Там тепло

Отец был другим.

Он ничего не контролировал. Ни во что не вмешивался. Ничему не учил. В детстве это казалось спасительной свободой, в юности оказалось звенящей пустотой. Он мог сидеть за ужином, молча жевать, смотреть новости поверх голов, кивать на материнские тирады и не видеть никого вокруг. Если Надежда входила на кухню в новом нарядном платье, мать командовала: «Повернись». Отец на секунду отрывал взгляд от тарелки и ронял:

— Нормально.

Иногда это равнодушное «нормально» било больнее любой критики.

Критика хотя бы означала, что тебя разглядели.

Надежда раздраженно провела ватной палочкой под нижним веком, стирая невидимую тень от туши.

Хватит.

Она выключила свет и вернулась в спальню.

На кровати уже лежали вещи, отсортированные на три стопки: дневное деловое, вечернее и неприкосновенный запас. В отдельной косметичке глухо звякнули украшения. Никаких гарнитуров, ничего массивного и кричащего о достатке. Пусеты, тонкий браслет, гладкое кольцо. Жизнь давно научила ее главному правилу: по-настоящему дорогой вид создает не обилие деталей, а отсутствие лишнего.

Она бережно свернула и уложила в чемодан черное платье.

Следом легли блузка цвета слоновой кости, прямые графитовые брюки и струящийся мягкий кардиган — незаменимая вещь для бесконечных лекций в залах, где вентиляцию явно проектировал человек, ненавидящий женщин.

Она достала из шкафа цельный спортивный купальник.

Постояла, взвешивая его на ладони.

Брать?

Бассейн в таких местах, если он вообще работал, обычно славился мутной водой, скользким советским кафелем и скучающими матронами, умеющими на глаз с миллиметровой точностью определять чужой объем бедер.

Но закон подлости гласил: если его не взять, он стопроцентно понадобится.

Она бросила купальник поверх вещей и накрыла полотенцем.

Телефон на простыне завибрировал.

Заказчица торта:

«Надежда, доброе утро! Я тут все думаю про оттенок. А можно, чтобы он был не совсем белый, но и не кремовый? Как бы свежий?»

Надежда посмотрела на экран пустыми глазами.

Затем привычно застучала пальцами по клавиатуре:

«Доброе утро. Торт уже собран. Цвет получился очень нежным, ближе к благородному молочному. Вечером можете забрать заказ у консьержки, как мы и договаривались».

Отправить. Заблокировать экран.

В эту секунду ей мучительно захотелось упасть на кровать прямо поверх аккуратных стопок одежды и закрыть глаза. На десять минут. На полчаса. На ближайший год.

Вместо этого она подошла к шкафу и достала туфли.

Черные лодочки. Не новые, но из отличной кожи, растоптанные точно по ноге. Устойчивый, не агрессивный каблук. В них можно было стоять у флипчарта, долго идти по коридорам и даже танцевать, если не терять голову. Она проверила набойки, провела большим пальцем по мыску и нащупала микроскопическую царапину. Наклонилась ближе.

Не страшно. В полумраке не блеснет. Вечерний свет вообще был главным и самым преданным союзником женщин. В отличие от утреннего.

Она убрала туфли в тканевый мешок и втиснула сбоку чемодана.

На спинке стула висело еще одно платье — темно-синее, мягкое, чуть свободного кроя. Надежда сняла его и на секунду прижала к себе.

Это был ее спасательный круг. Платье абсолютной безопасности.

В нем она смотрелась хорошо, но без надрыва. Женственно, но без отчаянной заявки на победу. Если вдруг окажется, что черный шелк — это слишком пафосно, слишком «напоказ», она всегда сможет переодеться в синее. Женщина за сорок никогда не путешествует налегке: она всегда везет с собой не только запасную одежду, но и разные варианты степени собственной смелости.

Она сложила синюю ткань рулоном и отправила следом.

Чемодан был почти полон.

Надежда села на край кровати.

В комнате на секунду стало тихо, но квартира продолжала жить за стеной: в ванной плескался Глеб, Илья что-то двигал в своей комнате, на кухне натужно гудел старый рефрижератор, да за стеной у соседей с шипением пошла по трубам вода.

Она опустила взгляд на свои руки.

