Сборник криминальных рассказов. Нулевой пациент и Чужие дети

Анна, стиснув зубы, автоматически оценила ситуацию. Бледность, испарина, панический взгляд. «Скорую. Сейчас же». Она бросила на Максима взгляд, в котором было презрение, но и приказ. Он, как марионетка, схватил телефон.

В больнице начался ад. Роды были тяжелыми, преждевременными. Юля кричала не от боли, а от страха. Анна, против своей воли, осталась. Она не могла уйти – в ней говорил и медик, и, как ни странно, женщина, понимающая цену материнства, любого. Максим метался по коридору, сжимая в руках образ бесполезного святого, купленный у бабки у метро. Он молился не Богу, а Вселенной: «Пощади. Хоть это. Хоть этого не забирай».

Ребенок родился. Мальчик. Крошечный, синюшный, с криком, похожим на писк раненого котенка. Его сразу забрали в реанимацию для недоношенных. Юлю, полуживую, откачали. Она пришла в себя и первым делом спросила: «Он жив?» Узнав, что да, отвернулась к стене и заплакала беззвучно, всем телом.

Анна вышла из палаты. Максим стоял у окна, глядя в ночную тьму.

«Она будет жить. Ребенок – борется», – сказала Анна.

Он кивал, не в силах вымолвить слова благодарности.

«Деньги на адвоката, Максим, – повторила она, и голос ее был уже беззвучно-жестоким. – Твой сын там гниет. А ты здесь нового произвел на свет. Не отделаешься святой водой и угрызениями. Или найдешь, или… или Кирилл никогда тебя не простит. И я – тоже».

Она ушла, оставив его наедине с выбором, который был хуже любого тупика.

На следующее утро, придя на работу на дачу, Максим нашел в своем сторожевом домике сверток. В нем лежала пачка денег и записка, написанная левой рукой: «Для парня. Чтобы молчал. И забыл. Забудь и ты». Это были деньги от тех, кто его избил. Отзвук того мира, в который он полез по глупости. Откуп. Кровные, в прямом смысле, деньги.

Он сидел и смотрел на эти купюры. Они пахли страхом, болью и грязью. Взять их? Отдать за свободу сына? Но свободен ли будет сын, выкуренный на такие деньги? Или это будет новый виток проклятия? А если не взять… то шанс у Кирилла рассыплется в прах.

Вечером он пришел в больницу. Юля спала. Он прошел в отделение, посмотрел через стекло на кроватку, где под лампой лежал его сын, весь в трубках и датчиках. Такое хрупкое существо. Такая огромная ответственность. Он положил руку на холодное стекло.

«Прости, – прошептал он неизвестно кому: ребенку, Кириллу, Анне, самому себе. – Мне нечем платить за ошибки, кроме новых ошибок».

Он вышел из больницы, держа в кармане сверток с деньгами. Он шел по темным улицам к дому Анны, чтобы отдать этот страшный выкуп. Каждый шаг отдавался в его душе глухим стуком, как забойка сваи в топкое дно. Он понимал, что, возможно, закладывает фундамент не для освобождения, а для новой, еще более чудовищной тюрьмы – тюрьмы совести для них всех. Но иного пути у него не было. Бумеранг, вернувшись, не успокоился. Он разбил окно и теперь требовал, чтобы все жители дома порезались об осколки, собирая их. Начался новый акт трагедии. И занавес еще не думал падать.

Деньги лежали на кухонном столе Анны, как труп. Они не пахли, но казалось, что от них исходит запах ржавого железа и больничного антисептика. Анна смотрела на пачку, потом на Максима, стоящего на пороге ее бедной, но чистой кухни, как призрак. Он казался ниже ростом, согнутым под невидимым грузом.

«Откуда?» – один единственный вопрос, словно выстреленный, сквозь сжатые зубы.

Он молчал. Сказать «от тех, кто меня калечил» – значит признать, что его жертва, его попытка что-то сделать для Кирилла, была не благородным порывом, а жалкой авантюрой, за которую снова заплатили кровью. Его кровью. И теперь эта кровь должна была помочь сыну. Абсурдный, порочный круг.

