Сборник криминальных рассказов. Нулевой пациент и Чужие дети

Анна вернулась утром, седой от усталости. На столе лежала пачка денег и записка: «За продуктами. Задерживаюсь». Она посмотрела на эти купюры, будто на паутину, в которой запуталась вся ее жизнь. Она купила детям дорогих пельменей и импортных фруктов. Лера молча отодвинула тарелку. Кирилл съел, не поднимая головы. «Как в школе?» – спросила Анна голосом, в котором дрожала виноватая нота. «Нормально», – буркнул Кирилл. Он не сказал, что его второй день вызывают «на разговор» старшеклассники, требуя денег. Он не хотел быть проблемой. Он уже понял – проблемы здесь не любят.

Тем временем Максим и Юля летели в Сочи. Он соврал о внезапной конференции. Он купался в ее восхищенных взглядах, в ее хихиканье, когда она на пляже гладила его поседевшие волосы: «Ах, мой папик». Он звонил домой из аэропорта: «Все в порядке, родные? Кирилл, как дела с проектом?» Проект. Кирилл две недели назад просил помочь с чертежом для школы. Максим тогда сказал: «Позже, сын, дел по горло». Позже так и не наступило. «Все ок», – сказал Кирилл в трубку плоским голосом и бросил недоделанный чертеж в урну. В тот же вечер он пошел в заброшенный гаражный кооператив «Заря», где тусовалась местная шпана. Его принял Димон, двадцатилетний детдомовец с глазами цвета мокрого асфальта. У Димона была татуировка «Забыт отцом, предан матерью» на шее. Он посмотрел на Кирилла, этого чистенького, с новым телефоном, и усмехнулся: «Чего припёрся, пай-мальчик? Родители недолюбливают?» Кирилл молча кивнул. «Здесь, братан, свои законы. Хочешь быть своим – покажи, что не пустое место». Первым заданием была кража бутылок из ларька. Сердце Кирилла колотилось, его тошнило от страха. Но когда он принес Диму три бутылки дешевого вискаря, тот похлопал его по плечу. И это похлопывание, грубое и мужское, согрело его изнутри сильнее, чем все отцовские деньги.

Лера тем временем утонула в сети. В чате для таких же одиноких она нашла «Алекса». Ему было «чуть за двадцать», он писал стихи, слушал ту же музыку, называл ее «моя лунная девочка». Он просил фотографии. Сначала смешные, потом… «Если ты мне доверяешь…». Она доверяла. Ей было двенадцать, и за ее спиной не было никого, кто бы сказал: «Детка, стоп. Это опасно». Однажды, когда Анна опять заснула, не дождавшись мужа, а Максим был на уик-энде с Юлей на горнолыжном курорте, Алекс написал: «Надоело переписываться. Встречаемся? Я рядом, проездом». И прислал фото: симпатичный парень у зеркала в спортзале. Сердце Леры застучало в унисон с одиночеством. Она надела свое лучшее платье, накрасилась маминой помадой и выскользнула из дома. Встреча была у старой котельной. Там ждал не Алекс с фото. Там ждал мужчина лет сорока, жирный, с запахом перегара и пота. «Ну что, лунная девочка, идем, погреемся?» – хрипло сказал он, хватая ее за руку. Мир для Леры рухнул в одно мгновение. Она вырвалась, побежала, спотыкаясь о шлак, слыша за спиной хриплый смех. Домой она приползла, как раненый зверек. Она отмывалась в душе час, два, стирая с кожи это ощущение гадливости и свой же страх. Наутро в школе ее вызвала к себе психолог. Кто-то видел. Лера, глядя в пол, пробормотала: «Все нормально, просто гуляла». Психолог, заваленная бумагами на триста таких же «нормальных» детей, вздохнула и поставила галочку: «Кризис идентичности. Рекомендована беседа с родителями». Бумажка с рекомендацией легла в дневник, который Максим не проверял года три, а Анна, разбирая портфель, приняла за рекламу курсов и выбросила.

