилась все более замкнутой. Те, кто не торопился покидать дачи на зиму, встречались, читали друг другу, задумывали большие прозаические вещи. На фоне истерики, подозрительности и казенщины, пропорционально возрастающих в Союзе писателей с момента смерти Горького, прихода нового руководства и судебного процесса над Зиновьевым и Каменевым, Городок писателей выделялся свободными и творческими настроениями. С каждым днем в Союзе обострялось противостояние беспартийных писателей и коммунистов. Все это подробно фиксировалось в отчетах спецслужб: на встречах писателей присутствовали тайные агенты. В спецсправке секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР о настроениях среди писателей от 9 января 1937 года говорится:

…приобретает особый интерес ряд сообщений, указывающих на то, что Переделкино <…> становится центром особой писательской общественности, пытающимся быть независимым от Союза советских писателей. Несколько дней тому назад на даче у Сельвинского собрались: Всеволод Иванов, Вера Инбер, Борис Пильняк, Борис Пастернак, – и он им прочел 4000 строк из своей поэмы «Челюскиниана». Чтение, – рассказывает Сельвинский, – вызвало большое волнение, серьезный творческий подъем и даже способствовало установлению дружеских отношений. Например, Вс. Иванов и Б. Пильняк были в ссоре и долгое время не разговаривали друг с другом, а после этого вечера заговорили. «Намечается творческий контакт; чтения начинают входить в быт поселка», – говорит Сельвинский. Реальное произведение всех взволновало, всколыхнуло творческие интересы, замерзшие было от окололитературных разговоров о критике, тактике союза и т. д. Живая струя появилась. Аналогичная читка новой пьесы Сейфуллиной для театра Вахтангова была организована на даче Вс. Иванова. Присутствовали Иванов, Пильняк, Сейфуллина, Вера Инбер, Зазубрин, Афиногенов, Перец Маркиш, Адуев107, Сельвинский и Пастернак с женой. В беседе после читки почти все говорили об усталости от «псевдообщественной суматохи», идущей по официальной линии. Многие обижены, раздражены, абсолютно не верят в искренность руководства Союза советских писателей, ухватились за переделкинскую дружбу, как за подлинную жизнь писателей в кругу своих интересов108.

В Переделкине еще теплилась какая-то литературная жизнь. Союз писателей, напротив, не предлагал ничего, кроме многочисленных собраний и протоколов, шаблонных лозунгов и обвинительных выпадов, писатели стали сомневаться в целесообразности существования этой организации.

22 января, в ответ на упомянутую выше встречу писателей, ССП назначил чтение «Челюскинианы», на которое никто не пришел. Это вызвало страшное возмущение в Президиуме.

На фоне второго показательного судебного процесса по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» тон высказываний о Городке писателей становился еще жестче и прямолинейнее. Бывший рапповец Владимир Киршон (через несколько месяцев он будет арестован) заявлял на собрании ССП, поддерживая «линию» Вишневского:

Тут не должно быть переделкинцев, как группы, оторванной от коммунистов в целом. Тут не может быть писателей, сидящих в кабинетах и не являющихся в Союз109.

После смерти Горького Президиум Союза писателей возглавил В. П. Ставский, посредственный писатель, малообразованный функционер с боевым революционным прошлым, активный борец за идейность в рядах писателей и пособник многочисленных проработок, человек, приложивший руку к последнему аресту Мандельштама.

Попытки вывести литературную жизнь из стен Союза писателей вызывали недовольство и опасения Ставского. От бдительных соседей он знал обо всех совместных чтениях в Городке писателей, каждый раз отмечая их в своих блокнотах. 9 февраля он фиксировал слова Александра Малышкина, жильца дачи № 3, в которую в 1939 году переселится Пастернак: «Группочки в Переделкино. Читают произ[ведения], ходят друг к другу. Собираются Пильняк, Пастернак, Вера Инбер. = Обрабатывают Федина!»110

«Переделкинцы – творческое собеседование без коммунистов. Активно», – констатирует беспартийный Леонид Леонов111, и Ставский вновь заносит это в записную книжку.

В Переделкине не только читали, но и обсуждали новости, хотя теперь уже тише и осторожнее. 11 февраля Ставский записал: