– А наверху?
– Спальни. Семь. Идиотизм. Там, – он взмахивает рукой, – у нас утренняя столовая, не используется, музыкальная комната, не используется, зимний сад с книгами – там светло и почти сухо. Хозяйственные постройки, теплицы – могу продолжать до бесконечности. Ну вы поняли. Дом на любой возраст. Кухня – его сердце. А теперь у меня дела, завтра доставка в ресторан. Хотите поговорить с Грейс? Сейчас, наверное, подходящее время. Им сегодня задали на дом, а домашнее задание она всегда делает после обеда, но если вы торопитесь…
Кажется, экскурсия по дому окончена. Да, не Хэмптон-корт[33]. Но суть я уловила, и я действительно хочу поговорить с Грейс с глазу на глаз, чтобы начать работу. Не провести заранее подготовленную беседу, такая беседа подождет, а пока мы просто поболтаем. Скудный день уже догорает, и до дома мне восемьдесят минут езды сквозь осеннюю тьму.
– Она у себя. – Малколм указывает на скромно-величественную деревянную лестницу с неровными ступеньками. – Третья дверь слева. Просто постучите.
С этими словами он уходит.
Света все меньше, ступеней почти не видно. Ленивый дождик вернулся, шелестит по окнам, мокрый ноябрь идет все по той же монотонной дорожке – в зиму. Я шарю по стене, щелкаю выключателем, и тусклая экономичная лампочка бросает желтый свет на холл и перила, лестницу удается кое-как разглядеть.
Наверху, на такой же полутемной площадке, я медлю. Здесь арочное окно – готическое. Из него открывается вид на леса и поля, окружающие дом. Между очертаниями скал видно море, почти черное в сумерках. Корабль на горизонте мокро переливается огнями. Он так далеко, что как будто стоит на месте.
Вот и третья дверь слева, такая же старая, как остальные. Здесь старое всё, все половицы скрипят, свидетельствуя о старинном упадке, и все же деревянные полы покрыты изысканными турецкими коврами. Я начинаю подозревать, что деньги у Тьяков нешуточные, и деньги эти в семье уже давно.
Тихонько скребусь в дверь. Мне отвечает тихий одинокий голосок:
– Да?
– Привет, Грейс. Это Каренза. Можно войти?
Долгая пауза. Потом:
– Нет.
– Извини?
Молчание.
– Грейс?
Девочка за дверью громко вздыхает и спрашивает:
– А зачем вам входить?
– Ну… вдруг тебе нужна моя помощь.
Еще одна пауза, дольше первой. Потом Грейс произносит:
– Ладно.
Я поворачиваю дверную ручку, та скрежещет. Слава богу, в комнате светлее. Милая просторная спальня с зелеными стенами и большими георгианскими подъемными окнами, одно из которых полуоткрыто, за окном шелестит в сумерках сад. Если Малколм не соврал, то старые рудники где-то рядом, а зачем бы ему врать?
За этой мыслью приходит другая. Я осознаю, какой опасности подвергаюсь, просто приезжая сюда. Единственный мужчина, проживающий в этом доме, может оказаться женоубийцей, а я сунула нос в дела его семьи. Он понимает, что я могу что-нибудь разнюхать, и не хочет, чтобы я бывала в доме, но в то же время у него нет выбора: его детям нужна помощь.
От страха на миг сводит желудок. Я отмахиваюсь от этой мысли. Кайл никогда не отправил бы меня в опасное место. Мы развелись, но за разводом стоит трагедия, а не обида. У нас с бывшим мужем слишком много общего.
Грейс сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки, на коленях книга. «Холодный дом» Диккенса. В десять лет? Да, умная девочка. Начитанная. «А домашнюю работу она всегда делает после обеда».
На Грейс черные легинсы, черная футболка, а кофту с капюшоном она сменила на белый кардиган на несколько размеров больше, который превращает девочку в странноватую старушку. Я машинально сканирую комнату. Читать местность, как психологический шрифт Брайля, – один из профессиональных навыков.
Комната Грейс украшена старинными картами Корнуолла, изображениями плывущих куда-то кораблей и разномастной всячиной. Раковины большие, раковины витые – наверное, она подобрала их в заливчике, на скалах. Два глобуса – тоже старинные? И старое, облезлое чучело хорька с навеки оскаленными отвратительными желтыми клыками – хорошо, что в стеклянной витрине.
