Я привыкла к этим приступам тоски, они всегда очень болезненны, иногда они прорываются через подземный ход моей крепости, но я научилась укрощать их, почти нормировать выдачу. Так что могу позволить себе пролить слезинку-другую по своей умершей дочери. Может быть, с десяток слезинок.
Я открываю дверцу машины, смотрю на Маунтс-бэй. Крепнущий ветер высушивает ежедневный лимит слез на моих щеках – те, что я позволяю себе пролить по Минни.
Боже, боже. Моя дорогая, моя мертвая дочь. Иногда мне видится в волнах ее лицо, она смотрит на меня, улыбается, манит меня: иди сюда, иди ко мне.
Достаю телефон и откидываюсь на спинку сиденья. Эмоции отхлынули, как печальный отлив, и я листаю свои заметки. Надо понять, куда я направляюсь. Балду-хаус, в пяти милях к западу от Пензанса, еще миля по извилистой узкой дороге Лэндс-Энда. Произносится как «Бал-ду». Я киваю моим корявым записям. Я достаточно хорошо знаю корнуолльский язык и в состоянии разобраться с этимологией. Бал-ду.
Черный рудник.
Ничего удивительного. Весь Пенуит, так же как большая часть Корнуолла – хотя в основном, конечно, это касается Пенуита, – изрыт шахтами, иным две, а то и три тысячи лет. Шахты эти проложены моими корнуолльскими предками, они, может быть, прорыты Бреями и Спарго пять сотен лет назад. Десять сотен.
Вот оно, это место, на карте. Да, на берегу моря, рядом с бухточкой, где упала с обрыва та молодая женщина – непонятно почему, оставив двух детей, которым я должна помочь, за помощь которым мне заплатят, потому что я умею помогать детям.
Захлопываю дверцу, еду по улицам Пензанса, выруливаю на дорогу, и город остается внизу, город уменьшается, дорога сужается, и вскоре я уже молюсь, чтобы никто не выехал навстречу, – дорога слишком узкая. Машина въезжает в крохотные деревушки, тут же выезжает, огибает внезапно вырастающие кельтские каменные обелиски. А вот и Веселые Девы[29]: круг из камней, представляющих девушек, которые, по легенде, окаменели из-за того, что танцевали в священный день. В детстве эта легенда меня ужасно пугала.
Превратились в камень? Остались здесь навсегда?
Я еду среди скрюченных артритом старых деревьев, но все равно чувствую, что слева от меня, прямо за гребнем, яростно надрывается Атлантика.
А вот теперь снова приходится остановиться: я и вправду заблудилась. Здесь, на последнем участке дороги, в медвежьем углу Западного Корнуолла, все так запутано, что карта в телефоне признала себя побежденной. Так далеко на запад я не заезжала уже много лет. Стоит выбраться наружу, как налетает по-рыв морского ветра, меня с выражением крайнего интереса разглядывают чайки, почти неподвижно висящие в стремительных потоках воздуха, теперь уже влажных, обещающих морось.
Вот он.
Балду-хаус! Я вижу его с того места, где вышла из машины, – большое, с множеством пристроек, старинное на вид серо-золотистое строение, одно в небольшой лесистой долине, которая спускается к берегу. Вдали бесится океан.
Вцепившись в руль, я с трудом преодолеваю последние полмили. Грязь толстым слоем налипла на колеса, жующие коровы взирают на меня со смутным негодованием, а дорожка между изгородями вгоняет меня в клаустрофобию. Я чувствую, как темный, сердитый по осени терновник сдирает с моей машины остатки краски.
Ветви-обрубки раздвоенных деревьев свидетельствуют о нешуточных ветрах, но в сумраке леса там и сям идиллически звенят ручейки, сбегающие к морю. Глушь даже по меркам Пенуита, но по-своему очаровательная. Могу понять людей, решивших жить здесь, вдали от всего, зато в центре единственного важного для них мира. Или, может быть, мира, из которого невозможно сбежать.
