Если вы меня слышите. Книга 1

– Слишком много, – коротко сказала Тося. – Постоянно звонят, мы принимаем по двадцать-тридцать звонков в день… Люди пишут, сообщают, где видели мальчика. Это сейчас затишье, даже удивительно.

Сергей бросил взгляд на Боричева, но тот не шелохнулся, будто не слышал.

– Двадцать-тридцать звонков? – переспросил он.

– В первый день было больше ста, – грустно сказала Тося. – Очень разные люди звонят. И сумасшедшие, и просто те, которым не хватает внимания. Разные, – повторила она. – Ни одна из наводок не подтвердилась.

– Это просто сель, грязевой поток, – подал голос Антон, не глядя на сыщиков.

– Так всегда бывает, когда разгоняется ориентировка. Это может случиться по самым разным причинам… Честное слово, иногда понять не можешь, отчего один пропавший заходит людям и его все пиарят, а другой – нет.

– Серафим, надо думать, зашел, – сказал Макар.

Тося кивнула.

– Можно взглянуть на ориентировку?

Девушка вытащила из большой грязноватой сумки, валявшейся у нее под ногами, распечатанный лист с фотографией.

«ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК!» Красный и черный шрифт, не вернулся домой, полное описание внешности, в настоящее время местонахождение не установлено, вышел из дома 23 октября в 14:50, всех, кто обладает информацией о пропавшем, просим сообщить по телефонам…

Фотография была использована другая, не та, которую показывал им Боричев. На этой мальчик выглядел чистым херувимом. Невинность, пострадавшая от людской злобы. Свет небесный, задушенный тьмой. Сергей понимал, чем руководствовались волонтеры, выбрав это фото. Наверняка можно было найти такое, где Серафим больше похож на обычного пацана, но этот снимок с одного взгляда бил прямо в сердце, навылет. Мимо него невозможно было пройти, не задержавшись. «Посмотри на меня», – взывал он. И уже не посмеешь закрыть страницу, переключиться на новости, на котиков, на скроллинг соцсетей.

Но у этого призыва оказалась и другая сторона. На свет фонаря полетели все. Помешанные. Одержимые. Не принявшие вовремя таблетки. Принявшие, но не те… Одиночки, выклянчивающие внимание где придется. Сетевые побирушки, питающиеся крохами чужих эмоций. «Мы видели его! Мы видели вашего ангела!» И греются пять минут в лучах славы…

– Серафим выкинул телефон, – напомнила Тося. – Значит, не хотел, чтобы его нашли. Другого объяснения нет, вы согласны? Правда, для наших поисков телефон был бы почти бесполезен, сотовые компании не дают нам никаких данных. Между прочим, люди гибнут из-за этого! – Тося вскинулась и с таким вызовом посмотрела на Сергея, словно люди гибли персонально из-за него. – Знаете, сколько у нас было случаев, когда человек звонит из леса, умоляет его спасти, кричит, что он заблудился, а мы беспомощны, потому что понятия не имеем, откуда поступает звонок, и узнать никак нельзя? Дикость ужасная! Наш начальник говорит так: право на жизнь проигрывает праву на тайну связи. Он даже в интервью это каждый раз повторяет.

Стало ясно, что все интервью своего начальника Тося выучила наизусть.

– Вот поэтому у меня все в семье поставили на свои телефоны приложение для отслеживания геопозиции, – известил Антон. Он по-прежнему разговаривал с ними, демонстративно уткнувшись в экран. – Бабушка, мама, отец, сестра, даже муж ее согласился поставить. И сыну сестры тоже прицепили незаметно, хотя он начал возбухать. Подросток, в башке-то пусто.

– Это незаконно, – заметил Сергей.

– Это может спасти ему жизнь, – огрызнулся Антон.

– У нас был мужчина один, пожилой уже, – торопливо вмешалась Тося, – он на плече вытатуировал телефон своей дочери. Говорил, что в нашей стране все могут украсть, обчистят – глазом не моргнут, стырят все, вплоть до трусов, хоть ты в сознании, хоть без… Но вот кожу, говорил, у нас снимать не научились.

– И что, пригодилась ему татуировка? – спросил Макар.