Вдоль двух стен стеллажи с книгами. Еще Диккенс, «Дракула», сонеты Шекспира, «Гарри Поттер», книги о китах и Антарктике. Медные инструменты. Мореходные. Предмет, похожий на секстант. Старое серебряное зеркальце. Как будто здесь живет специалист по истории военного флота.
– Грейс, можно сесть на этот стул?
– Да, – говорит Грейс так, словно пожимает плечами.
Кое-что о Грейс я уже знаю, теперь к уже имеющейся информации прибавляются односложные ответы и нежелание смотреть мне в глаза. На пороге маячит возможный предварительный диагноз «расстройство аутического спектра», но я не концентрируюсь на этом. Сейчас это неважно. Я хочу помочь этой девочке с нервным расстройством, которое не укладывается в рамки понятия «нейроотличность». И горевание – не синдром. И страх тоже – особенно если есть чего бояться.
А маленькая Грейс Тьяк считает, что они все в опасности. Эта девочка очень напугана. Где источник ее страха?
– Я приехала, чтобы помочь, Грейс, но нам надо поговорить. Ты не могла бы отложить книгу?
Упрямый вздох, потом:
– Ладно.
Книга отброшена, Грейс смотрит вверх и в сторону. Резко очерченное хорошенькое бледное личико. Грейс отворачивается к приоткрытому окну, которое дребезжит под напором ветра и черноты, и говорит:
– Дождь. Опять. Всегда идет дождь.
– Не любишь дождь?
– Не люблю.
Сказано это не без раздражения, за словами следует молчание. В окно задувает холодный сырой ветер. Я специально затягиваю молчание, дожидаясь, пока Грейс станет некомфортно. Похоже, она может молчать довольно долго. Однако я ошиблась, долго ждать не приходится, через минуту Грейс начинает говорить:
– Но… мне нравится ветер. Я люблю, когда в Балду ветер. На прошлой неделе я читала про корабль, который унесло ветром так далеко, что он превратился в ворона, красивого ворона, а потом умер. Утонул ночью в море.
Она взглядывает на меня, серо-голубые глаза вспыхивают, но потом девочка снова отворачивается.
Я хватаюсь за эту возможность.
– Грейс, мне бы хотелось обсудить… Ты кое-что говорила.
– Например?
Если бы она посмотрела на меня прямо, я смогла бы расшифровать выражение лица, язык тела. Но Грейс Тьяк не обязана этого делать. Ее взгляд не отрывается от окна, словно за ним чье-то лицо или захватывающий вид на старые китобойные суда.
В комнате тихо, если не считать ветра и дождя. На меня в упор глядит мертвый, набитый тряпками хорек. Или это норка? Желтые клыки наготове, лесной убийца.
Надо же с чего-то начинать.
– Грейс, ты говорила отцу, что ваша семья в опасности.
– Не говорила, – следует быстрый ответ.
– Он сказал, что говорила.
– Не говорила.
– Но…
Холодный ветер Пенуита надувает занавески. Я начинаю формулировать очередной вопрос, но тут Грейс оборачивается, теперь она с яростью не отрываясь смотрит мне за плечо.
– Мой отец лжет.
– Прости?
– Не верьте ему. Ничему, что он говорит. Не верьте. Он принес то зеркало. Вон то. Сказал, что мамино, что оно, может быть, мне понравится. Он врал. Ненавижу это зеркало. Оно страшное. Всегда таким было.
Десятилетняя девочка – и клокочущий, ключом бьющий гнев. Я в замешательстве смотрю на изящное, явно старинное зеркало с длинной ручкой. Небольшая красивая вещица кротко серебрится в темноте полки.
Я тянусь к нему, чтобы посмотреть поближе.
– Нет! Не трогайте! – пронзительно вскрикивает Грейс.
– Почему?
Лицо у девочки мрачнее некуда.
– Оно мамино. Вдруг вы увидите ее лицо? Солли говорит – он видел.
Тут уж мне самой делается жутковато. Все-таки Грейс десять, пора бы перерасти магическое мышление. Неужели это регрессия? И Грейс какой-то скрытой частью души застряла на уровне семилетки?
– Когда, Грейс, когда Солли видел маму? В зеркале?
– Тогда.
– Когда?
– Не скажу. Спросите Солли. Она… Это все из-за него, он сделал кое-что ужасное.
– Грейс?
Снова молчание. Ветер, хорек. Охотится на кроликов.
– Мне пора делать домашнее задание. Я всегда делаю домашнее задание после обеда, – бормочет Грейс.
– У меня всего пара вопросов. «Он» – это кто? Соломон?
– Не скажу.