Хлюпая грязью, делаю последний поворот, оказываюсь прямо перед Балду-хаусом – и в изумлении замираю.
Потому что я уже бывала здесь.
Я точно знаю, что вижу это место не в первый раз.
Как? Как? Не понимаю, но при виде Балду-хауса я испытываю острое чувство узнавания. Но я никогда не бывала здесь раньше, я ничего о нем не помню, у меня не было причин приезжать сюда.
Бессмыслица какая-то. Как будто проснулась – и поняла, что все еще сплю и вижу кошмар. Как будто знаю: что-то приближается. Вот теперь мне точно хочется развернуться и уехать отсюда подальше. Обойдусь без денег, найду других клиентов, все это ужасная ошибка, наверняка ужасная ошибка. Или Отто накосячил, или я неверно истолковала его предсказание. Дома Отто, наверное, полыхает красным: уезжай, не медли, беги.
Но это же смешно! Во мне говорят, взывая к глупостям, поколения Спарго, странные старые истории, какие рассказывают в приморских кабаках, в подвалах, где пьянствуют мародеры и пираты. Я не хочу бежать. Я профессионал, квалифицированный и уважаемый судебный психолог. Я знаю о детской психологии все, я читала Пиаже, Блатца[30] и Выготского. Мне известно о стадиях морального реализма, я знаю, что делать. Мне хорошо известно, как выявлять поведенческие расстройства у детей.
Я здесь, чтобы помочь детям, и я исполню свой долг.
Остановилась я в центре двора. Когда-то эта усадьба была фермой, но, похоже, это уже в далеком прошлом. Величественный, но пришедший в упадок дом похож на средневековый. Недружелюбные окна с заостренными навершиями – как бойницы для лучников. Однако дом все же пережил некоторую модернизацию – похоже, в георгианские времена. Или, может, в викторианские?
Наверное, я видела его в какой-нибудь книге или попалось фото в интернете, это и объясняет мое дежавю. Усадьба явно старая, почтенная, хоть и побитая жизнью, – обычный предмет интереса историков. А может, дом показали в новостях, в сюжете про смерть Натали Тьяк, но я просто не обратила на него внимания.
Наверное, так и есть.
Я ставлю машину на ручник, медлю. Надо вылезти наружу, подойти к двери и познакомиться с горюющим семейством. Мать, потерявшая ребенка, знакомится с детьми, потерявшими мать. С девочкой и мальчиком. Она замкнутая, он разговорчивый. Тяжесть их потери словно висит в воздухе.
Дует холодный ветер, снова начинается дождь, и я застегиваю куртку. Хрустя гравием, подхожу к большой старой двери. Деревянная, наверняка толстая, с внушительными шляпками гвоздей – не дверь, а щит. Вся в выемках, словно в нее били чем-то острым, словно она пережила атаку. Шестнадцатый век? Семнадцатый?
Стучу тяжелым железным молотком. Впусти меня, впусти меня. Где-то внутри отзывается эхо.
Ничего не происходит. Я стучу снова, и еще раз, и жду, жду слишком долго. Может, там никого нет? Ну если так, то я пошла. Какой смысл здесь стоять? Просто уйду, и все. В доме никого нет.
Или есть?
Позади дома раскинулся обширный сад, дальше начинается густой лес. И тут замечаю движение. Неясная фигура, появившаяся из сырости, похожа на женскую – вроде бы девушка в мешковатом черном анораке и черном худи. Черный силуэт растворяется среди темных кустов, низких деревьев, дорожек. Она будто что-то сжимает в руках – горбится, неподвижно-ломкая, над каким-то свертком.
– Здравствуйте!
Фигура останавливается спиной ко мне. Стоит поодаль, и я повторяю, уже громче:
– Здравствуйте! Вы не могли бы мне помочь? Я Каренза Брей…
Фигура медлит, на меня все еще смотрит ее спина.