Маникюр держался третий день. Темно-вишневый, глубокий, сдержанный. Она делала его у хорошего, дорогого мастера, с которой они два часа тихо говорили о прочитанных книгах, бывших мужьях, растущих ценах и о том, что «люди сейчас стали какими-то дергаными».

Прощаясь, мастер бережно провела пальцем по ее ногтю и сказала:

— Надежда, вам этот цвет безумно идет. Смотрится прямо дорого.

Надежда тогда легко улыбнулась в ответ, дежурно поблагодарила. А сама, выйдя на улицу, с горечью подумала о том, как много в ее нынешней жизни держится на этом проклятом слове «дорого».

Дорого выглядеть.

Дорого говорить.

Дорого пахнуть.

Дорого молчать.

Для этого совершенно не обязательно было быть богатой — с деньгами как раз было впритык. Нужно было просто круглосуточно производить впечатление женщины, чья жизнь не дала трещину, не откатилась на несколько станций назад, в подмосковный Подольск, в чужую съемную трешку, к дешевым пластиковым контейнерам и ночным поделкам ко Дню Победы из цветного картона.

Она рывком поднялась с кровати.

Нет. Хватит. Туда погружаться сейчас нельзя.

Надо было одеваться.

Надежда стянула через голову домашнюю футболку.

В зеркале шкафа в полный рост отразилось ее тело.

Она не отвела взгляд. Слишком много лет прожила в этой оболочке, чтобы сейчас стыдливо делать вид, будто они не знакомы. Но и теплой нежности к себе в этот момент не испытала.

Плечи были красивыми. Руки — точеными и подтянутыми, спасибо тренеру и бесконечным планкам, которые она ненавидела почти с религиозным пылом. Грудь еще сохраняла высоту, особенно при правильной поддержке. Талия прорисовывалась — если не позволять себе расслабляться ни на секунду. Бедра стали тяжелее, чем десять лет назад. А живот после рождения Глеба так до конца и не ушел, сколько его ни втягивай, сколько ни жги мышцы пресса на коврике, сколько ни втирай дорогие кремы с чудодейственными обещаниями, в которые верят только от глубокого отчаяния.

Она повернулась боком.

Затем анфас.

Потом снова боком.

Это был ее старый, многолетний ритуал. Инвентаризация ущерба.

Ей стало тошно от этой формулировки.

Тело не было ущербом. Это тело выносило и родило двоих здоровых пацанов. Оно работало на износ, часами стояло у раскаленной плиты, сутками сидело на жестких офисных стульях, таскало тяжелые пакеты из супермаркета, потело в зале и невероятно красиво двигалось, когда ему давали правильную музыку. Тело заслуживало благодарности.

Но благодарность плохо застегивала молнию на платье.

Она взяла утягивающее белье.

Плотная, технологичная ткань пошла вверх с глухим сопротивлением. Надежда с силой натянула ее, расправила жесткие швы на бедрах, глубоко вдохнула и шумно выдохнула. Белье обняло тело. Не ласково, а строго, дисциплинарно. Спрессовало лишнее. Выровняло линию живота. Убрало объем с бедер. Вернуло силуэту ту самую монолитную уверенность, глядя на которую окружающие обычно говорят: «Надо же, как она отлично держится».

Она бросила взгляд в зеркало.

Да.

Так в люди выходить было можно.

Не идеально, конечно. Идеально в ее возрасте выглядели только отфотошопленные женщины в рекламе эстетических клиник, где за каждой легкой улыбкой стоял тяжелый потребительский кредит. Но это было хорошо. Очень хорошо. Особенно если грамотно выбрать точку освещения, держать спину струной и ни в коем случае не садиться в кресло после плотного ужина так, чтобы натянутая ткань предательски выдала все тайные переговоры тела с гравитацией и возрастом.

Она надела повседневные офисные брюки и светлую блузку — до вечернего выхода было еще слишком далеко. Сейчас требовалось выглядеть профессионально. Чуть мягче, чем в будни, но максимально собранно. Женственно, но ни в коем случае не так, будто она едет за город искать дешевых романтических приключений.

Блузка села безупречно.

Надежда застегнула пуговицы, оставив верхнюю свободной. Оценила вырез. Застегнула под горло. Посмотрела еще раз. Снова расстегнула одну.

Слишком застегнуто на все пуговицы — это тоже диагноз.

Она достала из шкатулки тонкую золотую цепочку и защелкнула замок на затылке. Без кулона. Просто холодная блестящая нить на ключицах.

