Сдавайся снова, Александрова

–– Мам?

–– Сейчас. Свет! –– сквозь зубы требую.

Потом сама же морщусь от ярких лучей, бьющих по глазам, и пытаюсь сдержать смех.

Голый Александров случайно бьется пальцами о металлическую ножку кровати и скачет на одной ноге, пытаясь отыскать в карманах брюк телефон.

Торжественный звук фанфар выдает нас с потрохами.

–– Мам? –– не то удивленно, не то восхищенно произносит наша дочь. –– Вы что, с папой вместе?

–– Настя! –– зову разбито, но уже слишком поздно.

–– Они там вместе! –– она быстро и радостно делится с Кириллом. –– Ладно, мам… Вы там… в общем… отдыхайте.

–– Настя! Это не то… –– хочу что-то сказать, но звонок уже обрывается. –– ... что ты подумала... –– договариваю в пустоту.

Глава 8. Ольга

–– Настенька, –– спокойно улыбаюсь, рассматривая ее на экране.

–– Да, мам! –– хитро говорит дочь, лежа в халате, судя по всему, на гостиничной кровати. На ее голове объемное полотенце. –– Что-то еще?

Я поворачиваю камеру и демонстрирую Александрова, причесанного и застегнутого на все пуговицы. На мужественном лице выражение невозмутимого пофигизма.

Илья машет дочери с вялой улыбкой, показывая кружку с какао. Взял первую попавшуюся –– детскую, с коровой.

Я наконец-то выдыхаю.

Все идет по плану.

Все-таки умение разрулить любую экстренную ситуацию –– моя отличительная особенность. Не зря я восьмой год в администрации ответственный пост занимаю.

–– Я же говорила тебе: это не то, о чем ты подумала, дочь. Цветы были слишком тяжелыми, папу разбил радикулит. –– Илья смотрит на меня снисходительно-осуждающе.

–– Радикулит? –– Настя обеспокоенно повторяет. –– Пап! Ты не говорил! Почему скрывал?

–– Вот! Сидим. Делимся тут своими болячками как старые родственники! –– снова мелькаю перед камерой, удерживая платье подмышками.

–– Радикулит… Это серьезно? Надо позвонить Артему… У него есть знакомый невролог. Мы тебя вылечим, пап.

–– Не надо никому звонить! –– грубовато вступает Илья, и я снова, как репортажный оператор, навожу телефон на него. –– Мне уже лучше, Настен, –– смягчается.

–– Слава богу! –– дочь выдыхает. –– А что у вас там на столе? Такое… разноцветное.

Дернув рукой, мысленно закатываю глаза.

И по что я тебя такой внимательной воспитала, Настенька?

–– Это конфеты? Или… это похоже на фишки, да? Вы что, снова играли в блек-джек? –– вопросительно восклицает. –– Они играли в блек-джек! Снова! –– настороженно сообщает Кириллу. Мой телефон от волнения валится на столешницу. Прямо рядом с бутылкой. –– Вы еще и бабушкину облепиховую настойку пили? –– ахает.

Сил моих больше нет!

Издевательство какое-то.

–– Это муравьиная кислота, –– рявкаю, поправляя платье. –– Ну все. Кажется, примочка с ней помогла твоему отцу, и он сейчас спокойно поедет домой. Пока, дочь.

–– Мам! Постой…

Сбрасываю вызов.

Обессиленно опускаю телефон экраном вниз и устало вздыхаю.

–– Неужели им нечем заняться? –– разбито спрашиваю у бывшего мужа в поисках поддержки.

–– Не говори. У меня в голове тот же самый вопрос! –– отвечает Илья, нагловато опуская взгляд на мою грудь, и снова смотрит в глаза.

Мы оба думаем об одном.

О нашей брачной ночи.

И медовом месяце.

Где-то в закромах у меня до сих пор хранится тарелка с надписью «Сочи-2000». Ее мы купили на вокзале, последнюю, уже со сколом, потому что самого Сочи так тогда и не увидели.

Как и моря.

Дни и ночи проводили в койке.

Правильно у нас в департаменте молодежной политики говорят, что нынче молодым секс не нужен. Слишком много дофамина и развлечений. Мы по-другому веселиться не умели. Занимались сексом и когда было хорошо, и когда плохо. В любой непонятной ситуации, в общем.

Александров поднимается.

