Милое лицо мальчика сводит судорога. Страдальческое лицо, глаза полны слез, готовых вот-вот хлынуть. Маленький храбрец, пытающийся совладать с ужасом и горем. Он будто снова и снова выслушивает новость о маме – как в то утро, когда ее обнаружили на берегу залива. Малколм никогда этого не забудет, не забудет аккуратную кровавую полосу через все ее лицо, точно она отважный воин из племени апачей, готовый к битве и смерти. Что она поняла в свои последние минуты? Знала ли, кто сделал это и почему?
– Соломон, ты можешь дать честное слово, что успокоишься, если Сэм тебя отпустит?
Мальчик затихает. Ветер со свистом задувает в разбитое окно, и Малколм отстраненно думает, что еще в доме разбито и сломано.
Соломон умоляюще смотрит на отца, он ждет, чтобы его подбодрили, утешили. Малколм улыбается со всей отпущенной ему теплотой.
– Все хорошо, Соломон, все хорошо… Сэм тебя отпустит.
Сэм медленно расцепляет руки, открывает клетку. Мальчик на свободе. Он волен бегать по дому, волен разнести все вокруг вдребезги. Но Соломон на коленях ползет по ковру, ныряет в объятия Малколма и затихает.
Малколм чувствует, как сердце сына несется вскачь, но сам мальчик неподвижен. Малколм нюхает волосы Солли: трава, солома и ваниль. Думает: «Сладкий запах твоих детей, может, только и есть на свете единственное хорошее». Особенно если мать умерла.
Малколм качает Соломона, приговаривая:
– Все нормально, все нормально. Теперь все хорошо. Все хорошо. Папа с тобой. Все хорошо.
Соломон кивает и что-то бормочет. Сэм говорит:
– Они так ужасно дрались! Нам пришлось их разнимать.
– Господи.
Малколм укачивает своего семилетнего мальчика словно младенца.
– Что случилось, малыш?
Соломон шепчет – едва слышно, давясь слезами:
– Это ее. Это она. Грейс. Это она… положила его назад.
– Что?
– Зеркало. Хрень, которая показывает всякую хрень.
– О чем ты?
– Я нашел зеркало на кровати, ненавижу его, а она засмеялась и сказала, что я дурак, а я кинул его в окно, а потом мы стали драться и кое-что сломали, а потом, а потом…
– Что?
Солли затихает. Высвобождается из отцовских объятий и отодвигается. Теперь он больше похож на старичка – обхватил колени, кисти рук безвольно повисли, рыжие волосы упали на лоб, взгляд устремлен вниз.
– Папа, она сказала, что это я убил маму. Что я столкнул ее, потому что она больше любила Грейс. Это же… это неправда? Она врет, всегда врет.
Малколм неотрывно смотрит на Соломона, бросает взгляд на Сэма, потом снова смотрит на своего мальчика, на взъерошенные медные волосы, на перечную россыпь веснушек. Что ты ответишь, отец, который виновен? Что ответил бы любой другой человек? Сэм Беренсон сидит багровый, подавленный, а может, перепуганный.
Соломон поднимает голову и смотрит на разбитое окно. А потом говорит, и голос его глубок и серьезен, взрослый голос.
– Грейс знает. И ты знаешь, папа. Знаешь ведь? Грейс знает, потому что это сделала она.
8
– Поверить не могу, что ты влезла в это дело. Это безумие. Семейка-то странная.
– Натали Тьяк! Помню, помню.
– Может, прославишься как детектив. Миссис Каренза Холмс, Маритим-парад, 221В.
Я издаю тихий стон (вокруг толпятся люди с коктейлями) и бросаю отчаянный и слегка раздраженный взгляд на Дайну. Едва я присоединилась к вечеринке по случаю дня рождения, которую Дайна организовала, едва вошла в кафе «Моёвка», как меня тут же окружили любопытствующие – похоже, все уже знают, что меня наняли Тьяки из древнего Балду-хауса у прибрежной деревушки Пенберт-коув. Старинная семья. Мать погибла молодой.