– Хорошо. А почему ты говоришь, что «Солли сделал кое-что ужасное»?
– Я не сказала «Солли», я сказала «он». КОЕ-ЧТО!
– Грейс?
– Кое-что! – Девочка уже пронзительно кричит. – Кое-что! Кое! Что! Почему вы не слушаете? Почему никто никогда меня не слушает?
Сыплются громкие слова. Грейс маленькая, ей трудно, она в гневе, а может быть, ей вот-вот станет совсем плохо. Как будто еще немного – и девочка разразится истерическими всхлипываниями.
Я и так сильно надавила. Зачастую с детьми труднее всего.
– Ладно, Грейс. Прости, пожалуйста, что я тебя расстроила.
– Не расстроили, – говорит Грейс стене у меня за спиной.
– Вот и хорошо.
Молчание.
– Наверное, на сегодня достаточно.
Молчание.
– Я собираюсь назад, в Фалмут. Дорога неблизкая.
Молчание.
– Ну ладно, я пошла.
– До свидания, – произносит Грейс все так же в стену.
Я поднимаюсь и иду к двери, ничего больше не ожидая от этого натянутого, гневного, странно-неприятного разговора.
Хорек торжествующе ухмыляется. Комнату наполняют нелюбимый Грейс дождь и любимый ею ветер. Но когда я уже у самой двери, Грейс Тьяк внезапно произносит:
– Вы… не приедете?
Я оборачиваюсь:
– Что?
– Вы. Не приедете. Еще раз?
– Ну, это зависит… зависит от вас, ребята. – Я почти заикаюсь, разнервничавшись из-за Грейс. Никогда бы не подумала. Я сохраняла невозмутимость, беседуя в тюрьме ее величества Белмарш[34] с серийным убийцей, который расчленил обеих жертв. А это всего лишь десятилетняя девочка с особенностями развития, десятилетняя девочка, которая еще не прожила горе.
– Вы правда уезжаете? В Фалмут? Мимо Мозла?
Правильно произносит – Мозл. Не «Маус-хол». Местная девчонка.
– Я так и знала, – прибавляет Грейс. – Все уходят. В итоге все уходят. Как каннибал, который убегает в пещеру у моря.
– Прости?
– Я читала в книжке. Про каннибалов. Они всегда живут у моря.
Я не знаю, как отвечать.
Во взгляде Грейс тоска, теперь девочка смотрит прямо на меня, а не мне через плечо. И выдерживает мой взгляд. Глаза в глаза.
– Каренза!
– Что?
– Мне страшно. Приезжай еще, пожалуйста. Пожалуйста.
Что это – слеза? Кажется, слеза. Естественный порыв – броситься к этому измученному ребенку и обнять. Но я знаю, что это неправильно, знаю, что надо соблюдать дистанцию, к тому же Грейс уже смахнула слезу, притушила эмоции и зарылась в книгу. «Я всегда делаю домашнее задание после обеда».
Поэтому я бормочу – достаточно громко, чтобы Грейс услышала:
– Я вернусь. Честное слово.
Выхожу на площадку второго этажа, в приглушенный свет старинного Балду-хауса. И с некоторой тревогой понимаю, что сердце у меня стучит как молоток.
7
МалколмЕму кричат про палтуса. Малколм думает: господи, палтуса только не хватало.
Палтус.
– Черт его знает. Семьсот тысяч?
Су-шеф с неудовольствием смотрит на Малколма:
– Малк?
– Прости. Прости, прости. Дома кое-что случилось. Спроси, пожалуйста, шефа, мне надо разобраться с налогом на добавочную стоимость.
Су-шеф Андерс бросает на него сочувственный взгляд. Дома кое-что случилось?
Малколм внутренне содрогается от этой недомолвки – «дома кое-что случилось». Его жена Натали умерла. Его странные дети остались без матери. Вопросы без ответа в странном красивом доме, который он даже не может покинуть. В доме, который он делил с Натали, ныне покойной. Да, у него, Малколма, совершенно точно дома кое-что случилось.
Малколм возвращается к себе в кабинет, подальше от лязгающего хаоса кухни. Думает о Натали, пытается не думать о Натали.
Поднявшись по лестнице, он толкает дверь и усаживается за стол. Сидя за этим столом, можно созерцать гавань Сент-Айвза от Смитонского причала до пляжа Портгвидден. Один из красивейших пейзажей города, и Малколм иногда развлечения ради прикидывает, сколько денег можно было бы выручить, продай он это место. Дом неминуемо поделят на несколько квартир – ну и пусть. Продажа дома принесла бы ему куда больше денег, чем приносит ресторан.