Наблюдаю за тем, как он выливает недопитое какао в мойку и –– порядочный какой –– споласкивает детскую кружку.

Ставит ее на место.

Опускаю взгляд, сглотнув слюну и кусая губы.

В брюки Александров впрыгнуть не успел.

Серые боксеры симпатично облепили крепкие ягодицы. Мускулистые ноги, покрытые темными короткими волосками, тоже смотрятся аппетитно. По крайней мере, на мой взгляд. Это ведь как в супермаркет голодной ходить.

Уже ведь согрешили. Так, может, устроить читмил? По-стариковски это –– зажор, но мой тренер по пилатесу любит использовать новомодное слово.

Не сразу замечаю, что Илья уже повернулся и, опершись бедрами о столешницу кухонного гарнитура, снова пялится на мою грудь.

Платье опять слетело. Застегнуть на спине не смогла, вышла в эфир с опровержением для дочери так. Без черной водолазки, как говорится.

Илья дышит все тяжелее.

–– Ну что ты смотришь на меня, Александров?

–– У тебя на носу что-то.

–– Что? –– испуганно тянусь к переносице.

–– Растет, наверное. Как у Буратино.

Я закатываю глаза. И как я с ним пятнадцать лет прожила?

Илья, поправив тесные спереди трусы, направляется ко мне и одним ловким движением подхватывает на руки.

–– Пойдем-ка обратно в постель.

Ох.

Думала, уже и не предложит.

Цепляюсь за сильную шею, не замечая, что платье окончательно соскальзывает, и для порядка ворчу:

–– Не раскатывай губу, Илюша. Спать ты здесь не будешь.

–– Пиздец ты деловая! –– гремит над ухом. –– Расслабься, Чума. Спать я здесь и не собирался!

Глава 9. Ольга

— Александров, ты кем себя возомнил? — шиплю и извиваюсь аки змея, лежа на животе.

— Твоим бывшим, который надерет тебе зад, — отвечает Илья, припечатывая ладонь к моей истосковавшейся по мужской силе ягодице. — Признавайся, Чума, ты в этом году была хорошей девочкой?..

— Очень хорошей, — отвечаю уныло, стыдливо опуская лицо в матрас.

Низ живота сводит судорогой.

После сорока лет все, как и до двадцати: хорошая девочка в компании равно самая недотраханная. На стенах –– грамоты, а хочется сра́моты.

Правда жизни.

— Тогда надо сделать тебя плохой, — он припечатывает ладонь ко второй ягодице. Р — равноправие. Вот за что надо было бороться!

— Попробуй! — взвизгиваю: Илья резко дергает мои бедра на себя.

Вздрагиваю, когда самой нежной точки касается твердый ствол. Я, наверное, не в себе, что все это позволяю, но уж лучше с ним, чем с кем-то другим, незнакомым.

— Раздвинь ноги пошире и прогнись, Оля, — хрипло командует.

Я подчиняюсь, но недовольно виляю задом.

Или игриво…

Тут как посмотреть.

— А-ай, — еще один шлепок звучит в кромешной темноте. — О-ой, — вздрагиваю от напора умелых пальцев, утопающих во влаге.

По телу вязким сиропом разливается сладкая нега. Хорошо-хорошо становится. Так, как было много лет назад.

— Мм… Ай… Ой… — новая череда ударов. — Мм… — и шаловливые длинные Александровские пальцы опять во мне.

Не мужик, а крылатые качели, ей-богу!

— Ай… Ой… Мм… Ай… Ой… Мм…

— Не пойму, че ты там мычишь? Тебе нравится или нет? — зафиксировав мои бедра одной рукой, Илья шелестит фольгой.

— Продолжай уж, — стараюсь «держать лицо» сильной и независимой даже с голым, отшлепанным задом и под высоким градусом.

— «Продолжай уж»?.. — повторяет он без всякого энтузиазма. Даже немного оскорбленно. — Я пошел…

— Илья! — восклицаю, прогибаясь еще старательнее от невероятной силы желания. — Продолжай. Мне все нравится.

— Нравится? Как сильно тебе нравится? — издевается.

— Александров! Не борзей!

— Ладно… Продолжу уж… — говорит лениво и резко входит, удерживая мою талию. — Просто не люблю оставлять недоделанное.

Врет, перфекционист чертов! Меня обещал сделать счастливой и оставил.