Но откуда? Должно быть, Дайна постаралась. Кроме нее, знает только Кайл, а Кайл профессионал и никогда бы не разболтал.
Дайна делает виноватое лицо:
– Извини, ну прости, пожалуйста. Я только одному человеку сказала – новому владельцу, Эду. Он, знаешь, любит сплетни, а мы надеемся – может, он стипендию учредит. Как же надоело все выпрашивать у Эксетера… – Она видит, что я буквально закипаю от злости, и бормочет: – К тому же он такой хороший. Переехал сюда, чтобы быть ближе к детям, он мне сам сказал. Он лучше прежнего владельца. Помнишь эту каргу Таис?
Мне плевать, я в бешенстве. Новый владелец нашего любимого прибрежного кафе слегка похож на Джаго Мойла – такой же обаятельный, – но на десять лет старше и куда манернее, да и денег у него не в пример больше и язык куда длиннее. Нашла с кем секретничать! Он тут же с радостью все разболтает – когда станет обходить посетителей. Вот и сейчас улыбка сиянием соперничает с блеском золотой печатки на пальце.
Я озираюсь, люди с бокалами выжидательно таращатся на меня. Придется импровизировать. Отрицать, что я взялась за это дело, невозможно, но и выкладывать всю правду нельзя.
– Ну… может, я в глубине души всегда хотела быть детективом. Агату Кристи читала запоем.
– Да она и писала запоем.
Я оборачиваюсь. Прия Хардуик потягивает из высокого узкого бокала шипучку. Прия – подруга Дайны. Я с ней так и не подружилась по-настоящему, никак не могла найти время. А у Дайны для всех находится время, у нее просто талант притягивать к себе людей. Мне бы такую сверхсилу.
– Там двое ребят, да? – спрашивает Прия.
– Не могу говорить, они мои клиенты. Но подозреваю, что это секрет Полишинеля. – Я пожимаю плечами и делаю глоток шампанского. – Так что – да.
– Бедные дети. И мама – такая молодая…
– Я просто хочу им помочь.
– И это все, что ты нам скажешь? Неужели?
Еще один голос, мужской. Так и есть – Эд Хартли, понаехавший из Лондона владелец кафе. Красивый, темные волосы, широкая улыбка, серо-голубые глаза искрятся – явный любитель пошутить.
– Вы просто обязаны рассказать нам побольше! Там же был труп!
– Простите?
– Да ладно вам. – Он усмехается. – Доставьте нам удовольствие! Это же как телесериал, а мы тут умираем от желания посплетничать. Корнуоллу позарез нужны слухи!
Я ловлю взгляд Дайны, устремленный на него, – взгляд, полный обожания. И только теперь до меня доходит, что этот красавец ей нравится, поэтому подруга и проговорилась – пыталась очаровать его. Интересно, понимает ли она, что он явный гей, пусть у него и дети. Я умею считывать такое. И жизнерадостно отвечаю:
– Ну, там есть совершенно жуткий хорек, вылитый убийца. Но он чучело и заперт в витрине. Так что его я из списка подозреваемых исключила. Пока.
Эд Хартли добродушно ухмыляется и говорит:
– Я встречал это семейство пару раз, чудесные дети, но вот Малколм Тьяк – суровый делец, да еще этот его братец, enfant terrible. – Он многозначительно смотрит на меня и сочувствующе кивает, но тут его отзывает кто-то из официантов, и кивок становится виноватым. Владелец кафе быстро удаляется, оделяя по пути вниманием других гостей.
Я пользуюсь моментом, чтобы подхватить канапе с подноса с закусками, эти подносы сноровисто разносит девушка в белой блузке. Наверное, студентка Фалмутского университета, он всего в двух милях отсюда, в Пенрине.