Тем временем Юля захотела большего. Не просто квартиры, а студии для своего «бренда одежды». Максим, опьяненный ее молодостью, продал акции, оставленные им детям его же покойными родителями. «Папик, ты мой гений!» – визжала она, вешая ему на шею руки. В этот вечер у Кирилла была первая серьезная «работа». Димона попросили «надавить» на владельца ларька, который не платил за «крышу». Кирилл должен был просто постоять с видом крутого. Но владелец, старый ветеран, вышел с монтировкой. Димон свистнул. И Кирилл, забыв все, кроме желания быть своим, не подвести, бросился первым. Удар был неловким, кулак соскользнул, ветерок упал, хрустнув носом. Кровь. Много крови. Крик. Бегство. В кармане у Кирилла зазвонил телефон. Максим. Кирилл, задыхаясь, нажал «отбой». Отец звонил из ресторана, где праздновал с Юлей подписание договора аренды. «Наверное, спит, – пожал плечами Максим, заказывая шампанское. – Перезвоню завтра».

Завтра наступило страшным звонком Анне из полиции. Кирилла задержали за причинение тяжких телесных. Ветерана увезли в реанимацию. Мир для Анны сузился до точки. Она звонила Максиму. Тот, бледный, примчался, пахнущий дорогим парфюмом, который был не его. Его первая фраза в участке была: «Сколько нужно, чтобы замять?» Следователь, уставший мужчина с детскими кругами под глазами, посмотрел на него с таким презрением, что Максим отступил на шаг. Кирилла, в грязной кофте, с синяком под глазом, вывели для опознания. Он посмотрел на отца не как на сын, а как на чужака. Пусто. «Папа, – вдруг сказал он тихо, – а ты помнишь, как обещал научить меня рыбачить?» Максим открыл рот, но звук не выходил. Он не помнил. Он не помнил многих обещаний. Лера, которую привезла с собой Анна, сжалась в комок и прошептала: «Я его ненавижу». Не ясно, кого – брата, отца или весь мир.

Ветерану стало хуже. Умер в больнице от осложнения. Дело переквалифицировали. Кириллу светило уже не колония для несовершеннолетних, а настоящая тюрьма. Суд был быстрым и публичным. В зале сидели Анна, состарившаяся на двадцать лет, и Максим, пытавшийся поймать взгляд сына. Кирилл смотрел в стену. Юля на суд не пришла. Она писала Максиму: «Папик, это слишком тяжело для меня, мне нужен перерыв». «Перерыв» обернулся блокировкой его номера и вывозом из студии всей техники. Максим остался один. Совершенно один. В пустой квартире любовницы валялся только клочок бумаги: «Спасибо за все. Ты был лучшим папиком. Но мне нужен тот, кто будет рядом всегда». Ирония была смертельной.

Но главная трагедия была еще впереди. Пока шли суды, Лера оставалась одна. Анна металась между работой, адвокатами и поездками в СИЗО к сыну. Максим пытался влезть в ее жизнь, но он был для них обоих чужой, пропитанный запахом предательства. Однажды Лера не вышла из своей комнаты весь день. Анна, вернувшись поздно, вломилась в дверь. Девчонка лежала на кровати в неестественной позе, рядом – пустые блистеры от каких-то таблеток, выкопанных из глубины аптечки. Скорая, реанимация, промывание. Врачи вытащили ее с того света. «Почему?!» – рыдала Анна над белым лицом дочери. Лера, придя в себя, посмотрела на мать стеклянными глазами и сказала шепотом, от которого застыла кровь: «Мне было интересно, заметит ли кто-нибудь, если меня не станет. Ты заметила. Папа – нет».