Но сейчас об этом не хочется…

Сейчас в мои ягодицы с высокой периодичностью врезаются твердые как сталь бедра, а внутри все замирает от нетерпения. Каждая клеточка хочет только одного — освобождения от зуда, который сидит внутри. Давно сидит. Засиделся.

И вообще…

Почему это после развода предусмотрены только денежные алименты? Это просто несправедливо, мать твою! Я лично на жизнь себе заработаю, а вот секс мне где искать предлагается?.. Его за мозги не дают и даже на повышение сертификатом не дарят.

Несправедливо.

Секс-алименты от Александрова были бы весьма кстати. Жизнь заиграла бы новыми красками. Женское здоровье бы поправилось, психологическая стабильность настала, послеразводная самооценка взлетела бы до небес — в общем, одни плюсы. Точно говорю.

— О да… Чума! — сквозь зубы цедит Илья, оставляя горячие линии на спине от сильных ладоней. Спальня снова наполняется звуками и запахом секса. Стены, наверное, так же как и я, офонарели. Столько лет непорочного воздержания. — Подвигайся, как ты умеешь!

— Эм…

Ох, не заскрипеть бы!..

Покачиваю тазобедренными суставами, рисуя не то восьмерку, не то каракули, которые наши внуки обычно оставляют на новых обоях в гостиной. Попутно расстраиваюсь по этому поводу: все же ремонт дорогой. Ну и сварливая стала. Возраст.

Прикусив нижнюю губу, чувствую, как руки и ноги сводит дрожью, а внизу живота что-то взрывается.

— Ильюша… — стону, искрами рассыпаясь на простыню.

Оргазм оглушает и дезориентирует. Перед глазами белое марево. Птички поют.

Я, кажется, в раю? Так, мне пока рано. Я в уголочке постою, не разуваясь, и обратно.

— Вот так, Лель! — Александров ставит мировой рекорд по скорости забивания болта и порочно опаляет мою спину горячим дыханием, получая свою порцию удовольствия. — Мм… — тоже переходит на птичий.

Рядом падает тяжелое, натренированное тело.

— Мм, — единственное, что могу сказать, подбираясь к нему поближе, и утыкаюсь во влажное от пота плечо виском.

Восстанавливаем артериальное давление, глядя в потолок.

— Спасибо, — улыбаюсь, будто сметаны объелась.

После секса даже темнота ярче становится. Зрение, слух, вкус к жизни — все обостряется.

— Обращайся по-родственному! — Илья нагловато обнимает и убирает мои волосы от лица.

Я размышляю о том, какая же странная штука — жизнь. Тем более после маминой настойки и двухсерийного секса мозги легкие, как медицинская вата. Думать такими приятно. И не стыдно!

— Пенсионерам надо помогать, — добавляет бывший муж.

Я смеюсь.

Дурак какой!

— А я, по-твоему, тут молодежи помогаю?

— Да ты сама еще молодежь.

— А вот если серьезно, Илья. Почему мужчины нашего возраста выбирают кого помоложе?

— Оль…

— Да я без негатива. Чего нам делить? — окончательно схожу с ума. — Как сейчас говорят: если девица там Шолохова не читала или «А зори здесь тихие» не смотрела… О чем вообще с ней трахаться?

— Я хрен его знает. Сам Шолохова не читал. Я его курил по молодости. — усмехается.

— Это как?

— У деда воровал махорку. Он ее в «Тихий Дон» закручивал.

Я тоже хохочу и тянусь за одеялом, чтобы укрыть нас обоих. Кровь успокаивается, становится холодно и уже чуточку одиноко. Заранее.

— Анекдот есть в тему. Хочешь, Лель? — поглаживает мое плечо.

— Анекдоты я люблю… Ты ведь знаешь. Давай!

— Двадцатилетняя девушка провела ночь с сорокалетним мужиком. Наутро она рассказывает подружке: «С ровесниками — больше никогда. Это было нечто! Сначала целый час прелюдии, потом час секса, и всю ночь он мне стихи читал!» Мужик же жалуется другу: «Ну все как обычно. Час не вставал, потом час не мог кончить, в итоге всю ночь бессонница мучила».

Прикрыв глаза рукой, улыбаюсь и сонно зеваю.