Прикидываю: по меньшей мере две трети гостей на этом юбилее в честь пятидесятилетия одного из них преподают в университете или еще как-то с ним связаны. Профессура, аспиранты, а сам виновник торжества, Ноэль Осуэлл, возглавляет кафедру английского языкознания и по касательной задевает историю Корнуолла. Самоуверенный веселый эгоцентрик.
Я нахожу юбиляра:
– С днем рождения, Ноэль!
Ноэль фыркает:
– Пятьдесят? Но спасибо. И как я до этого докатился? Как дожил до пятидесяти?
– Наверное, тебе было сорок девять? – говорит Дайна.
Ноэль издает вымученный смешок и с любопытством смотрит на меня:
– Значит, вы работаете на Тьяков? Ну и семейка, даже и без убийства. А какая у нее история!
Он кладет ладонь мне на руку. Вроде простой дружеский жест, но меня коробит. В нем есть что-то покровительственное. Или, может, я слишком остро реагирую, меня сердит, что я оказалась объектом столь внимательного изучения. Ноэль усмехается, изо рта летят крошки.
– Печально известный берег. Не гуляйте там по ночам! Да и залив тот пользуется дурной славой.
Чувствуя себя в высшей степени неловко, я еще раз говорю себе, что Дайне надо вправить мозги. Потом, чтобы молчание мое было не столь демонстративным, беру еще одно канапе – в меру соленая тапенада, – а Ноэль уже обращается ко всему залу, просвещая собравшихся насчет истории Корнуолла. Он специалист и не упустит возможности донести этот факт до всех и каждого. Он автор книг о медных рудниках и ловцах макрели, о корнуолльских привидениях и рудничной прислуге – девятилетних девочках, которых нанимали дробить камни в шахтах, и продолжалось это до начала тридцатых годов прошлого века. Интересно, знает ли он, что моя прабабушка, мать Бетти Спарго, была именно такой рудничной прислугой? Вряд ли.
Ноэль читает самую настоящую лекцию:
– Как я и говорил, история Тьяков из Балду еще та. В семнадцатом-восемнадцатом веках они, как считается, промышляли грабежом – обирали потерпевших кораблекрушение. Вплоть до начала девятнадцатого века. В компании с Киллигрю и Коппингерами, жестокими Коппингерами![47] Рудники Тьяков рано истощились, но богатство Тьяков не растаяло. Что вызывает, так сказать, вопросы.
– Но я думала, что это сказки, – перебивает Прия. – Для туристов. Мародеры, грабители?
Ноэль качает головой:
– Нет. Обычный ревизионизм – удивительное кажется чепухой. Ну а в этом случае все правда. Они действительно заманивали корабли на скалы, этим промышляли целые семьи, особенно в Пенуите и Лизарде[48]. Сбегали с холмов, проламывали несчастным черепа и убегали. Женщины несли чайники, куда переливали ром из бочек, мужчины тащили топоры и прочий инструмент, а также целые ящики китайского серебра! – Он сует в рот канапе и нараспев декламирует: – «Избавь нас, Господи, от скал и потопления, спаси от рук убийц из Бриджа и Пенберта». (Пауза.) А Балду-хаус ведь примерно в миле от Пенберта?
Ноэль Осуэлл умеет рассказывать. Теперь его слушает половина переполненного кафе «Моёвка». Кроме меня, потому что меня Ноэль раздражает, он так уверен в своих знаниях, к тому же Малколм Тьяк сам признаёт, что его предки могли быть прибрежными грабителями, от этого не отмахнешься. Но если и так, то что с того? Гены зла передаются из поколения в поколение? Вы серьезно?
Ноэль заканчивает свою маленькую театрализованную лекцию страшной историей о судне «Ана», которое вышло из Бильбао и потерпело крушение в тумане у скал Три Каменных Гребца, возле Морваха, с десяток переживших крушение моряков добрались до берега только затем, чтобы их зарубили на песке. А ром, индиго и кофейные зерна перекочевали в тайные подвалы Пенуита. И серебро. Много серебра.