– Мы по ней его и нашли. Он в больницу попал. Имени не помнил. Дочери не из приемного покоя позвонили, а сосед его по палате увидел. Это было несколько лет назад, тогда еще не существовало базы неизвестных пациентов. А теперь есть.

– Благодаря нам! – с какой-то тяжелой ненавистью процедил Антон.

– Благодаря нам! – радостным эхом откликнулась Тося.

Из соседних комнат доносились голоса и смех. Бабкин взглянул на часы и на мгновение позавидовал беззаботности людей, имеющих возможность посреди буднего дня, позабыв обо всем, резаться в маджонг.

Впрочем, он не знал, что такое маджонг. Просто слово выскочило в памяти. Наверняка они резались во что-то другое.

Да и не желал бы он себе такой жизни. Сидеть на неудобном стуле и пытаться понять, где искать бывшего детдомовца, – вот чего он хотел, и от неожиданной мысли, что он вообще-то занимается ровно тем, к чему лежит его душа, на сердце у Бабкина потеплело.

– Расскажите про поиски Серафима, – попросил Макар.

Девушка сосредоточилась, будто перед ответом на экзамене. Бабкин вытащил рабочий блокнот и приготовился записывать.

– Так, ну, во-первых: мы обзвонили все контакты мальчика, затем – больницы, бюро регистрации несчастных случаев… Во-вторых, проверяем все свидетельства. Очень много людей утверждают, что видели Серафима, каждого нужно выслушать, расспросить, понять, относиться ли серьезно к их словам. Пока, как я сказала, сплошь пустышки. Просто сумасшедшие или тролли. Дальше: прочесываем местность. Про группы я уже вам рассказала. Расклеили ориентировки по всему району, и два человека проверяют, чтобы их не срывали. Максимальная заклейка: столбы, подъезды, входы в магазин или в аптеку. Срывают постоянно в этот раз. Ну, это потому что Серафим выглядит так… как выглядит, – сбивчиво закончила она.

«Да понятно, что извращенцев хватает», – мысленно согласился Сергей.

– Потом, когда поиск заканчивается, мы все это снимаем. А, еще столбы возле пешеходных переходов обязательно должны быть обклеены, там проходимость высокая. Мы с Антоном на телефонах, принимаем все звонки вместо родных.

Словно в ответ на ее слова, зазвонил телефон, и Тося торопливо потянулась к трубке:

– Да, здравствуйте! Слушаю вас. Да, по поводу мальчика… Говорите громче, вас плохо слышно… Что? Собака? Еще раз повторите, пожалуйста!

Пока она говорила, пальцы ее быстро бегали по клавиатуре.

– Нет, это не к нам, мы этим не занимаемся…

Тося отложила телефон и повернулась к детективам.

– Женщина хочет, чтобы мы нашли ее собаку. Говорит, ее кокер-спаниель пропал утром, а раз мы ищем детей, можем и собаку поискать. Сейчас она снова позвонит, вот увидите.

Телефон задребезжал на столе, не успели последние слова повиснуть в воздухе. Бабкин недоверчиво поднял брови. Тося отбила звонок и внесла номер в черный список.

– А еще бывает, нам звонят и объясняют, что человека разыскивать не надо, – доверчиво сказала Тося. – Если это какая-нибудь старушка, которая шестой раз за грибами идет и теряется. А как же не надо? Полиция этого делать не будет, у них и преступлениями-то заниматься некому. Родные, что ли? Так они не умеют. Этому учиться надо – в лесу человека искать.

Илюшин внимательно слушал ее, изредка поглядывая на Боричева. Тот сидел неподвижно. Лицо уткнул в сомкнутые ладони – то ли спит, то ли думает о своем. Видимого интереса к разговору он не проявлял и даже непонятно было, слушает ли.

Макар посмотрел на Сергея, привлекая его внимание, и показал взглядом на Боричева.

Бабкин старательно помялся и позвал:

– Ян Борисович, я извиняюсь, а где здесь можно еды раздобыть? Желательно горячей. Пицца бы подошла…

Мимо пиццерии они проезжали по дороге.

– Да, перекусить не помешало бы, – подключился Макар.

– Собственно, за углом как раз есть одна точка… – Боричев достал телефон. – Я сразу предлагал: давайте закажу.