Финальную укладку челки она оставила на самый последний момент перед выходом. Сейчас — только горячий фен, круглая щетка и капля масла на кончики. Волосы послушно легли в нужную форму: гладкий светлый боб, косой пробор, тяжелая прядь, прикрывающая правую скулу. Брови на контрасте стали еще выразительнее. Лицо окончательно обрело четкую, дорогую рамку.

Теперь из зеркала на нее смотрела она сама.

Не измотанная мать, которая полчаса назад искала синюю кофту. Не кухарка, мысленно фасующая макароны по контейнерам и ненавидящая детские поделки. Другая.

Надежда Викторовна Королёва. Руководитель отдела. Женщина с породистым лицом, проницательным взглядом и той заоблачной степенью ухоженности, которую наивные мужчины обычно называют «естественной красотой», даже близко не подозревая, сколько нервов, денег и внутренней паники ежедневно перемалывает это безостановочное производство.

Она приподняла подбородок и чуть улыбнулась своему отражению.

Улыбка вышла идеальной. Не слишком широкой и открытой. С чуть дрогнувшим левым уголком губ. И главное — с глазами.

Мужчины всегда начинали «плыть» именно в этот момент.

Не от глубокого декольте. Не от длинных ног — ноги у нее были хорошие, но не они выигрывали войны. Не от ухоженного блонда. Они плыли от того редкого ощущения, что эта женщина смотрит на них так, словно они — единственные мужчины в комнате. Что она сканирует не их должность, не возраст, не начинающуюся лысину или живот, а видит в них опасную, будоражащую кровь мужскую суть.

Она умела давать им эту иллюзию исключительности.

Иногда — даже когда совершенно не собиралась этого делать.

А иногда — именно тогда, когда очень собиралась.

Надежда резко стерла улыбку и отвернулась от зеркала.

Ей было не стыдно за это умение. Оружие есть оружие. Ей было стыдно за свою потребность постоянно проверять, работает ли оно до сих пор.

На расстеленной простыне коротко завибрировал телефон.

Она молниеносно обернулась и схватила аппарат.

Не Максим. Не рабочий чат. Очередной рекламный пуш от косметического магазина: «Секретные скидки только до конца недели!»

Надежда сухо усмехнулась. Она вдруг с ясностью поняла, что уже стоит и ждет несуществующего сообщения из будущего. От кого-то совершенно абстрактного, кого она еще даже не встретила.

Это было жалко и глупо.

Ей сорок три года. За спиной двое родов, впереди — призрачные мечты о собственной ипотеке, бывший муж, строящий жизнь с покладистой секретаршей, боль в пояснице от офисного кресла и инфантильная заказчица, не способная отличить белый цвет от молочного.

Но все равно где-то глубоко внутри, под дорогой блузкой, под компрессионным панцирем белья, под идеальной осанкой и ровным тоном лица, билась в панике маленькая, глупая девочка, которая с замиранием сердца собиралась на танцы.

Не на профильную конференцию по аудиту.

На танцы.

Она подошла к чемодану и дернула бегунок.

Молния пошла туго, застряла на повороте, впившись в ткань. Надежда жестко прижала пластиковую крышку коленом, дернула сильнее — и замок наконец сошелся.

Слишком много вещей для двух коротких дней.

Слишком много надежд для взрослой, умной женщины.

Она поставила чемодан на колесики, сгребла с кровати лишнее, взяла с комода тяжелый стеклянный флакон парфюма. Один короткий, точечный «пшик» на заднюю часть шеи, под волосы. Затем еще один — высоко в воздух перед собой. Она шагнула в оседающее облако аромата.

Не приторно-сладкий. Не удушливо-тяжелый. Теплый, горьковато-древесный, с едва уловимым цветочным шлейфом.

Максим когда-то в прошлой жизни говорил, что этот запах — «стопроцентно ее».

А потом просто перестал его замечать.

Надежда с сухим щелчком закрыла крышку флакона.

В зеркале прихожей она окинула себя последним взглядом — уже целиком.

Невысокая. Светловолосая. Максимально собранная. Деловитая, но подчеркнуто женственная. Да, давно уже не молодая девочка — и слава богу. В молодых девочках всегда слишком много суетливой просьбы о любви. В ней же было больше опыта, больше жесткого вкуса и гораздо больше реальной опасности.