– Разбойники ждали в церкви Морваха, пока стрелка не покажет одну минуту после полуночи. Они не пролили бы крови в священный день воскресный, но не видели ничего дурного в том, чтобы убивать в понедельник. – Ноэль усмехается и закидывает в рот очередное канапе.
Тут кто-то встревает с воспоминаниями о Натали Тьяк: выпуски новостей, труп на берегу, красивая молодая женщина, под подозрением член семьи, похоже, что произошло убийство, и как потом вся история сошла на нет. Все это время я ежусь от неловкости.
– Ладно, ребята, хватит. Зря я все разболтала, – вмешивается наконец Дайна.
– Это верно, – соглашается Ноэль. – Просвети нас, Прия, почему людям вообще интересны мертвые красавицы? Это же так избито!
Я больше ни минуты не выдержу. Отступая, я захватываю последний бокал шампанского, осушаю его в два глотка и ретируюсь, но по дороге загоняю в угол Дайну, та с готовностью кается:
– Боже мой, мне так неловко! Надо было держать язык за зубами. Я буквально вскользь упомянула об этом Эду. Ты простишь меня? Ноэль Осуэлл просто невыносим! Как только его жена терпит.
Я сердито смотрю на нее. Она моя лучшая подруга, мы дружим с незапамятных времен, она знает, что я прощу ее, и, может быть, растрепала все, не подумав, просто в порядке флирта.
– Будешь за это несколько дней пасти моих зверей.
– Да, да, конечно! – торопливо соглашается она. – Слушаю и повинуюсь!
Я напускаю на себя мрачный вид, но потом улыбкой даю понять, что простила.
– Не говори, пожалуйста, больше никому.
– Клянусь молчать как рыба и кормить Эль Хмуррито неделю!
Мы коротко обнимаемся в знак примирения.
Я хватаю пальто, но вызывать такси медлю. Мне хочется бросить взгляд на волшебный в свете звезд пляж Джиллингвейз, море после нескольких недель наконец успокоилось, это первая сухая тихая ночь. Из глубин кафе на меня смотрит Ноэль Осуэлл, вопросительно и недоумевающе. Заметив, что я так же пристально смотрю на него в ответ, он коротко, почти нагло улыбается и отворачивается.
Такси прибывает, и я смываюсь домой, в мою тихую, идеально чистую, уютную квартиру. Эль Хмуррито высокомерно игнорирует меня, словно ждет важного видеозвонка, я отвечаю тем же и приветствую Отто – серый с уклоном в черный? – а потом сажусь за стол, к ноутбуку, отвлекающее меня окно надежно зашторено, и просматриваю заметки и дела на завтра. Два клиента. Неплохо.
И все же я гляжу на свое расписание с некоторым разочарованием. Мне нужны все клиенты, до которых я только смогу дотянуться, я люблю интригующих, сложных, странных, проблемных людей, которые встречаются мне на пути, мне нравится работать с ними.
Но сейчас?
Сейчас, несмотря на этот вечер, а может, как раз из-за этого вечера, думать я могу только о доме с угрюмыми темными панелями на стенах, что стоит в зловещем лесу у Пенуита. И о двух одиноких детях, что сидят в своих комнатах на втором этаже. И о дожде и луне в водах залива, дно которого утыкано острыми камнями, на которые грабители и убийцы заманивали моряков на погибель.
9
Я смотрю, как Малколм залпом выпивает чай и сует в рот второе печенье. Быстро смахивает крошки со стола.
Малколм заканчивает излагать недавние события. Вернувшись, он обнаружил в доме разгром: осколки тарелок здесь, в светлой кухне, черепки вазы в холле, разбитое окно в комнате Соломона.
– Еще что-нибудь было?