– Скажите, пожалуйста, вы член семьи?
Фигура, не оборачиваясь, сутулится еще больше, словно я пугаю ее, словно я хочу выяснить, что она прячет в своем свертке. Словно она что-то украла.
Еще одна попытка:
– Пожалуйста, послушайте! Меня сюда пригласили. Пригласили Тьяки. Вы из этой семьи?
Фигура все еще медлит, но уже словно готовясь повернуться, показать мне, что у нее в руках, – и тут я осознаю, что ни за что не хочу видеть ее лицо, потому что оно может оказаться лицом Минни, или мамы, или еще кого-нибудь, кого здесь быть не может. Ко мне возвращаются моя вина, мое горе. По венам растекается холодная морская вода, в легких – лед. Я не могу взглянуть на эту фигуру. Не могу.
Не должна. Фигура поворачивается. И я смотрю на нее.
5
Взгляд упирается в очень белое женское лицо, осунувшееся и напряженное. Лицо незнакомое. Я стою под мелким дождем и пытаюсь совладать с неясным страхом. Женщина в худи разворачивается и быстро уходит, а я смотрю ей вслед, стоя у запертой двери Балду-хауса с его зловещими окнами-бойницами.
– Привет.
Я дергаюсь. Дверь уже приоткрыта.
Собрав волю в кулак, я оборачиваюсь и вижу трогательного маленького мальчика с копной буйных рыжих волос. Мальчик молчит, вопросительно глядя на меня. Должно быть, это малыш Соломон Тьяк.
Мне вспоминаются слова Кайла. Увидишь этих детей – сама все поймешь.
Мальчик улыбается, как застенчивый чертенок.
– Это вы женщина, которая собиралась поговорить с нами?
– Думаю, да. Это я.
– Папа сказал, что вы сегодня приедете. Поговорить с нами. Про маму.
– Да. Все верно.
Мальчик отступает, разворачивается к сумраку дома. Наконец-то можно оказаться в сухости. Я следую за Соломоном Тьяком, который ведет меня в холл, где теснятся тени. Здесь пахнет старым деревом, старой кожей, старой плесенью и еще чем-то сладковатым с намеком на гнильцу – душок разложения? Что-то тут не так. Холодный печальный холл теряется в темноте и в то же время впечатляет. Стараюсь переключиться со странной встречи возле дома на работу. На своих новых клиентов.
– Как вас зовут? Меня – Соломон, но Грейс зовет меня Сол или Солли.
– Каренза. Каренза Брей.
– Хорошо. А вы знаете, завтра утром мне можно будет поваляться! Папа разрешил. До семи!
Соломон улыбается мне. На нем вельветовые брюки, футболка с изображением осьминога из японского аниме и спортивная куртка. На маленьком носу, на лбу – везде россыпь шафрановых веснушек, которые так идут к нечесаным рыжеватым волосам. В мальчике есть что-то дикарское – и в то же время он выглядит ранимым. Хрупкая красота, как у лесов Пенуита.
Соломон вышагивает, будто батлер, который сопровождает меня к лорду, и не замолкает ни на секунду. По дороге я озираюсь по сторонам – стены коридора, за которыми угадываются зловеще просторные темные комнаты, обшиты деревянными панелями. Балду-хаус огромен и, судя по всему, почти безлюден. Соломон продолжает трещать:
– Папа сказал, чтобы я привел вас на кухню, чтобы со всеми познакомить. Надеюсь, вам понравится Грейс, моя сестра, но вчера я видел у себя в комнате громадную черную птицу, а Грейс говорит, что я вру. Нам сюда. Надеюсь, осталось что-нибудь поесть. Вы любите снеки?
– Да. Люблю. Всякие люблю.
– Я тоже, а мои любимые – с колбасками.
– Еще я люблю устрицы.