Но это означало бы продать еще один осколок Корнуолла приезжим.
Малколм не торопясь озирает открывающуюся за окном картину, испытывая рудиментарное удовлетворение, – вот они, наследственные владения. Когда рудники и земельные угодья истощились, его умные предки купили этот участок и такие же участки в Ньюлине и Фои[35] и начали оптовую торговлю рыбой – продавали сардину и отправляли в Лондон, бочками, миллиардами.
Но вот большая часть владений понемногу распродана и обращена в квартиры, чтобы можно было поддерживать жизнь в главном доме, а Малколм, последний представитель Тьяков, продает голодным лондонцам морского окуня, тушенного с лемонграссом и зеленым чили. И этот неустойчивый доход – причина головных болей, а голова у Малколма болит все чаще. Полагаться он может только на ренту от фермы, однако ферма приносит немного. Поэтому каждый день, вот как сегодня, он глядит на цифры, размышляя, не уменьшатся ли они за год, а тогда ему придется продать дом, они будут жить на эти деньги не один год, но продать он не может, они никогда, ни при каких обстоятельствах не должны продавать Балду, этого никто не поймет, все станет известно, правда выплывет на свет божий, может быть, дело даже дойдет до суда.
И снова мир сгрудился вокруг него. Сообщения, имейлы, кухонные разговоры просачиваются в кабинет, из соседнего кабинета кричат:
– Малколм, у нас проблема с овощами, грузовик сломался на шоссе А30.
– Та официантка опять звонит, говорит, что заболела. Кого поставить на замену?
– Насчет палтуса, Малк…
– Да, уже звоню оптовикам насчет этого чертова палтуса!
Время идет – быстро и в то же время медленно. Не эта сторона бизнеса ему нравится. Придумывать что-то, обсуждать меню с шеф-поварами, менять интерьер в соответствии с временем года, просчитывать, как он откроет новый гастропаб в Портлевене[36], – вот это ему нравится, иногда даже очень.
Проходит полтора часа, Малколм наконец отрывается от бухгалтерских книг. Угасает редкий в ноябре солнечный день. Может, сделать перерыв, вернуться домой, к детям, – сегодня суббота. Ресторан проживет и без него, уж один-то день точно, а на вопросы пусть отвечает кто-нибудь другой.
Схватив телефон, пальто, ключи, он спускается по лестнице, сдает ресторан «Фал», целиком и полностью, Андерсу, как же ему повезло найти Андерса, он умный и расторопный. Управленец в процессе становления. Потом Малколм перебегает задний двор и забирается в большую помятую «тойоту», смотрит в интернете, что там на дорогах, и вздыхает. Карта сообщает, что единственное шоссе, ведущее из Сент-Айвза к Карбис-бэй, перекрыто из-за аварии, и если он поедет по одному из магистральных шоссе, ему понадобится час – два часа, чтобы одолеть десять миль до Пенуита, с севера на юг.
Значит, остаются дороги класса В[37]. Придется ехать другим путем, к Сент-Джасту[38], потом пересечь гранитный гребень Пенуита и медленно тащиться через фермерские угодья и пустоши.
Сообщения продолжают сыпаться, даже когда он смотрит на карту. Одно – насчет палтуса. Малколм мрачно усмехается. Выключает телефон, вставляет ключ в зажигание и оставляет Сент-Айвз позади.
Вскоре он уже в Сент-Джасте. Гранитные здания на маленькой площади. Малколм сбрасывает скорость, проезжая мимо часовой башни, накатывают воспоминания.
Именно здесь он встретил Натали. Наткнулся на нее, будто набрел на чудесный цветок, на обломок искристого пирита[39]. Она просто стояла там. Весенний первоцвет, который Малколм нашел под майским солнцем на этой скромной, но хорошенькой площади в Сент-Джаст-ин-Пенуите. Она стояла и улыбалась ему – прекрасная, темноволосая, красивая печальной красотой, исполненная внутреннего света. В руках у нее был завернутый в крафтовую бумагу пирог из «Уорренс».
Натали.
Печаль поражает Малколма, чувство вины оглушает, как гром, заставляет закрыть всё помнящие глаза.