Илюшин махнул рукой:

– Остынет, пока будут везти. Сережа, может, сначала здесь закончим, а потом заглянем туда? Ты же полтора часа переживешь без быстрых углеводов, правда?

Голос его прозвучал откровенно насмешливо. Бабкин пробормотал, что переживет, конечно, сник, закрыл и снова открыл блокнот.

– Да боже мой, было бы о чем говорить, – досадливо бросил Боричев.

Накинул куртку и вышел.

Сыщики переглянулись. «Пока дойдет, пока испекут…» – «Ага, минут двадцать у нас точно есть».

Макар подался вперед.

– Тося, вы занимаетесь этим делом с первого дня, правильно я понимаю? У вас есть какие-то догадки, где может быть Серафим? И как у вас налажено взаимодействие со следствием? Не перегружаю я вас своими вопросами?

Сергей про себя хмыкнул. Забота, участие и точно выверенная порция беспокойства. Кто бы не купился?

Девчонка, естественно, купилась. Захлопала ресницами, зачирикала, что все в порядке, а на Антона, который загундосил что-то скептическое, так даже и шикнула. Ну еще бы! Если с одной стороны у тебя какой-то рыбак в заусенцах, а с другой – частный детектив с серыми глазами и обаятельной улыбкой, что сердечко-то подскажет?

– Со следователем наш руководитель разговаривал один раз, в самом начале. Не очень-то налажено у нас взаимодействие. – Тося вздохнула, и Бабкин посочувствовал мысленно: ты попробуй наладь с таким, как Давыдов. – А что касается Серафима… Ян Борисович уверен, что с ним что-то случилось. Что он попал в беду. Я понимаю, сам по себе побег – это уже нехорошая история, от благополучной жизни не бегут из дома… Но он же телефон выбросил. И никого рядом с ним не было в этот момент. Значит, это его решение, и он понимал, что будет делать дальше. Я думаю, он встретил кого-то из своей прошлой жизни. Может, в школьном дворе или на тренировке… Или вообще в трамвае! Мы не знаем, с кем он дружил в детдоме. Серафим ни с кем этим не делился.

Вот поэтому они и сплавили Боричева. При нем она не была бы так откровенна.

– Они ему просто надоели, – вдруг сказал Антон. Сыщики обернулись к нему. – Усыновители. Сафроновы. Они даже нам надоели, а ему тем более.

– Антон!

– Чего?

– Так говорить неэтично, – отрезала Тося.

– Они же все равно сами все увидят. – Теперь под «они» парень имел в виду Илюшина с Бабкиным. – Тем более Чаянов уже выкидывал фокусы. Раньше, в предыдущей семье, – добавил он.

– Антон!

«Оп-па, – вскинулся Сергей и уловил едва заметное движение Макара. – А Боричев-то об этом и словом не обмолвился».

– Ну, я бы не стал называть это фокусами… – с вежливым равнодушием сказал Илюшин.

Как и Бабкин, он понятия не имел, о чем говорит Антон. Но девушка молчала, и вся их надежда была на этого парня. Значит, нужно аккуратно вытащить из него информацию. И побыстрее, пока не вернулся Боричев.

– А как бы вы стали это называть? – поинтересовался Антон.

– Подобные эксцессы, я слышал, часто случаются у детей, оставшихся без родителей, – с тем же плохо скрытым равнодушием сказал Макар.

– Это вообще вариант нормы, – усугубил Сергей.

Каждый старательно заколачивал свой гвоздь. Ни Бабкин, ни Макар Антону не нравились. И это было хорошо. Нет ничего лучше, чем не расположенный к тебе свидетель. Он будет самоутверждаться, насмешничать, вышучивать тебя – и рано или поздно скажет больше, чем собирался.

Волонтеры не имели права откровенничать с детективами. Илюшина с Бабкиным привели не родители мальчика, а посторонний, по сути, человек, и то, что он покупал для волонтеров горячую еду и привозил новые рации взамен сломавшихся, ничего не меняло.

Люди очень любят говорить. Преимущественно – о себе. Сергей не раз с изумлением наблюдал, как убийцы и насильники выбалтывают о себе такое, что стоило бы держать за семью замками. А перед ними сидел самый обычный парень, разве что уязвленный абсолютно всем. В этом заключалась опасность. Он мог замкнуться в высокомерном молчании. Или же начать доказывать свое превосходство.