Соломон оборачивается, лицо встревоженно-радостное. Он удивленно хихикает.
– Не может быть! Устрицы же противные! А вы милая!
– Спасибо.
Я иду следом и чувствую, как меня обволакивает печаль – Соломон напомнил мне о Минни. Такой же невинно-суматошный, те же вспышки обожания, даже та же отстраненность, словно он не от мира сего. Удивительные, пусть и порой нелегкие чувства переполняют детей в этом возрасте. Благодаря чтению Пиаже и многолетнему изучению детской психологии я знаю, что семь лет – это возраст магического мышления, когда дети не просто любят сказки – они сами, по сути, сказки. Бабушка Спарго не согласилась бы. Попивая бренди, стала бы рассуждать о том, что дети все еще близки к Иным Краям, ведь они так недавно пожаловали оттуда.
Да, Бетти Спарго наверняка так бы и выразилась: «пожаловали».
– На кухню сюда… Каренза.
Соломон выговаривает мое имя аккуратно, словно оно требует особого почтения. Потом толкает дверь – и все меняется. В отличие от остальной части дома, которую я успела увидеть, кухня ярко освещена, тут разлито ощущение тепла, и она современная. Рабочие поверхности из гранита, сверкающая плита и массивный дубовый «остров», вокруг которого сидят на высоких стульях три человека.
Худенькая и бледная темноволосая девочка лет десяти грустно смотрит перед собой серо-голубыми глазами. Наверное, это Грейс Тьяк. Похожа ли она на свою красавицу-мать? Мужчина с медно-рыжими волосами и медно-рыжей бородой, явно за сорок, – вероятно, ее отец Малколм. Тот самый человек, что опасливо попросил о помощи.
И наконец, угловатая женщина с узкими губами, с множеством браслетов на руках, покрытых татуировками. Ей хорошо за тридцать.
Малколм Тьяк поднимается и выдвигает дорогой, явно сделанный на заказ стул, ставит на стол кружку, наливает чай.
Я принимаю предложение. Сажусь. Малколм тоже. В воздухе разлиты напряжение и неловкость, тишина почти угрожающая. С чего же начать? «Привет, я судебный психолог, которого вы наняли. Я слышала, ваши дети плохо справляются с потерей матери. Что ж, смерть родителей почти всегда влечет за собой травму, связанную с долговременной разбалансировкой гипоталамо-гипофизарно-адреналовой системы, что может иметь для переживших утрату детей множественные последствия, и…»
Я не произношу ни слова. Это не официальная беседа в официальном кабинете, предназначенном для таких бесед. Это не тюрьма и не больница. Придется нащупывать дорогу потихоньку, импровизировать, чтобы эти горюющие люди сами указали мне путь к ним. Я умею обращаться с людьми в горе, но сначала требуется узнать карту местности.
Светскую беседу я все же начинаю, пусть и с большим трудом. Холодный свет за большим окном кухни уже тускнеет.
– Я чуть не заблудилась по дороге, даже телефон сдался.
Малколм мычит:
– Да. Бывает.
Еще одна попытка:
– А последний участок дороги просто лабиринт!
– М-м. Да.
Малколм явно не расположен к беседе. Я испытываю те же смешанные чувства, что и во время нашего телефонного разговора. Он не хочет, чтобы я была здесь, но я здесь по его приглашению. Наверное, ему и правда нужна помощь.
Беседа сворачивает на погоду: дождь, кажется, снова прекратился. Соломон ерзает. Грейс Тьяк решительно смотрит перед собой, словно на стене кухни что-то притягивает ее взгляд, тревожит, но она не хочет никого спрашивать. Угловатую женщину мне представили как Молли, сестру Малколма. Она «помогает с детьми». Я снова пытаюсь прояснить ситуацию – буквально чую страх, пронизывающий все вокруг.
– Рада знакомству, Молли. Меня зовут Каренза.