Он тогда сказал ей, что пирожки из «Макфад-денз» вкуснее, чем эти. Она взглянула на него, как на шута. Но потом рассмеялась, и звук ее смеха был подобен звуку, с каким ручей стремится вниз по долине реки Батшеба, и он спросил, не хочет ли она выпить в двенадцать пятнадцать дня, не зная, как еще пригласить ее куда-нибудь. Ему исполнился тридцать один, ей – двадцать. Она сказала, что он явный алкоголик, и, наверное, именно в эту минуту он ее и полюбил.
Полюбил, как умел. Чего никто не понимал, никто не понимает и чему многие не верят.
Малколм заставляет старенький, но мощный мотор работать на повышенных оборотах, он гонит машину на юг, через Пенуит, плутая по извилистым тропам прошлого. К Криплсизу и Мэдрону[40], в места, которые она любила. Машина то съезжает в низины, то следует изгибам шоссе, Малколм видит очертания рудника Дин-Дон, шелковистый луг спускается к Маунтс-бэй. Это больше, чем воспоминания, – это икона, перед которой надо преклоняться. Потому что здесь они с Натали в первый раз занимались любовью – на этом лугу, под жарким солнцем, его тело рядом с ее прекрасным телом, ее застенчивая нежная улыбка. В тот первый раз он испытал такую нежность, что едва не расплакался, до Натали он не переживал подобного ни с одной женщиной, это чувство растворило всю его мужественность, но ему было все равно, с того дня ему хотелось, чтобы его душа была лишена мужского начала.
Вперед, назад. Потрепанная машина несется мимо каменных изгородей и кривых ясеней. Еще воспоминания. Вот здесь, возле Нанкледры[41], она нашла лисий череп, выбеленный, будто яичная скорлупа, челюсть точно на шарнирах. А тут, у деревни Трезела[42], она учила его названиям болотных растений – звездный мох и морошка, нартеций и пушица, – она говорила, а он почти сразу забывал и смотрел на нее с обожанием, но одного он никогда не забудет, как она произносила старые корнуолльские слова, которые выучила: первоцвет – briallen. Вот чем она была – его briallen, его первоцветом.
Натали Скьюз.
Он гонит машину вниз по узким, как в ночном кошмаре, дорогам, мимо очаровательных лужаек, с шумом рассекает лужи, объезжает туриста с палками, пугает изящную молодую кобылу, и та галопом уносится прочь, резвится в последних лучах прохладного осеннего солнца – солнца, которое быстро исчезает, пока он взбирается на самый высокий холм гряды, откуда открывается великолепный вид на Корнуолльский полуостров и море.
И снова он вспоминает.
Вспоминает, как когда-то стояли они здесь, в самом начале, как смотрели на запад, рука в руке, удовлетворенные, тихие, влюбленные. А потом она вдруг вырвала свою руку из его ладони и стала что-то записывать, она всегда что-то записывала. На их первом свидании она сказала, что хочет стать писательницей, но держала все в тайне, застенчивая – может, опасаясь, что в ее желании нет ничего хорошего. Она редко разрешала ему читать написанное, да он и не настаивал.
Но когда он в тот день спросил: «О чем ты пишешь?» – она указала на горизонт, на мыс Корнуолл, на Сеннен-коув, на бескрайнее синее море за ними и сказала: «У каждого кельтского народа есть легенда о землях запада, об иных краях, близких к небу. Лайонесс[43]. Прекрасная земля мертвых. – Она улыбнулась печально-счастливой улыбкой. – И я спрашиваю себя: может, поэтому мы и пришли сюда? Нас сюда не пригнали, не вытеснили. Мы пришли сюда, чтобы найти ее».
И когда она произнесла эти слова, он взглянул на нее, на эту девочку из приюта, на эту кассиршу из супермаркета «Спар», что в Сент-Джасте, и потянулся к ней, и взял ее за руку, и он был счастлив.
А теперь он несчастен. И, может быть, приближается к источнику своего горя. К полям и болотам у городка Галвел. Он сворачивает налево, на самую короткую и узкую дорогу. Мимо раздолбанных темных изгородей и всклокоченных серых кустов. Все они сжались, дрожат, они искалечены.
Натали, может быть, и любила эти места со всеми их шрамами, но Малколм всю свою жизнь испытывал по отношению к ним двойственные чувства – возможно, потому, что Тьяки слишком долго владели этой землей… и насиловали ее. Рыли шахты, взрывали, расцарапывали ее, закисляли чудесные ручьи, и вода в тех ручьях становилась красной от железной руды. Они все так делали – все старые семьи, они наносили этой земле раны и заставляли ее истекать кровью. Бассеты, Киллигрю[44] и Вивьен, Уильямсы, Боскауэн[45] и Рашли[46]. И Тьяки тоже. Здесь, на самом юго-западе, Тьяки постарались на славу, копая и ломая, разнося в щепки и мародерствуя, и они смогли построить Балду-хаус и наполнить его скарбом.