Это был последний гвоздь. Максим, стоя у больничной палаты и глядя на иссохшую в больничной койке дочь, наконец УВИДЕЛ. Он увидел не проблему, не обузу, не вину. Он увидел своего ребенка, сломанную жизнь, которую он сломал своими руками, лаская чужую молодую спину. Он опустился на колени прямо в больничном коридоре и завыл. Тихим, безумным, животным воем потерявшего все самца. Его выгнали. Он пошел в свой большой, чистый, мертвый дом. Он зашел в комнату Леры. На столе лежал дневник. На последней странице, датированной днем ее попытки, было написано: «Папа сегодня опять обещал прийти. Он купил мне слона. Плюшевого. Мне тринадцать лет. Он думает, мне пять. Он любит ту, у которой, наверное, тоже есть папа. Интересно, он тоже ее забывает? Я хочу, чтобы меня забыли все. Навсегда».

А Кирилл в это время ехал в этапном вагоне в колонию для несовершеннолетних строгого режима. Его сосед по нарам, тощий паренек с выколотыми звездами на висках, спросил: «За что?» Кирилл, глядя в решетку на мелькающие огоньки чужих городов, ответил: «За то, что хотел, чтобы папа заметил». Паренек хмыкнул: «Брат, да наши отцы нас уже и не вспомнят. Мы здесь – уже призраки». И это была правда.

Эпилог писался кровью. Лера выписалась из больницы, но часть ее осталась там. Она молчала неделями. Анна уволилась, посвятила себя дочери, но мост между ними был сожжен, и строить новый приходилось на пепле. Максим продал все, что мог, пытался отдать деньги семье. Анна брала молча – на лечение, на адвокатов. Его присутствия она не принимала. Он стал призраком, бродящим вокруг своего бывшего счастья.

Однажды он поехал на свидание к Кириллу. Его провели в длинный зал с гулким эхом. Кирилл вышел другим. Из мальчика вырос сутулый, острый, как гвоздь, юноша с глазами старика. Они сидели, разделенные толстым стеклом. Максим, задыхаясь, говорил о том, что нашел нового адвоката, что будет подавать апелляцию, что он… что он любит его. Кирилл долго молчал, потом поднес трубку к губам. «Знаешь, папа, – сказал он тихо, беззлобно, и от этого было в тысячу раз страшнее, – здесь есть парень. Его отца убили на зоне. Он говорит, что это справедливо. Кто-то должен отвечать. Ты ответил?» Максим не нашел слов. Он видел, как в глазах сына гаснет последняя искра – искра надежды на то, что отец поймет. Свидание закончилось. Кирилл встал и ушел, не оглянувшись. На проходной охранник, видавший виды мужик, глянул на поседевшего, сломанного мужчину и бросил, закуривая: «Своих привел? Ну, бывает. Теперь их здесь воспитываем. Следующий!»

Максим вышел на промозглую, осеннюю улицу провинциального городка, где когда-то мечтал о красивой жизни. Он сел в свою дорогую, теперь ненужную никому машину и бился головой о руль, пока не приехала скорая. Инфаркт. Не смертельный. Просто предупреждение. Лежа в больничной палате, в той самой, где когда-то работала Анна, он смотрел в потолок. Ему казалось, что он слышит детский смех. Свой, их общий, десять лет назад. Он протянул руку к пустоте. И заплакал. Но слез уже не было. Только сухая, разрывающая грудь судорога. Бумеранг вернулся. Попал точно в сердце. И жизнь, полная трагизма, которую он уготовил детям, стала его собственной жизнью. Навсегда.

А где-то в другом городе Юля, проверяя тест с двумя полосками, в ужасе уронила его в раковину. Цикл замыкался. Готова ли она стать матерью? Или новой Анной? История не заканчивается. Она только делает круг, чтобы начаться снова. Для кого-то другого.

Жизнь после точки – не жизнь, а медленное растворение в собственной ядовитой памяти. Больница выплюнула Максима, как неусвоенный организмом яд. Он вернулся в квартиру, где теперь гуляли сквозняки и призраки. Детский смех, который ему мерещился, сменился тиканьем батареек в брошенных игрушках. Он начал пить. Не для удовольствия, а для тушения внутреннего пожара, который пожирал его изнутри. Дорогой коньяк лился в него, как бензин в горящий дом.