«Это не важно, – прохрипел он. – Важно, что они есть. Бери. Отдай адвокату».

«Не важно? – Анна подошла ближе, глаза ее горели холодным синим пламенем. – Ты приносишь в мой дом, в дом, где я пытаюсь собрать нашу дочь по кусочкам, грязные деньги? Ты думаешь, я не почую? Они смердят страхом и преступлением. Ими можно оплатить только один путь – вниз. Еще глубже, чем мы уже упали».

Она хотела швырнуть их ему в лицо. Но перед глазами стоял Кирилл – не тот, озлобленный мальчик с суда, а маленький, семилетний, в слишком большом жизнеспасательном жилете на лодке, испуганно цепляющийся за ее руку. Ей нужно было вытащить его. Любой ценой. Даже если эта цена – отравлена.

Ее рука дрогнула. Она медленно, будто против собственной воли, положила ладонь на пачку. Холодная, шершавая поверхность купюр. «Хорошо. Но это – последнее. Последняя грязь, которую ты приносишь в нашу жизнь. После этого – исчезни. Навсегда. Даже из мыслей. Ты стал проклятием, Максим. И проклятия нужно сжигать, а не лелеять».

Он кивнул, будто ждал именно этого. Его приговор был вынесен. Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. На улице его вырвало у подъезда. Прямо на асфальт, скудной, горькой желчью. Очищения не произошло. Только опустошение.

Юля выписалась из больницы одна. С ребенком, которого назвала Святославом – «святая слава», имя-заклинание, оберег от всего дурного, что она сама же накликала. Слава был слаб, плохо брал грудь, много плакал. У Юли не было молока. Стоя ночами над кроваткой, купленной вскладчину с Максимом на последние гроши, и разводя смесь, она ловила себя на странном чувстве: это не материнская нежность, а паническая ответственность, граничащая с отчаянием. Она смотрела на это крошечное существо и видела не сына, а гирю на ноге, которая тянет ее ко дну. А потом он хватал ее палец своей цыплячьей лапкой, и что-то в ней надрывалось, щелкало. Она плакала, прижимая его к себе, шепча: «Прости, прости, прости…». Она просила прощения у него, у той Анны, лица которой боялась теперь даже во сне, у себя прежней, глупой и алчной.

Максим, получивший отлучение, пытался помогать украдкой. Оставлял у двери сумки с памперсами, баночки с питанием. Юля принимала молча. Их общение свелось к коротким, деловым смс. «Деньги на столе». «Забрал». «Ребенок плачет, что делать?» – «Вызови врача». Он был для нее не «папиком», а таким же потерпевшим крушение, с которым их свел в одной шлюпке жестокий шторм. Иногда, глядя, как он неумело держит Славу, бормоча ему что-то невнятное, она думала: «А ведь он тоже впервые. Впервые по-настоящему. Для тех детей он не был отцом. Он был источником благ». И от этой мысли ей становилось еще страшнее.

Тем временем адвокат, подкупленный «кровавыми» деньгами, заработал. Ходатайство об УДО для Кирилла было принято к рассмотрению. В колонию приехала комиссия. Кирилл, наученный Философом, говорил правильные слова: «раскаиваюсь», «осознал», «мечтаю вернуться к мирной жизни, получить образование». Глаза его при этом были пусты, как отработанные шахты. Он уже несколько недель по ночам, укрывшись с головой одеялом, со старым планшетом, купленным у охраны за три передачи, копался в коде, создавая те самые фишинговые страницы. Деньги, первые крохи, он тайком перевел матери, оформив как «помощь от благотворительного фонда». Когда пришло смс о зачислении, Анна расплакалась. Она подумала, что в мире еще есть доброта. Кирилл же, узнав, что деньги дошли, почувствовал себя не героем, а окончательно опустившимся в трясину. Он купил свободу сестры и матери новой своей несвободой.