Осталось недолго, надо позвонить. Он достает телефон, включает – и тут же раздается звонок, телефон словно ждал, копил свое собственное напряжение. На экране высвечивается «Молли» – сестра.
Он принимает звонок, и сестра кричит в трубку:
– Малколм! Пожалуйста, Малк, приезжай сейчас же!
Он в замешательстве глядит перед собой. У Молли странный голос, она задыхается. Фоном слышен шум. Что-то с грохотом разбилось?
– Что там за черт? Что происходит?
– Дети! Малколм!
– Но я думал, что ты возила их в Труро, в кино. Я ехал домой, хотел немного побыть…
– Приезжай, и все!
С его сестрой такого еще не случалось. Молли может быть желчной и ядовитой, может быть странной и немногословной, но он никогда не видел ее в панике.
– Да я уже еду!
Наконец-то – последняя миля, потом последние сто ярдов по грязи, он рискованно, на скорости, поворачивает, тормозит возле хлева и выскакивает из машины. Вбегает в дом, зовет Соломона, Грейс, Молли, но уже в холле все понимает.
Пол усеян керамическими осколками. Наверное, какая-то ваза. По осколкам не поймешь, какая именно, в Балду полно этого добра, во всех комнатах, обитаемых и необитаемых. Скорее всего, старинная – китайская, индийская, английская. Но неважно, это всего лишь посудина, главное – крики.
Голос похож на голос Грейс, вроде бы дочь в гостиной – то кричит, то замолкает, то снова пронзительно кричит, словно ее пытают. Слышен и голос потише, взрослый, – его сестра пытается успокоить Грейс.
Малколм вздрагивает в ужасе. Голос Солли, сын наверху, он тоже кричит, почти визжит. Соломону всего семь, и кто-то пытается его успокоить, но кто? Взбегая по лестнице, Малколм спотыкается о выцветший турецкий ковер, который весь в складках, крики становятся громче, в середине коридора он толкает скрипучую дверь и видит Соломона – в футболке и шортах цветов футбольного клуба «Челси». Обычная мальчишеская комната – стеганое одеяло «Челси», лего-динозавры. Солли сидит на полу, а позади него на кровати сидит их сосед Сэм.
Ноги у Сэма расставлены, он держит Соломона, крепко обхватив руками, мальчик словно в клетке, словно оплетен смирительной рубашкой, будто мальчик обезумел, будто Сэм боится, что стоит выпустить Соломона, и тот сотворит нечто ужасное – с собой, с домом, со всем миром.
В комнате свищет сквозняк. Малколм смотрит на окно, что выходит на лес, оно разбито. Поблескивающие острые стеклянные клыки точно демонстрируют – окно расколотили изнутри, из комнаты. Малколм уверен, что это сделал Соломон.
Он требовательно смотрит на Сэма: «В чем дело?» Но загорелое, сосредоточенное лицо Сэма обращено к мальчику, которого он цепко держит.
– Господи, Сэм, что произошло?
Сэм переводит взгляд на Малколма, и Соломон тут же пытается вырваться, он лягается, отчаянно молотит в воздухе кулаками.
– Папа, скажи ему, чтобы он меня отпустил! Скажи, чтобы отпустил!
– Сэм, какого черта?
У Сэма измученный вид – взрослый мужик, с трудом удерживающий семилетку.
– Слава богу, ты приехал.
– Да что происходит?! Молли позвонила, но…
Сэм выдыхает, качает головой:
– Она и мне звонила, приятель. Я сразу примчался. Это продолжается, наверное, уже час. Окно… кухня… господи…
– Папа! Это она виновата!
– Кто, Соломон? И в чем?
Но его сын только трясет головой, выкрикивая что-то бессвязное, лишенное смысла. Он просто кричит. Вопит, будто одичавшая собака, будто лиса в зимнем тумане. Зрелище пугающее.
Снова и снова пытается вырваться, бьется, рвется из рук Сэма, зверек в силках, и Сэм беспомощно смотрит на Малколма, словно говоря: это твой ребенок, твой сын, твои жуткие дела, я стараюсь как могу, но разобраться со всем этим должен ты.
Малколм кивает и опускается на колени перед сыном.
– Хорошо, Соломон, хорошо. Сэм сейчас отпустит тебя, если ты обещаешь успокоиться.