Анна с Лерой жили теперь в съемной однушке на окраине. Денег от продажи их прежней квартиры уходило на адвокатов, психологов для дочери и скупые передачи сыну. Лера говорила мало. Ее терапией стал карандаш и бумага. Она рисовала чудовищ. Не сказочных, а бытовых: огромного мужчину с пустым лицом и кошельком вместо сердца, девочку, падающую в колодец из телефонов, мальчика в клетке, которую держит та же рука с кошельком. Психолог смотрела на эти рисунки и тихо просила Бога о душевной силе. Анна устроилась на две работы: днем кассиром в гипермаркете, ночью— уборщицей в офисе. Ее любовь к детям превратилась в железную, обезболивающую функцию: накормить, одеть, отвезти к врачу, отправить передачу. Чувства были слишком роскошны, на них не оставалось сил.

Кирилл в колонии «Восход» проходил свои университеты. Его не били – битье было для мелких. С ним работали психологически. Старшие «авторитеты», такие же забытые дети, но уже с криминальным стажем, видели в нем «сынка» – презирали за мягкость начала, но присматривались из-за ума. Один из них, по кличке Философ (бывший студент истфака, посаженный за разбой), как-то сказал ему в накуренной камере: «Ты, Кирюха, не от мира сего. Ты сюда из обиды пришел. Это самое страшное. Обиженный либо сломается полностью, либо станет опаснее любого отморозка. Потому что ему уже нечего терять. У тебя потеряно?» Кирилл молчал. Он думал о сестре. Это была его единственная оставшаяся связь с миром «оттуда», и она была тонка, как паутина.

И вот в этот момент Максим, в пьяном угаре раскаяния и отчаяния, совершил новую роковую ошибку. Он узнал, что главный свидетель по делу Кирилла, тот самый Димон, которого так и не нашли, якобы объявился в соседнем городе. Максиму в голову пришла безумная идея, осенившая его, как божественное откровение: он найдет Димона, заставит его дать другие показания, снять с Кирилла часть вины. Он видел в этом шанс на искупление. Это был порыв, лишенный всякой связи с реальностью, но им движимый.

Он поехал. Нашел в том городе сомнительные места, оставил там крупную сумму денег как «залог доверия». Ему дали наводку: Димон скрывается на заброшенной даче за городом. Алкоголь и вина сделали его слепым и глухим к опасности. Он поехал один, без полиции, с только что снятой в долг пачкой денег в кармане – выкуп за «молчание» свидетеля.

Там, в полуразрушенном доме с выбитыми стеклами, его ждали. Но не Димон. Его ждали два молодых парня, голодных, злых, таких же потерянных, как когда-то Кирилл. Кто-то сверху дал команду «развести лоха». Они увидели перед собой не мужчину, а функцию: дорогая одежда, толстый кошелек, запах дорогого алкоголя и страха. «Ты отец того пацана, что сидит?» – спросил один, вертя в руках монтировку. Максим, пытаясь сохранить достоинство, кивнул, достал деньги: «Я хочу поговорить с Димоном. Это вам за…». Он не успел договорить. Удар монтировкой по коленной чашечке хрустнул, как сломанная ветка. Боль, белая и абсолютная, пронзила его. Он упал. Деньги высыпались на грязный пол. «Папик приехал, – усмехнулся второй, собирая купюры. – Димон тебе передал, что он тут ни при чем. А еще передал, что твой сын – тварь, которая подвела всех. И что таким, как ты, надо гореть в аду. Но мы милосердные».

Его не убили. Его избили так, чтобы запомнил. Сломали ребра, выбили зубы, разбили ему лицо в кровавое месиво. И оставили лежать в холодном доме, прихватив телефон, часы, все. Он пролежал там почти сутки, приходя в сознание и погружаясь в бред. Он видел лица детей: маленького Кирилла на качелях, который кричал: «Папа, посмотри!»; Леру, закутанную в плед, читающую книжку. Он звал их, хрипел, плакал. Но спасла его не память, а слепая удача: дачный участок приглянулся бомжам для ночевки. Они нашли его и, обобрав до нитки, все же вызвали «скорую».