«Давай, малыш, покажи свою осведомленность».

– Вы такое считаете вариантом нормы? – Антон поджал губы, как бы говоря: в этом случае с вами и дела иметь не стоит.

– Ну, убегал пацан… У них через одного подобные взбрыки.

Бабкин бросил реплику наугад. Он понятия не имел, что выкидывал Серафим в первой приемной семье. То, что Боричев об этом не сообщил, было нехорошим признаком.

– Ах, убегал! – Антон уже не скрывал насмешки. – Ну если для вас залить все собственной кровью и спрятаться означает «убегал», то я даже и не знаю…

– Антон! – Тося закусила губу и вскочила.

– Да это шутка была! – Бабкин подался вперед – не слишком сильно, чтобы рыбак не бросил лунку и не сдристнул. – Серафиму сколько было-то! Девять, что ли?

Эти слова были призваны успокоить Тосю. «Мы и без него все знаем, ни о чем не тревожься, не вмешивайся».

Она села, переводя растерянный взгляд с Антона на Сергея.

– Чаянов прекрасно соображал, что делает! – отрезал Антон. – Три дня на чердаке у соседей отсиживался! Это он уже с размахом подошел, после первой-то попытки. Я сразу сказал: надо как следует обыскать квартиру Сафроновых. Он, поди, где-нибудь как кошка спрятался и сидит в шкафу.

«Два побега. Та-а-а-ак».

– После первой попытки? – Илюшин недоуменно уставился на Бабкина.

Сергей ответил ему таким же озадаченным взглядом.

Антон удовлетворенно хохотнул:

– Это вы так дела расследуете? Не знаете ничего о ребенке, которого ищете? Поправьте меня, если я ошибаюсь, – в голосе его зазвучало невыносимое самодовольство, – но, по-моему, это называется профнепригодность.

У Тоси зазвонил телефон, и она с явным облегчением выскочила из комнаты.

– Ты тоже с этими знаниями не родился, – запальчиво огрызнулся Сергей. – Подумаешь, пацан в бега подался… И что с того?

– Он не просто в бега подался! Он в первый раз обворовал людей, которые вытащили его из детдома, а во второй раз выставил их убийцами! Если сейчас он реально всего лишь сбежал, я очень сильно удивлюсь!

Распахнулась дверь, и вошел Боричев с коробками в руках. Из-за его плеча опасливо выглядывала Тося.

– Ян Борисович, на минуту можно вас… – Макар встал и вышел.

Сергей направился вслед. На лице Антона торжество сменилось замешательством. Похоже, он начал осознавать, что наговорил лишнего. Как только за ними закрылась дверь, изнутри донесся пронзительный голос Тоси. Бабкин и не представлял, что она может так верещать.

Илюшин отыскал тихий угол с узким окном на улицу и сел на подоконник.

– Почему вы не рассказали о том, что Серафим уже сбегал? – спросил он без предисловий.

– Черт! – Боричев потер лоб.

– Вы дали понять, что проступков серьезнее, чем написать в чужие ботинки, за мальчиком не водилось. – Илюшин говорил холодно, и Бабкин понял, что они в шаге от того, чтобы расторгнуть контракт. – Я предупреждал: нам нужна вся информация. Вы утаили важное.

– Я не утаил! Я не хотел выкладывать сразу!

Боричев протиснулся мимо Макара к окну, открыл створку и задымил электронной сигаретой.

– До вас уже двое отказались, – раздраженно сказал он. – Факты складываются в стройный образ. Социопат, мерзавец. Гнида каких поискать. Вернее, как раз таки искать не следует, свалил – и пес с ним, пусть подохнет где-нибудь на теплотрассе, туда ему и дорога. Поэтому я не хочу вываливать факты. Все лживое, все искажает картину. Истинны только непосредственные впечатления. А вы мальчика не знаете, все будут талдычить вам свое, то, что им выгодно и выставляет их в приглядном свете.

– И какова же эта картина? – спросил Макар.

Боричев выпустил облако дыма.