Фигура закована в броню и держит контур. Лицо работает как часы. Глаза живые и холодные.

Всё. Можно ехать.

Из кухни донеслось Глебово:

— Мам, а этот йогурт чей?

Надежда закрыла глаза.

— Если ты уже держишь его в руках, значит, твой.

— А если он был Ильи?

Из комнаты старшего сына мгновенно прилетело:

— Глеб!

Надежда посмотрела на свое отражение в прихожем зеркале — собранное, светловолосое, почти безупречное — и тихо выдохнула.

Почти — не считалось.

Глеб стоял у открытого холодильника с банкой йогурта в руках и скорбным выражением лица человека, которого несправедливо лишают законной добычи. Илья вышел из своей комнаты уже одетым, в накинутом худи, с рюкзаком на одном плече и тем специфическим подростковым лицом, на котором одновременно умещались скука, недосып и глубокое внутреннее превосходство над происходящим.

— Это мой йогурт, — сказал он.

— Ты его не подписал, — парировал Глеб.

— Потому что я живу не в студенческом общежитии.

— Тогда откуда я должен знать?

— По тому простому факту, что он стоял на моей полке.

— У нас нет твоей полки.

— Теперь будет.

Надежда закрыла чемодан, оставила его у стены и вошла на кухню.

— Так, — скомандовала она. — Йогурт делим пополам, гражданскую войну отменяем. Илья, ты через десять минут выходишь. Глеб, ты через пятнадцать. И если кто-нибудь сейчас скажет мне слово «несправедливо», я лично съем этот йогурт сама.

Глеб крепче прижал банку к груди.

— Он с персиком.

— Я переживу.

Илья фыркнул и с размаху бросил рюкзак на стул. Надежда тут же перехватила его и повесила на спинку.

— Не на стул. Ты сейчас плюхнешься и раздавишь пластиковый контейнер.

— Там тетради.

— Значит, раздавишь тетради. Это тоже не входит в мои утренние планы.

Она двигалась по тесной кухне быстро, на автомате: убрала грязный нож в мойку, достала чистую ложку, переложила половину йогурта в маленькую пиалу, сунула Глебу, вторую половину пододвинула Илье, смахнула крошки со стола в подставленную ладонь.

Тело уже было собрано компрессионным бельем, правильной блузкой, строгими брюками, золотой цепочкой, дорогим ароматом, но квартира с упорством маньяка всё еще пыталась вернуть ее в прежнее агрегатное состояние — в утреннюю дерганую мать, которая обязана знать, где лежит абсолютно всё, кроме ее собственного спокойствия.

— Мам, а ты уже красивая? — вдруг спросил Глеб.

Вопрос прозвучал так просто и буднично, что Надежда в первую секунду даже не поняла, куда именно он попал.

Она так и застыла у раковины с ложкой в руке. В темном зеркале прихожей за ее спиной отражалась светлая голова, четкая линия блузки, блеск цепочки на ключицах, лицо, уже приведенное к версии, с которой можно выходить к людям. Не вечерняя, роковая Надежда. Еще не та, которая наденет черный шелк. Но уже и не домашняя.

— Что значит «уже»? — медленно переспросила она.

— Ну… — Глеб задумался, тщательно облизав ложку. — Ты утром была обычная. А сейчас уже как на работе. Только красивее.

Илья коротко хмыкнул.

— Отличная классификация.

— Я нормально сказал!

— Почти по Фрейду.

— Илья, — предупреждающе сказала Надежда.

Старший примирительно поднял руки.

— Всё. Молчу.

Но он не молчал. Она безошибочно прочитала это по его лицу.

Глеб тем временем разглядывал ее без всякой застенчивости — так прямолинейно, как дети смотрят на мать, еще не понимая, что у взрослого человека тоже есть личные границы, стыд и болевые точки, в которые лучше не тыкать пальцем.

— А ты там будешь красивая? — спросил он.

Вот теперь кухня стала тихой по-настоящему.

Не абсолютно. Старый холодильник все так же натужно гудел. За стеной кто-то снова пустил воду по трубам. Во дворе коротко взвизгнула и тут же оборвалась автомобильная сигнализация. Но внутри самой кухни воздух словно загустел.

Надежда почувствовала, как десертная ложка в ее пальцах вдруг стала тяжелой.