– Привет.
Молли вяло стукается со мной кулаками в знак приветствия, но еле заметная улыбка снова уступает место выражению мрачной сдержанности.
Соломон, которого распирает энергия, нетерпеливо подскакивает на стуле:
– Папа, дождь кончился, можно я поиграю на улице? Там ласка! Я хочу ее посмотреть. Я назвал ее Ной.
– Конечно, – буркает Малколм, но по лицу его проскальзывает призрак улыбки. – Ступай. Поищи эту свою ласку.
Соломон пулей вылетает из кухни, распахивает дверь на улицу. В кухню врывается осенний холод, неся с собой мертвые листья и еще больше напряжения. Молли встает и захлопывает дверь, после чего снова воцаряется тяжелая тишина.
Наконец Малколм произносит:
– А вы, – он многозначительно взглядывает на Грейс и Молли, – не оставите нас вдвоем? Пожалуйста. Мне надо поговорить с доктором Брей.
Грейс и Молли подчиняются. Грейс, все с тем же сосредоточенно-неприступным видом, выходит из кухни, Молли пожимает плечами и следует за ней, попыхивая вейпом, она будто сердится, но ни на кого конкретно.
Малколм провожает их глазами. Я жду, что теперь, когда мы одни, он заговорит, но он просто… смотрит. То ли на меня, то ли сквозь меня. В его душе явно происходит ожесточенная борьба.
Я пытаюсь завязать разговор, но попытки ни к чему не приводят. В голове крутится вопрос: какие впечатления? Правило судебного психолога гласит: «Всегда оценивай свои собственные впечатления». А хозяин, несмотря на свой хмурый вид, пока не производит на меня впечатления человека, способного на убийство. Я повидала достаточно убийц, и первое впечатление обычно возникало почти сразу – первые минуты были определяющими. Сейчас ничего подобного.
И все же я знаю, что недалеко от этого места погибла насильственной смертью женщина, а у ее детей, по всей видимости, неконтролируемые эмоциональные всплески. Любому профессионалу известно, что насильственная смерть или самоубийство одного из родителей значительно повышает риск депрессивных расстройств – по крайней мере, в течение двух лет после трагического события. А здесь прошел год, и у детей явное расстройство. Вот тебе и достоверное на первый взгляд доказательство того, что с Натали Тьяк и вправду произошло нечто ужасное.
Наконец Малколм Тьяк находит еще несколько слов:
– Ну что же, доктор Брей. Как все это будет происходить? Как вы можете нам помочь?
Я бросаюсь в открывшийся проход:
– Для начала – просто Каренза, а не «доктор». Далее. Правил здесь нет. Особенно когда речь о детях в их собственном доме. Начнем с разговоров, наблюдений. И если нам повезет, то перейдем к… помощи. Возможно – терапии. Я буду искать подход к детям, приезжать и уезжать, когда потребуется.
Долгая пауза.
– Ладно. – Взгляд падает на дверь, словно хозяин прислушивается к чему-то, что его беспокоит, потом Малколм поворачивается ко мне: – Теперь про деньги. Мы договорились. Да?
– Да, конечно, вопрос улажен.
Малколм кивает. И снова ледяное безмолвие. Небо за окном чернеет, делается холодным, а меня охватывает отчаяние. Как мне пробиться к этому наглухо закупоренному человеку, к этой наглухо закупоренной семье? Что у меня общего хоть с одним из этих людей? Они богатые, странные, с чего начать? Может, с пугающей фигуры, которую я встретила у дома?
– Я видела в саду молодую женщину.
Малколм пожимает плечами, но я упорствую:
– Кто она? В черном худи, выглядит довольно… нервозно. Странноватая.
– В черном худи? Наверное, это Триша. Уборщица. Живет там, пока работает у нас.