Новое отделение реанимации. Новые операции. Анне позвонили из больницы как из «ближайшим родственникам». Она приехала, увидела бесформенное тело, опутанное трубками, и не почувствовала ничего. Пустоту. Медсестра, сочувствуя, сказала: «Мужчинка ваш, видать, в опасные дела ввязался». Анна кивнула: «Да. В самые опасные. В семью». Она оформила ему квоту на лечение и ушла. Навещать не стала.

Пока Максим боролся за жизнь в палате интенсивной терапии, Лера получила письмо от брата. Оно было коротким, написанным корявым почерком на тетрадном листе:

«Лерка. Держись там. Я все знаю про тебя (мама писала). Не делай больше так. Если уйдешь ты, мне здесь вообще незачем держаться. Я, может, и монстр теперь, но твой брат. Вы с мамой – мой берег. Пусть он и далеко. Папу… забудь. Он сам себя забыл. Крепче обнимаю, чем могу».

Лера впервые за месяцы разрыдалась. Не тихо, а громко, навзрыд, прижимая листок к груди. Это были слезы не только боли, но и странного, хрупкого облегчения. Она не одна. Ее бросил один, но предал не мир целиком. Она пошла в свою комнату, разорвала все рисунки с чудовищами. И нарисовала новый: два острова в бушующем море. На одном – она и мама. На другом, далеком и скалистом, силуэт брата. Между ними – тонкий, почти невидимый мост из света.

А в это время в колонию «Восход» привезли нового. Молодого, испуганного, с хищным блеском в глазах. Его звали Степан. На первой же поверке он, ища защиты, шепнул Кириллу, узнав его фамилию: «Слышал, тебя отец искал. Он же того… Димона хотел купить. Мне братан говорил. Говорил, ваш папаня – конченый лох, лег на деньги, как ребенок». Кирилл слушал, и камень на душе становился тяжелее и чернее. Его отец не просто был слаб. Он был жалок. И эта жалость была последним гвоздем в крышку гроба любых чувств. Но в тишине ночи, лежа на жесткой койке, Кирилл вдруг подумал: а что, если это не жалость? Что, если это была отчаянная, кривая, уродливая, но попытка? Попытка что-то исправить? Мысль была такой чужеродной и болезненной, что он отогнал ее, как дурной сон.

Через месяц Максима выписали. Он вышел на улицу калекой – с тростью, с перекошенным от шрамов лицом, с пустотой в карманах и в душе. Квартиру пришлось продать за долги. Он снял комнату в самом дешевом районе. Его мир сузился до четырех стен, бутылки и телевизора с вечными сериалами, где семьи были целыми, а проблемы решались за час. Он стал тем, кого брезгливо обходят стороной. Однажды в магазине у дома он увидел Анну. Она стояла в очереди, покупая хлеб и молоко. Она выглядела уставшей, но… цельной. У нее была цель. У него ее не было. Он хотел подойти, но его взгляд упал на отражение в витрине: избитый, немытый старик в помятой одежде. Это был он. Он отвернулся и ушел, кусая губы до крови, чтобы не закричать.

И в этот самый вечер, в его комнату, пропахшую плесенью и отчаянием, постучали. На пороге стояла Юля. Не прежняя сияющая кукла, а испуганная, бледная женщина с огромным, уже заметным животом. Она смотрела на него широкими глазами, в которых читался ужас.

«Максим… – ее голос дрожал. – Он ушел. Тот, следующий. Узнал про ребенка и сбежал. У меня… никого нет. Я не знала, куда идти».