Малколм дергает плечом, скребет рыжую бороду. Размышляет.
– Да ничего примечательного. В доме был кавардак, но семейную Библию никто не сжег.
И снова смахивает крошки с кухонного стола – прямо на пол. Я отмечаю: этот человек привык, что за ним приберут. Малколм продолжает:
– Может, Грейс и оставила пару щербин на мебели в гостиной. Она бесилась, но она же не борец сумо, она скорее… лягалась. Молли ее утихомирила. В конце концов.
– Они так и не сказали, из-за чего поссорились? Если не считать того зеркала?
– Нет. Все из-за него. Из-за зеркала. Из-за него и разразилась эта баталия. Идиотизм. Проклятое зеркало.
Но, произнося эти слова, Малколм Тьяк отводит взгляд. Это необычно, и взгляд ускользает совсем ненадолго. А это показатель. Секундная уклончивость свидетельствует, что Малколм Тьяк может лгать.
Вспоминаю комнату Грейс и как девочка почти кричит. «Мой отец лжет!»
– Вы не знаете, – говорю я, – почему ваши дети так остро воспринимают это зеркало? Грейс тоже из-за него ужасно разволновалась в прошлый раз.
– Честно – не знаю. – На этот раз он не отводит глаза, смотрит прямо на меня. – Это зеркало Натали, их матери. Понятия не имею, где она его откопала – наверное, нашла в каком-нибудь сундуке после свадьбы. – Он делает широкий хозяйский жест: – Здесь столько комнат, столько вещей, случайных безделушек. Оно, наверное, индийское или японское? Как бы то ни было, Натали очень берегла его, держала в своем особом ящике вместе с дневником, парой сувениров, старыми фотографиями – больше у нее ничего не было. Тяжелое детство.
Его глаза затуманиваются. Грубоватый крутой мужик, но что это – тоска по любимой жене или чувство вины?
– А как зеркало попало к детям?
– Я отдал его Грейс, когда она была от горя сама не своя после… несчастного случая. Вещь, которая принадлежала ее маме, ценность, которую можно сохранить как память. Я думал, зеркало станет утешением. – Малколм глубоко вздыхает. – Зря я это сделал. Солли решил, что я отдаю предпочтение его сестре, и украл зеркало, а Грейс украла его назад. После чего оба заявили, что ненавидят зеркало, и при этом не позволяли мне его убрать. Будь моя воля, я теперь зашвырнул бы его в какую-нибудь шахту, но они же меня еще больше возненавидят.
Малколм смотрит на меня, взгляд его снова тверд.
– Зеркало здесь. Я отнес его на кухню. Место, где все соблюдают нейтралитет. Можете обследовать его на предмет магических заклинаний.
Я поворачиваюсь – зеркало и впрямь лежит на полке. Изящное, красивое – и обладающее властью над детьми.
– Можете исследовать что хотите, вы здесь именно для этого. Вы психиатр. Вы здесь, чтобы во всем разобраться.
– Психолог. Судебный.
– Разберитесь – и все, – говорит Малколм и прибавляет, уже мягче: – Помогите нам, пожалуйста. Так продолжаться не может.
Он встает, скрежетнув стулом.
Я тоже поднимаюсь, из вежливости, но я в недоумении. Это что – всё? Я притащилась сюда посреди дня из Фалмута ради короткой получасовой беседы? И сейчас меня выпроводят?
Но, похоже, нет.
Малколм извлекает из кармана парусиновой непромокаемой ветровки связку ключей, бросает их на роскошную темную столешницу кухонного островка и подталкивает ко мне. Ключи коротко звякают в тишине, и дом с готовностью отзывается эхом.
– Вот, – мрачно говорит Малколм. – Ключи от Балду.
Я колеблюсь.
– Вы уверены?
Малколм глубоко вздыхает.