Вот, значит, как. Снова повисает молчание, которое причиняет почти физическую боль. Мы уже обсудили погоду и печальное состояние дорог в Пенуите. Может, попробовать спорт? Увлекается он спортом или нет? Проблема в том, что я в спорте почти не разбираюсь. Может, астрономия? Политика? Авторемонт?
А может, взять да и спросить у него: «Это вы убили свою жену?»
– Сколько?
Хозяин разомкнул уста. После бесконечного молчания – как взрыв.
– Прошу прощения?
– Сколько? – громко повторяет Малколм. – Сколько времени? Это займет? Пока вы закончите свою работу?
Он особенно выделяет слова «закончите свою работу» – ему очень хочется, чтобы я закончила свою работу и убралась как можно скорее.
– Трудно сказать. Извините, но я не могу обозначить точные сроки. Для этого мне надо узнать больше.
– Ладно, – бурчит Малколм.
Он пытается улыбнуться, и я вижу, какие муки ему это доставляет.
Но меня так просто не вывести из себя. Начало, может, и трудное, но я напоминаю себе о множестве трудных случаев в моей практике, которые поначалу казались столь же безнадежными, как этот. Я взяла за правило относиться к ним как к покорению скалы: строгая очередность движений, далеко вперед не загадывать. Но точка опоры мне все еще нужна. Я была хорошей альпинисткой. Помню, с каким выражением Кайл в первый раз смотрел, как я карабкаюсь по валунам, помню огонь желания в его глазах.
И тут я вспоминаю, что у нас с Малколмом Тьяком есть кое-что общее.
– А ведь я была в вашем ресторане в Портлоу! В «Фальшборте»! Как же мне понравилось желтое крабовое карри по-тайски! Боже мой!
Каменное лицо Малколма смягчается. Наконец-то. Губы растягиваются в полуулыбке, за которой следует короткий рассказ о рыбном рынке в Ньюлине. В точку! Минут десять-пятнадцать мы болтаем о еде, особенно о дарах моря. Выясняется, что оба любители устриц, лангустинов и даже угрей, но только если они с табаско; оба восхищаемся одним и тем же знаменитым шеф-поваром, специалистом по морепродуктам, который ныне трудится в Порт-Айзеке[31].
– Да! – с улыбкой вздыхает Малколм. – Я пытался перетащить его к себе. Ему тогда было двадцать пять, что он только не делал из гребешков! А сейчас он на телевидении. Перешел в другую весовую категорию.
С блеском в глазах он принимается рассказывать о безумии шефов, и тут я не могу поспорить: по моим наблюдениям, около шестидесяти семи процентов людей, занятых приготовлением еды, – это люди с нейроотличиями, а среди шеф-поваров таких больше девяноста восьми процентов. Пока мы беседуем, я отмечаю, что Малколм Тьяк оживляется, когда говорит о работе. Он амбициозен. И успешен. Он мечтает и надеется, несмотря на явное горе.
Повторюсь, в моих глазах это не служит доказательством того, что он убил жену. Но я также знаю, что это ничего не значит. Делать выводы еще рано, а убийства в кругу семьи могут возникнуть из ниоткуда или в любой момент – как плохая погода в Западном Корнуолле. Однако надо ковать железо.
– Малколм, почему бы вам не рассказать, что происходит в Балду-хаусе? – Я подбадриваю его улыбкой. – Может, это и будет нашей отправной точкой?
Малколм Тьяк вертит кружку по чудесной дубовой столешнице, медленно кивает:
– Ладно. Ладно. Ну… тут много чего происходило. До хрена всего.
– Конечно, но путь в тысячу ли начинается, сами знаете, с первого шага.
Малколм глубоко вздыхает.
– Хорошо. Ну вот, например. Вчера Грейс заявила, что мы все в опасности.
– В каком смысле?
Малколм кривится.