Можно было просто засмеяться. Сказать: «Глеб, ну что за вопросы с утра?» Можно было включить лектора и начать объяснять, что она едет работать, что женская красота тут ни при чем, что в доме отдыха соберутся скучные взрослые люди, доклады, отчеты, аудит качества и графики. Можно было, как она делала всегда, сдвинуть разговор в безопасную бытовую плоскость.

Но Глеб смотрел на нее снизу вверх прямо и доверчиво.

Ему было восемь. В его системе координат «быть красивой» еще не означало ни изматывающей войны с возрастом, ни тайной конкуренции с другой женщиной, ни отчаянной попытки вернуть себе оценивающий взгляд чужого мужчины. Для него этот вопрос звучал почти как: «Мам, ты там будешь в порядке?»

Надежда аккуратно положила ложку на стол.

— Постараюсь, — сказала она.

Илья не сразу поднял на нее глаза. Он сидел, ссутулившись, лениво размешивая остатки своего йогурта, но Надежда уже спинным мозгом почувствовала: сейчас он скажет что-то лишнее. Не потому, что хотел специально ударить. Именно поэтому, наверное, сейчас и ударит.

— Ты всегда стараешься, — ровным голосом произнес Илья.

Тихо. Почти без интонации. Словно просто констатировал очевидный, скучный факт.

И сразу же снова уткнулся взглядом в банку с йогуртом.

Надежда несколько долгих секунд смотрела на его макушку.

Можно было вспыхнуть и обидеться. Можно было резко, по-матерински спросить, что именно он имеет в виду. Можно было встать в позу: «Не дерзи матери», «Я вообще-то только ради вас двоих и стараюсь», «Когда вырастешь, тогда и поговорим». Вариантов ответа была масса, и все они были бы трусливой ложью или глухой защитой.

Потому что сын не дерзил.

Он просто увидел.

И именно в этом заключалось самое неприятное.

Она вдруг ясно представила, как вся ее жизнь выглядит со стороны. Не с ее позиции, где каждый жест имел причину, каждый крем — цену, каждое платье — стратегическую функцию, каждая тренировка — необходимость, а каждое сверхусилие — оборону от распада. А с его, сухой подростковой стороны: мать всегда старается. Старается безупречно выглядеть. Старается держать лицо. Старается не сорваться на крик. Старается казаться легкой. Старается быть железобетонно сильной. Старается не показывать, как ей по ночам бывает страшно. Старается так сильно, что воздух вокруг нее иногда становится тугим.

Глеб переводил недоуменный взгляд с брата на мать.

— А что в этом плохого? — искренне спросил он. — Стараться — это же хорошо.

И вот это почему-то оказалось еще больнее.

— Конечно, хорошо, — ответила Надежда.

Голос получился ровным. Почти нормальным.

Илья наконец посмотрел на нее. В его колючем взгляде промелькнуло что-то неуверенное, почти виноватое. Он, кажется, тоже сообразил, что попал глубже, чем собирался.

— Я не это имел в виду, — пробормотал он себе под нос.

— А что?

Он дернул плечом.

— Ничего.

Это подростковое «ничего» было универсальным дешевым пластырем, которым в этом возрасте заклеивают любые неудачные попытки сказать правду.

Надежда коротко кивнула.

— Тогда доедайте.

Она отвернулась к раковине, включила воду, хотя мыть там было уже решительно нечего. Ей просто необходимо было на секунду убрать лицо из зоны их видимости.

«Ты всегда стараешься».

Фраза легла на внутреннюю поверхность кожи липкой холодной пленкой.

Всегда.

Сколько она себя помнила, она действительно только и делала, что старалась.

Сначала — изо всех сил, чтобы строгая мать не поджала неодобрительно губы.

Потом — чтобы отстраненный отец хотя бы раз сказал не дежурное «нормально», а «красивая».

Потом — чтобы в Краснодаре не выглядеть наивной девочкой из маленького городка.

Потом — чтобы в Москве никто не услышал в ее речи южную провинцию.

Потом — чтобы Максим смотрел на нее точно так же, как в первые месяцы после свадьбы.

Потом — чтобы он просто не ушел.

Потом — чтобы после его унизительного ухода все вокруг видели: она не развалилась, она справилась.

А теперь она старалась для того, чтобы на выезде, в каком-то дурацком подмосковном доме отдыха, никто, не дай бог, даже не догадался, сколько в ней этого круглосуточного, сжигающего усилия.