– Нам очень, очень нужна помощь. И… дети благодарны вам. Солли признался, что вы ему очень понравились. Сказал, что мы должны на Рождество подарить вам подарок. Говорит – надо приручить сову из Тривейлорского леса, вам понравится. – Малколм позволяет себе безрадостный смешок и тут же переключается на деловой тон: – Я много работаю, дети уезжают в школу, приезжают из школы. Футбол, у Грейс занятия музыкой, она на флейте играет, приятели приходят в гости – иногда. Молли тоже заглядывает, помогает. Я не могу быть здесь в каждый ваш визит, а вы станете регулярно приезжать. Значит, вам понадобятся ключи.
Я неуверенно беру связку, рассматриваю. Должна ли я их принять? И что подумает Отто? Вспыхнет оранжевым, призывая быть осторожной?
– Серебристый ключ – от входной двери. Короткий и толстый – от задней двери, вот этой, кухонной. С остальными разберетесь. Что еще? – Малколм хмурится, вопрос явно обращен к самому себе. – Вы можете столкнуться с Майлзом, это мой младший брат. Он тут болтается иногда, заблудился в собственном внутреннем мире. Вы его сразу узнаете. Еще приходит Триша, уборщица, вы ее видели. Но она с уборкой справляется быстро, всегда в наушниках и всегда в накинутом капюшоне. Бывает дважды в неделю. Это все. – Он пожимает плечами, деловито застегивает молнию на куртке. – Ладно. Мне надо бежать назад, в «Фал». Катастрофа с морозильником для полуфабрикатов, везде баранья кровь. Дом в вашем распоряжении, пока Молли не приведет детей из школы, они уже должны скоро вернуться. Молли за ними приглядывает.
Одарив меня напоследок холодной улыбкой, Малколм уходит. Я слышу, как хлопает дверь и как ревет во дворе старая, но мощная машина, огибая безглазые хозяйственные постройки.
Уехал.
Я одна в Балду-хаусе. Малколм вверил мне это место. Человек, который чувствует за собой ви ну и которому есть что скрывать, так не поступит. Так что Малколм, возможно, не лжет, просто дети реагируют в цветисто-иррациональной манере, на определенных стадиях детского горя такое случается.
Я уже сделала несколько заметок о детском горе, чтобы освежить знания.
Беру телефон, читаю:
Симптомы горя обычно ослабевают спустя четыре месяца после смерти близкого человека; в первые же месяцы регулярно появляются боли в животе, головная боль, тяжелая бессонница. Лишь у одного из пяти детей наблюдаются симптомы клинической тяжести, десять процентов будут после смерти близкого функционировать с нарушениями около трех лет.
Мальчики реагируют – внешне – хуже девочек. Агрессия, нарушение сна, мочеиспускание в постель, предшествующий разлад между родителями усугубляет проблему. Стрессоустойчивости способствуют родительское тепло, авторитет и строгая дисциплина.
У семилетних детей бывают кошмары, сны об усопшем, головные боли, в некоторых случаях возможны галлюцинации.
Там очень много всего. Из прочитанного я заключаю, что поведение младших Тьяков однозначно нездоровое, у них расстройство. Но нельзя сказать, что они вообще не в себе. Надо копнуть поглубже.
И начать лучше всего сразу, не откладывая в долгий ящик. Я осматриваюсь, размышляю. Можно обследовать пустые комнаты или сад, лес, мрачные старые сараи, но сейчас мне больше всего хочется изучить две вещи. Первым делом – зеркало. И посмотреть на водопад, возле которого погибла Натали Тьяк.
Я подхожу к полке, беру старинное зеркало в руки. И внимательно разглядываю.
Изящная вещица из полированного серебра, удивительно тяжелая для дамского зеркальца – металл массивный. Ценный предмет. Вокруг стекла очаровательная филигрань в виде цветов и лоз. Ручка попроще, я присматриваюсь – и замечаю надпись и какие-то потертые зубчатые уголки, здесь наверняка были герб или эмблема.