Максим смотрел на нее, на этот живот, в котором копилась новая жизнь. И вдруг его охватил приступ такого леденящего, беззвучного смеха, от которого содрогнулись стены. Бумеранг сделал полный круг. Он принес ему на порог его же грех, упакованный в новую, хрупкую оболочку. И теперь выбор был за ним. Выгнать? Принять? Простить?

Он молча отступил, пропуская ее внутрь. Дверь закрылась. В комнате стало тесно от призраков троих детей и одного, еще не рожденного. История не заканчивалась. Она нависала, как грозовая туча, готовясь обрушиться новым ливнем на уже промокших до костей людей. И где-то вдалеке, за колючей проволокой, его сын, Кирилл, ворочался на своей койке, чувствуя во сне, как где-то рушится еще одна стена, отделяющая прошлое от будущего. Будущего, которое они все теперь должны были прожить.

Номер комнаты в гостинице «Поларис» был больше их новой жизни. Юля ступила на стоптанный ковер с таким видом, будто переступала через край пропасти. Ее живот, круглый и плотный, казался здесь единственным живым, настоящим предметом. Все остальное – затхлый воздух, потрескавшаяся плитка в углу душевой, желтые пятна на потолке – было декорациями к ее личному краху.

Максим молча поставил на стол бутылку дешевого портвейна и пачку пельменей. Он не смотрел на нее. Смотрел на свои руки – трясущиеся, исчерченные синими прожилками вен, которые когда-то уверенно лежали на руле новенькой иномарки и на молодой коже ее спины. Теперь эти руки были инструментом для переноски пустоты.

«Спасибо, папик», – прошептала она автоматически, и тут же сжалась, будто сама себя ударила по лицу. Слово повисло в воздухе ядовитым, неуместным воспоминанием.

«Не называй меня так», – хрипло сказал он, открывая окно. Ворвался запах с заводской окраины – сладковато-едкий, как гниль. – «Здесь нет папиков. Здесь есть калека и…» Он не нашел слова. Беременная девушка? Соучастница? Живой укор?

Она села на краешек кровати, положив руки на живот. Ее «следующий», красавчик-бармен с накачанными бицепсами, исчез, оставив смс: «Не готов к такому, сору». Мир Юли, который она выстраивала как красивый инстаграм-аккаунт, рассыпался в прах. За спиной – провинциальные родители, которым она врала о блестящей карьере в столице. Впереди – ничего. И тогда, в панике, она вспомнила про «папика». Последнюю соломинку. Она приехала не за любовью, а за крышей. За его вечными, глупыми угрызениями совести, которые можно было бы монетизировать.

Первые дни прошли в тягостном молчании. Он пил. Она плакала. Ребенок пинался. Однажды ночью он проснулся от ее всхлипов. Не выдержал. Принес стакан воды.

«Что с тобой?» – спросил он, и в голосе прорвалась та самая, изъеденная молью, заботливость.

«Мне страшно, – выдохнула она, и это была правда. – Я ничего не умею. Я думала…, я думала, ты…»

«Я что? Построю тебе новый мир? – Он горько усмехнулся. – Я свой собственный разрушил до основания. Из обломков не построить даже сарая, Юль. Только убежище для крыс».

Но человек ко всему привыкает. Даже к аду. Он перестал пить каждый день. Нашел работу – сторожем на той самой заброшенной даче, где его изувечили. Ирония судьи была зловещей и точной. Он бродил среди развалин, прислушиваясь к скрипу деревьев, и ему казалось, что здесь, в темноте, бродят призраки его прежнего «я» – самоуверенного, слепого, счастливого. Теперь он сторожил собственное прошлое.

Юля, оставшись одна, копала интернет в поисках хоть какой-то работы на дому. Нашла – оформление соцсетей для мелких предпринимателей. Клиенты скупились, последний срок горели, а ребенок внутри нее требовал покоя. Она начала понимать, что такое настоящая усталость – не от тусовок, а от безысходного напряжения каждой клетки. Иногда, глядя на сгорбленную спину Максима, она ловила себя на мысли: «А ведь он сейчас пытается. Как может». И эта мысль была странной и неприятной. Ей было удобнее думать о нем как о монстре. Так проще было оправдать собственное падение.