– Молчунья она, моя дочь. Увидите. Но вчера она выдала эту… э… – Он трет лицо. – Форменную проповедь закатила. Все мы, говорит, в ужасной опас ности, все, кроме нее. Кроме нее? О чем это она? Я понятия не имею, что происходит. Дети как будто медленно сходят с ума. Почему? Что происходит в этом доме?
Теперь в его взгляде ничего, кроме искреннего непонимания.
– Помогите нам, доктор Брей, прошу вас. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, помогите нам, пока не произошло что-нибудь по-настоящему дурное.
Следующего слова он не говорит, но я угадываю его. Пока что-нибудь по-настоящему дурное не про-изошло… снова.
6
Пустые кружки заботливо составлены в посудомойку. Малколм Тьяк ведет меня на экскурсию по дому. Экскурсия короткая – у него много дел.
– Он большой. И старый. Этот дом.
– Я заметила.
– Идемте.
Мы выходим в главный холл, который, наравне с кухней, кажется нервным центром дома. Я снова вдыхаю особый запах: время, олифа, кожа… и увядшие розы. Как на старом сельском кладбище. Только более сладкий и печальный запах, странный.
Холодно.
Я ежусь, ловлю взгляд хозяина из полумрака.
– Вы уж извините, но здесь бывает зверски холодно. Не могу позволить себе отапливать весь дом, мы так в трубу вылетим. Так что тепло и светло у нас всего в нескольких комнатах – у детей, у меня и в гостевой, где живет Молли. В паре гостиных. Вот и все. Если решите спуститься в туалет на первом этаже, вам может понадобиться верхняя одежда. А после наступления темноты – фонарик.
Я хочу спросить об очевидном, но медлю… Однако напоминаю себе, что я здесь в качестве судебного психолога, моя работа и состоит в том, чтобы спрашивать об очевидном. Эта семья не нуждается в вежливости, она нуждается в помощи.
– Малколм, вы не думали перебраться в более удобное место? Дом большой, холодный. У вас дети, а до ближайшей школы несколько миль.
Хозяин морщится, словно слышал подобное уже много раз.
– Конечно, думал. И отвечал себе: нет. Тьяки владели Балду много веков. Шестьсот лет? Восемьсот? И речи не может быть о том, чтобы мы его продали. Или перебрались в другое место. Бред. – Он говорит так, словно это дело решенное. – За садом, позади дома, у нас рудники, рудники дрянные, они начали приносить доход только в девятнадцатом веке, а в восьмидесятых годах того же века их закрыли. Но они принадлежали нам. И мы в долгу перед ними. Перед нашей землей. Нашими рудниками. Мы же их разрабатывали! Тьяки жили здесь.
– А угодья вокруг?
– Не-ет. Я их сдал другому фермеру. Терпеть не могу коров, их терпеть не мог мой отец, и его отец тоже. Я и молоко-то не переношу, в основном из-за слизи, которая течет из коровы.
– Никогда об этом не задумывалась.
Хозяин мрачно усмехается.
– Дело Тьяков – сражения и рудники. Мои предки подавили Восстание[32], приобрели много земель. – Он сообщает об этом не без гордости. – Ну, может, мы и мародерством промышляли. В той маленькой бухте.
– А другие Тьяки?
– Отец умер. Мама в Пензансе, инвалид. Сидит в коляске. Не смогла здесь оставаться, отдала дом мне. Вот я тут и живу. С детьми. И никуда отсюда не уеду.
Во мне просыпается профессиональная настороженность. Значит, мать отдала дом Малколму. Молли, младшая сестра, Балду не унаследовала. Она вообще хоть что-нибудь получила?
Не исключено, что один источник напряжения, царящего в этой семье, я уже обнаружила.
– Ладно, – продолжает Малколм. – Внизу – подвал, темный, сырой и холодный. Средние века. В восемнадцатом веке там хорошо было хранить контрабандный бренди, а больше он ни на что не годен. Я как-то отнес туда запчасти от моторной лодки – заржавели за неделю.