— Тебе пора, Александров! — сообщаю, закутываясь в одеяло и еще сильнее жмусь к теплому, мужскому телу.

— Да сам знаю… Но как я пойду. У меня, вообще-то, радикулит… — подоткнув одеяло за моей спиной, Илья крепко меня обнимает и упирается подбородком в макушку. — А муравьиную кислоту ты всю выпила!

Глава 10. Ольга

Если ночью ты пила облепиховую настойку, весело резалась в блек-джек и позволила бывшему мужу себя трахнуть, знай: наутро тебя ждет страшное похмелье, которое притащит за собой жесточайшее чувство вины.

И да…

Остается надеяться, что память будет на твоей стороне и ты ничего не вспомнишь, но это не точно, потому что, продрав глаза, первое, что всплывает в голове, — это последний оргазм, который я испытала всего полтора-два часа назад.

Яркий, судорожный и весьма продолжительный.

Весьма-весьма — я бы сказала.

Что ж так паршиво?

–– Если ты есть, Бог, пожалуйста, услышь, — тихо-тихо шепчу под нос речитативом. — Не надо мне новую шубу, как у Собчак, на Новый год. Обойдусь, пожалуй. И аэрогриль с двумя чашами и сенсорной панелью тоже оставь себе. Говорят, в нем божественно получаются крылышки. Маленькое уточнение: куриные крылышки. Оставь бедных ангелов в покое. И вообще, это для справки. Бог! Миленький! Просто сделай так, чтобы мне все это приснилось. Лучше быть похотливой фантазеркой, чем жалкой бывшей, которая пустила козла в огород и разрешила вытоптать урожай.

— Что это ты там шепчешь, Чума? — сзади слышится насыщенный, густой баритон, и я понуро вздыхаю, чувствуя, как к позвоночнику прижимается стальная грудь.

Это все было. Было на самом деле.

Мы играли в карты. Потом трахались. Снова и снова. Я просыпалась оттого, что чувствовала на себе тяжелое тело, и загоралась как спичка. Это так странно: дотрагиваться до человека спустя десять лет. Видеть, как он изменился, но узнавать что-то свое.

— Заклинания шепчешь? — Илья ворчит. — Всегда знал, что ты ведьма.

Сам ты ведьма, Александров…

И ведьмака своего попридержи.

Иначе он мне поясницу в решето превратит.

— Оля… — хрипит на ухо Илья, теперь ласково поглаживая мой живот. Кожа под напором уверенных пальцев горит и полыхает, утягивая меня за собой в самое пекло. — Я тебя хочу, Лель, — в который раз меня удивляет.

Ну ладно, я в сексе уже много лет, так сказать, на чистом окладе и голом энтузиазме: без надбавок, премий и прочих выплат.

Оргазм для меня — вообще немыслимая роскошь.

Занятия любовью — в количестве не ниже, чем по стране.

Как с МРОТ. Чтоб не меньше, чем «среднее по больнице».

— Оленька, — схожу с ума от моего имени, которое вновь и вновь слетает с мужских губ, — Оленька…

Колючий подбородок цепляет мои волнистые волосы, а в районе сердца что-то трескается. До самого нутра этот голос добирается, ранит.

Сладко и больно.

Больно и сладко.

Одновременно.

Спать с бывшим мужем под градусом — еще куда ни шло. Трезвой я могу его только побить.

Проворные пальцы устремляются к месту сосредоточения всего женского, что во мне имеется. Как к электрическому щитку, который вот-вот взлетит на воздух вместе со всем домом и дымящимся чердаком.

Сквозь накатывающие волны удовольствия слышу шелест фольги.

— Подними ногу и прогнись, Лель! — приказывает Александров. Я послушно выполняю и жду. — Умница, Чума. Ну какая же ты у меня умница-девочка, — продолжает нашептывать, заполняя меня до предела.

Я подаюсь назад, нанизываясь на горячий ствол.

«Девочка»… Тяжело вздыхаю.

Только он меня так называл. Только с ним я себе позволяла ею быть. С остальными я либо Олька или Ольга Александровна, либо мамулик, либо «женщина, а это вы к терапевту последняя? Если что, я за вами буду».

— Илья, — шепчу, поглаживая короткие волоски на крупных запястьях.

«Это последний раз», — клянусь себе. Получается, пятая клятва со вчерашнего вечера. Надо признаться, с честностью у меня не очень.