Тем временем в колонии «Восход» Кирилл столкнулся с выбором. Философ, тот самый, что говорил с ним об обиде, подошел однажды после отбоя.

«Кирюха, тут ко мне обратились. Есть дельце. Не опасное, но… нелегальное. Нужен человек с мозгами, не с кулаками. Ты в школе с компьютерами дружил?»

Дело было в создании фейковых страниц для фишинга – выманивания данных у лоховатых граждан. Кирилл в ужасе отшатнулся. Еще одно преступление? Нет. Он и так на дне.

«Подумай, – тихо сказал Философ. – Ты не за себя думай. Ты за сестру свою. За мать. Им ведь тоже не сладко. А тут – процент. Деньги. Не большие, но чистые для них. Ты же не себе хочешь?»

И это было дьявольски тонко. Ударило в самое сердце его вины. Он думал о Лере, которая молчала в письмах все чаще. О матери, которая, как он знал, убивается на двух работах. Его принципы, его страх перед новой статьей столкнулись с любовью. И любовь, изуродованная обстоятельствами, повела его на скользкий путь. Он кивнул. «Я попробую».

Лера в это время делала первые шаги из своей раковины. В школе новый психолог, молодая и не уставшая еще женщина, предложила ей арт-терапию не как лечение, а как диалог. Лера начала лепить из глины. Сначала это были те же чудовища. Потом – просто руки. Руки, тянущиеся друг к другу, но не достающие. Руки, закрывающие лицо. Рука, держащая тонкий мост. На одно из занятий, по настоятельной просьбе психолога, пришла Анна. Она смотрела, как пальцы дочери, испачканные в глине, лепят что-то хрупкое и прекрасное, и вдруг заплакала. Не тихо, а громко, сдавленно. Лера остановилась, испуганно посмотрела на мать, потом медленно, неловко обняла ее. Они сидели так, покрытые серой глиной и слезами, и это был их первый, настоящий контакт за долгие месяцы. Анна прошептала: «Прости меня. Я была там, но я не видела тебя». Лера прижалась к ее плечу: «Я тоже».

Но мир, особенно мир, построенный на пепле, редко дает долгие передышки. Через адвоката Кирилла пришло известие: появился шанс на условно-досрочное. Но нужны были положительные характеристики, нужны были доказательства его «исправления» и… деньги. На новый, хорошего адвоката. Сумма была для Анны астрономической.

Анна, в отчаянии, решилась на отчаянный шаг. Она пришла в ту самую гостиницу «Поларис». Ей сказали номер. Она постучала. Дверь открыла Юля, в растянутой домашней кофте, с огромным животом. Две женщины замерли, измеряя друг друга взглядами, в которых было слишком много боли, вины и усталости для ненависти.

«Мне к Максиму», – сухо сказала Анна.

Максим, услышав голос, вышел из-за перегородки и остолбенел. Картина была сюрреалистичной: его бывшая жена и его бывшая любовница, несущая его, возможно, будущего ребенка, в одной комнате.

«Аня…» – начал он.

«Деньги, – перебила она, не глядя на Юлю. – Кириллу шанс на УДО. Нужен адвокат. Большая сумма. У тебя есть что-то? Хоть что-то?»

Максим опустил голову. Все, что у него было – это жалкая зарплата сторожа, уходившая на еду и эту конуру. Он был банкротом не только финансовым, но и моральным.

«Я… я попробую найти», – пробормотал он.

Юля, стоявшая молча, вдруг качнулась и села на стул. Лицо ее исказила гримаса. Она вцепилась в живот.

«Что с тобой?» – вырвалось у Анны, и в голосе прозвучал профессиональный, медсестринский холодок.

«Не знаю…, болит… схватки? Но рано еще…» – испуганно прошептала Юля.