— Мам, — позвал Глеб уже осторожнее. — А я же правильно сказал? Ты там будешь красивая?

Надежда выключила воду и повернулась.

Он сидел на стуле, обхватив пустую пиалу двумя руками. Маленький, взъерошенный, в дурацкой синей кофте, которую она двадцать минут назад нашла за него. На верхней губе у него засох светлый след от йогурта.

И этот ребенок, зачатый в самое темное время ее рассыпающегося брака, смотрел на нее сейчас так, будто ее красота была чем-то простым, базовым и не требующим доказательств. Как смена времен года. Как мамин голос из коридора. Как то, что она всегда знает, где лежит его кофта.

Она подошла ближе и большим пальцем мягко стерла йогурт с его губы.

— Ты всё правильно сказал, — ответила она. — Я буду красивая.

Глеб удовлетворенно кивнул, принимая гарантию.

— Тогда точно привези мне что-нибудь.

Илья на соседнем стуле прыснул.

Надежда тоже улыбнулась — уже по-настоящему, с облегчением.

— Вот она, истинная причина твоего повышенного интереса.

— Только не магнит, — деловито уточнил Глеб. — Магниты вообще бесполезные.

— Я зафиксировала.

— И не открытку с пейзажем.

— Господи, какой сложный, капризный заказчик.

— Весь в тебя, — подал голос Илья.

Она с интересом посмотрела на старшего.

— Это сейчас было опасно близко к комплименту.

— Не обольщайся и не привыкай.

Он снова спрятался за своей кружкой, но звенящее напряжение на кухне немного отпустило. Не исчезло бесследно — нет. Сказанное уже никуда не делось. Просто кухня снова стала обычной кухней, а не хирургическим столом, где подросток между ложками йогурта случайно вскрыл мать до кости.

Надежда бросила быстрый взгляд на часы.

— Всё. Сворачиваемся. Обуваться. Оба.

Глеб театрально вздохнул, всем своим видом показывая, что его отправляют на каторгу.

— А можно я сегодня пойду без шапки?

— Можно. Если хочешь слечь с температурой и сорвать мне всю следующую рабочую неделю.

— Тогда, получается, нельзя?

— Именно.

— Ну ты могла бы сразу так сказать.

— Я люблю, когда ты сам путем логических умозаключений приходишь к правильному выводу.

Илья закинул рюкзак на плечо.

— Мам, ты сегодня во сколько стартуешь?

— Примерно через час.

— Откуда?

— От главного офиса организаторов. Там будет общий трансфер.

— А обратно?

— В воскресенье днем. Я напишу.

Он коротко кивнул.

Повисла крошечная пауза.

— Если что, я Глеба вечером проконтролирую.

Он сказал это максимально небрежно. Почти через плечо, глядя в окно. Но Надежда безошибочно услышала под этой колючей подростковой небрежностью всё то, что он сам отчаянно не хотел показывать: настоящую заботу, тревожную ответственность, неуклюжую попытку быть взрослым мужчиной и одновременное раздражение от того, что этим взрослым ему быть приходится.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Илья поморщился, будто ее благодарность была чем-то физически неловким.

— Только не надо мне из своего дома отдыха каждые полчаса строчить в мессенджер.

— Не буду.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты будешь.

— Я постараюсь не писать.

— Ты всегда стараешься, — радостно встрял Глеб, совершенно не понимая, что только что процитировал заложенную мину.

На этот раз Надежда рассмеялась первой.

Илья тоже улыбнулся, уже открыто и тепло.

— Всё, — скомандовал он. — Пошли, философ.

— Я не философ, — возмутился младший. — Я в школу!

— В твоем случае это почти одно и то же.

Они вышли в тесную прихожую. Глеб долго, с кряхтением искал шапку, которая лежала у него перед носом на тумбочке. Илья молча поднял ее и натянул брату на голову так низко, что тот сразу замахал руками.

— Я же ничего не вижу!

— Зато уши в тепле.

— Мам!

— Илья, не издевайся над ребенком.

— Я не издеваюсь, я забочусь.

— Заботься более гуманными методами.

Надежда привычно проверила Глебов рюкзак, сунула ему в боковой карман упаковку влажных салфеток, напомнила про продленку, еще раз строго сказала Илье про ключи. В какой-то момент она с ужасом поняла, что по кругу повторяет одно и то же уже в третий раз, и усилием воли заставила себя замолчать.