Так вышло.

После жаркого секса Александров прикрывает глаза и улыбается, думая о чем-то своем, а я бросаю короткий взгляд на мускулистое тело и неохотно поднимаюсь.

Бреду в душ, сдвигаю оранжерею из цветов.

Если бы в мире существовал чан с запахом Ильи Александрова, то, клянусь, я совершила там омовение этой ночью. Тру тело мочалкой, потом скрабом с маслом и снова ожесточенно вожу мочалкой по коже — все бесполезно.

К концу водных процедур душу охватывает безнадега. Переспать с бывшим? Серьезно? Это что? Тест на раннюю деменцию?

Как еще объяснить то, что я вытворяю?

— Оль, ты долго?

— Нет, — приоткрываю дверь и делаю вид, что занимаюсь волосами.

— Я завтрак приготовлю.

— Хорошо. — Нервничаю сильно.

Пытаясь выбраться из перманентного состояния саморефлексии, набираю лучшую подругу. Вообще, нас в компании четверо, но с Лидой мы самые-самые близкие. Такую дружбу только с годами ценить начинаешь. Это уже сестринство.

Сумбурно с ней объясняюсь. Можно сказать — каюсь. В показаниях путаюсь, но это и неважно.

— Что может быть глупее, чем закрутить роман с бывшим мужем на свадьбе нашей общей дочери? — покаянно шепчу, стыдливо пряча глаза от подруги.

В Нью-Йорке почти полночь, но Лидка тут же вышла на связь.

— Я в шоке! — она сонно хмурится с экрана. — Но зачем? Вы же с Ильей десять лет в разводе!

— Это лучшие десять лет в моей жизни, — вскидываю подбородок и непримиримо сжимаю губы.

Вообще-то, первые лет пять я сильно страдала, но никому не показывала! Даже Лиде.

— Вот видишь. Да и вообще, Оль, сходиться с бывшим — это ведь как смотреть «Титаник» во второй раз и надеяться, что Джек останется в живых.

В дверном проеме проплывает высокая, спортивная фигура в строгих брюках и с голым торсом. Я уже забыла, как это… видеть Илью каждый день. Здесь. У нас дома.

— Я тебя жду, — зовет он хрипло.

— Так, я пошла! — быстро сбрасываю вызов и неуверенно взбиваю волосы попышнее.

В конце концов, на «Титанике» до крушения было очень даже весело, а со связью у нас в регионе перебои. Кто сказал, что я буду смотреть фильм до конца?..

— Это что? — на этих словах Ильи залетаю на кухню и стыдливо посматриваю на куцый букет в холодильнике.

Страшно неловко становится.

— Эм… Это цветы. Оставила их там по фэншуй, — вру на ходу. — Примета есть такая. Для благополучия, изобилия и достатка в доме, — посматриваю на гору презервативов.

Если и есть фэншуй, то он работает совершенно не так, как положено.

Александров недобро посматривает на букетик, но больше ничего не спрашивает.

Мы вкусно завтракаем и еще раз, уже абсолютно трезвые, после душа занимаемся любовью. Илья, конечно же, начинает первым. Я не могу отказать. Хочу наесться Александровым впрок, как конфетами из новогоднего подарка.

Чтобы при слове «секс» тошнота подкатывала.

К вечеру у меня такой здоровый цвет лица, что я всерьез подумываю отменить прием косметолога, назначенный на среду, и вообще чувствую небывалый подъем. Надев очередную шелковую сорочку с тонкими бретелями, оставляю спящего Илью в кровати и решаю поколдовать над ужином.

Мое сознание уплывает, потому что пакет с перепелкой, когда-то похороненный под наггетсами и пельменями в морозилке, является на кухонный свет и отправляется в микроволновку.

Убираю со стола карты и скидываю презервативы обратно в коробку. Те, что Александрова, прячу в родную упаковку. Всего их четыре, а на картинке синим по белому написано, что должно быть шесть.

Заглядываю под стол — пусто.

Еще раз разрываю целую кучу подарочных презервативов — нет.

В итоге моя женская энергия стремительно несется к нулю, потому что я дергаю дверцу нижнего шкафа и смотрю в полупустое мусорное ведро.

Вот же.

Все верно.

Мы использовали только мои. Синие и красные.

А серых, тех, что приволок Александров, всего четыре.