Зеркало похоже на европейское, но с одной стороны надпись по-китайски. Я достаю телефон и делаю несколько снимков, это надо перевести, запросить оценку, но поразмышлять я уже могу. Старинное китайское зеркало. Как оно оказалось в Балду-хаусе, как попало к Натали Тьяк и почему стало ее любимой вещицей?
Я поворачиваю зеркало – и холодею: еще одна надпись, изящная, отчетливая.
Уильям Тьяк – любимой дочери Фрэнсис.
ПЕНЗАНС, Корнуолл, 1832
1832 год? Нетрудно догадаться, как зеркало попало в Корнуолл, в Пенуит, в Балду. Ценная китайская вещь была, наверное, на каком-нибудь корабле, который возвращался из Азии и сбился с курса.
Судно потерпело крушение в Пенберт-коув, и все его сокровища рассыпались среди морских водорослей и скал. Я так и вижу, как моряки выбиваются из сил, как исходят криком от боли, пытаясь ползком добраться до безопасного места, а энергичные убийцы уже спустились со скал, с дубинками и топорами, готовые размозжить им головы. Потом разбойники забирают ящики с чайным листом, отрезы шелка – и шкатулку с китайскими диковинками, среди которых и утонченное дамское зеркало. Ноэль Осуэлл даже упоминал о «китайском серебре».
Так зеркало и оказалось здесь – отцовский дар дочери, в Балду его передавали из поколения в поколение.
Мне приходит в голову другая мысль, еще более мрачная. Владелица этой вещицы могла плыть на корабле, выжить в крушении и добраться до берега – для того только, чтобы ее зарезали при свете луны, а труп осквернили и ограбили, а потом унесли это сокровище.
Теперь зеркало кажется мне отравленным. С полминуты я смотрю в старинное стекло на свое бледное пухлое лицо, полное тревоги. Зеркало кажется мне обиталищем призрака, хотя я понимаю, что это ерунда. Оно просто история – зловещая, пугающая.
Вернув зеркало на место, я выхожу из дома.
На улице холодно, небо серое, мир застыл. Я довольно быстро проделываю путь, который Натали проделывала, быть может, сотни раз: крыльцо, гранитная стена кухни, небольшая полянка, узловатые дубы и старый, изъеденный ржавчиной указатель: «На пляж».
Меня ненадолго задерживает шум. Хлопают дверцы машины, слышатся голоса Молли, Солли и Грейс: они вернулись. Может, поздороваться с ними? Нет. Я хочу увидеть водопад, это кажется мне важным. А еще я помню напыщенные слова Ноэля Осуэлла: «Печально известный берег».
Уверенным шагом я продолжаю идти туда, куда и собиралась. Дорожка тянется между желтыми кустами цветущего утесника и невысокими прибрежными дубами, потом по узкой зеленой долине Бат-шебы. Дальше у дорожки нет особого выбора, с обе-их сторон высятся каменистые склоны, заросли колючек и крапивы загнали меня в коридор.
Как ни странно, даже в пасмурный осенний день прогулка близка к идиллической. Папоротниковая красота долины вполне отвечает ее лирическому библейскому названию[49]. Ручей, текущий в долине, напитался недавними дождями и радостно поет. Наверное, весной это место превращается в рай. С буйством луговых цветов.
Здесь нет мусора, ничто не свидетельствует о беспечных туристах; мы на краю земли. Один только посеревший футбольный мяч с дырой в боку намекает, что сюда забегают дети – наверное, здесь был Соломон. Из мяча в ручей сочится что-то красно-маслянистое.
Я останавливаюсь – надо выбрать путь, очевидная тропинка становится менее очевидной. Тенистая дорога разделяется, разделяется и поток, один рукав течет вниз по холму. Поколебавшись секунду, я поворачиваю направо, несколько минут следую за ручейком – и вдруг понимаю: я не одна.