Значит… два он использовал до того, как оказался здесь.

Это очень логично, но… неприятно.

Крайне неприятно.

Сунув упаковку во внутренний карман пиджака, прячу перепелку в морозилку до лучших времен. Прости, моя хорошая. Реинкарнации не случилось.

Остыв и позвонив Насте, возвращаюсь в спальню. С полминуты рассматриваю невозмутимое спящее лицо, крепкую шею и чуть покрасневшую от моего укуса кожу на плече.

— Илья, — зову строго и бросаю на кровать брюки.

— Что? — потягивается.

Тонкая простыня съезжает, демонстрируя напряженное мужское достоинство.

Я сжимаю зубы и отворачиваюсь.

— Настя с Кириллом выехали за цветами. Тебе пора…

Глава 11. Илья

Припарковав свой темно-серый «Туарег» возле большого двухэтажного дома, принаряженного мелкими огнями и гирляндами из сосны, выхожу на улицу и распахиваю куртку. До Нового года почти четыре недели, а эти уже все тут украсили.

В глазах рябит.

Но дом хороший. Радуюсь.

Главное — научить детей зарабатывать себе на достойную жизнь. Наш Артем в учебе был не сильно хорош, зато нашел себя в теннисе. А вот Настя — наоборот. В науке развивается. Правда, там так сильно по деньгам не развернешься. Учиться будет на своем химбиофаке долго. Кирилл взял все расходы на себя, но я сказал, чтобы меня дочь тоже со счетов не списывала. Надо будет — выучу. И помогу.

Снег под ногами приятно хрустит.

То, что в доме сына и невестки слишком много людей, вдобавок еще и детей, заметно сразу. По тому, сколько ботинок у порога. Хоть обувной открывай.

— Привет, пап, — выглядывает Артем из кухни.

— Привет, — принюхиваюсь как пес смердящий. Пахнет вкусно. Яблоками, сахаром и корицей. В моей любимой пропорции. — Как вы тут? — с подозрением осматриваюсь.

— Нормально.

Знакомой шубы соболиной не замечаю.

Сапоги на шпильке отсутствуют.

Кожаной сумки большой начальницы из городской администрации в прихожей также не обнаружено.

Ложная тревога, получается.

Ладно. Допустим.

Скидываю берцы.

Откуда вдруг взялось настроение, которое прямо сейчас летит в трубу, тоже понять не могу. Ведь с утра еще все опротивело.

— Ох, и ты здесь… День. Ну привет, бродяга! — обнимаю белого хаски. — А где твоя Ночь? — оглядываюсь в поисках второй. Черной.

— Наверху, в детской. Беременная она. Скоро рожать, — выглядывает из-за двери гостиной Полина. — У меня здесь встреча читательского клуба. Простите.

— Опять обрюхатил, значит? — трясу пса за холку и стягиваю куртку. — Мужик. Большой мужик.

— Пап, разговор есть. — Артем смотрит на меня выразительно. — Мама мне все рассказала.

Я придерживаю челюсть.

Высокие у них отношения.

— Вернее, рассказала Настя. Мама подтвердила. Про твой радикулит…

Вот-вот, Илья Владимирович. Дожил, блядь.

— Я, если честно, не очень понимаю, почему ты мне ничего не сказал? Мы ведь родные люди. Пап…

— Нормально все, — ворчу.

— У тебя всегда все нормально. А ты ведь не молодеешь. Мы все за тебя переживаем.

— Прям так и все? — глаза закатываю.

— Конечно. И Поля, и Настя, и… даже мама.

— Прям так и сказала. Мол, за Илью переживаю? — подбочениваюсь.

Ну-ка. Интересно.

— Не чужие ведь люди, пап. По голосу было заметно, что мама нервничает.

— Ну ясно…

— Я договорился у себя в спортивном центре. Физиотерапевт за тебя возьмется.

— Спасибо, сын, — хлопаю его по плечу и выпрямляюсь. — Но не стоит беспокоиться. Мы с моим… хм… радикулитом… как-то сдюжим.

— Я уже договорился. — сын настаивает. Хороший пацан вырос. Но уж больно приставучий. — Пройдешь курс массажа, парафинотерапию, иглоукалывание, гирудотерапию. Это такие пиявки, которые присасываются…

— К чему, стесняюсь спросить, они присасываются?

— К больному месту, пап.