– В той семье им никто не занимался, его лишь таскали на многочасовые службы в какой-то молельный дом. Усыновители были сдвинутые, понабирали детей, словно курей на рынке. Серафим был у них восьмым. Богобоязненные, мать их. А ребенок без присмотра и живет как в казарме. Ходят строем, исповедуются всем кагалом, утренняя молитва перед завтраком обязательна, а кормят при этом хуже, чем свиней. Свиньи, кстати, у них тоже были.

Макар едва заметно вздрогнул. Сергей взглянул на него, но Илюшин продолжал смотреть на Боричева и на молчаливый вопрос не отозвался.

– Фамилия у них смешная, говорящая: Вертеповы. Можете проверить. Там до сих пор ничего не изменилось: толпа детей в обносках, попрошайничают возле «Перекрестка», опека и в ус не дует. Первый раз Серафим просто сбежал через месяц после усыновления, сутки отсиживался у какого-то соседского алкаша.

– Обокрав их предварительно, да? – заметил Макар.

– Серафим считал, что он эти деньги заработал тяжелым домашним трудом.

– Да мало ли что он считал! – в сердцах бросил Бабкин. – Вы что, покрываете его, что ли? Вы-то взрослый человек, вам это зачем?

Боричев нервно мотнул головой.

– Я – единственный взрослый человек, который на его стороне, – отчеканил он. – И буду на ней оставаться. Именно потому, что я единственный.

– Удобная позиция, – усмехнулся Макар. – Греющая душу и самолюбие. Своих детей у вас ведь нет?

– Тем не менее я всегда без труда находил с ними общий язык.

– А что за спектакль он устроил со своими кровавыми следами?

Боричев с каким-то неестественным спокойствием хрустнул пальцами на левой руке.

– Эти прекрасные люди были еще и помешаны на здоровом образе жизни. Именно помешаны, это не метафора. Обливания ледяной водой. По утрам – прогулки босиком по снегу. Серафим отчаянно саботировал их образ жизни. От обливаний орал как резаный, а на снег просто отказывался выходить, старшие дети его вытаскивали, под руки и под ноги. Утренняя зарядка, приседания, отжимания… Одинаково истово молились и приседали. Серафима они начали бить очень скоро и быстро дошли до полного озверения. Четыре шрама у него на спине – это от них на память.

– Этому есть подтверждения? – спросил Макар. – Или мы считаем, что дети – маленькие ангелы, которые никогда не врут?

На провокацию Боричев не повелся.

– Пока все спали, Серафим распорол себе руку, перемазал полы и ножки стола в крови, забрался к соседям и три дня отсиживался у них на чердаке. Когда его нашли, он обо всем рассказал. Серафима отправили сначала в приют, а когда усыновление через суд отменили – обратно в детский дом. На Вертеповых завели уголовное дело, но некоторое время спустя оно волшебным образом рассосалось. Закрыто за отсутствием состава преступления. Оказалось, что и шрамы старые, и била Серафима его полоумная бабка.

– И вы, конечно, верите мальчику, а не приемным родителям, – сказал Макар.

– Да. Я верю мальчику.

Из ближайшей комнаты донесся взрыв смеха. «Хорошие дети, – пришло Бабкину в голову. – Как те тараканы с мелками: сидят, рисуют». Ему подумалось, эти юные люди воспринимают как должное то, что он считает роскошью. Нет необходимости в поте лица зарабатывать себе на хлеб. Гробить здоровье. Помогать нищим родителям. Быстро же изменился мир…

Печально только, что это слегка его раздражает.

– Ну хорошо, а что с вашей сестрой не так? Новая семья, и снова побег. Она у вас садистка? Сектантка? Сережа, что у нас там еще на «эс»?

– Антисемиты, – вспомнил Бабкин.

– Это на А.

– Тогда семиты.

– Зубоскалить не обязательно, – сказал Боричев. – Я вам и без этого расскажу, что не так с моей сестрой.

Сергей отдал ему должное: Ян держался стойко, несмотря на уколы Илюшина.

– Алина усыновила мальчика одиннадцати лет. Понимаете? Маленького мальчика. Они с Костей и в самом деле полагали, что он еще совсем малыш. Видите ли, она слишком сильно хотела сына. Серафим чисто внешне совпал с ее представлением о ребенке… Он действительно похож на маленького херувима. Чего моя сестра не способна понять – что за ликом нежного ангела скрывается много переживший человек. Видевший такое, что ей и вообразить сложно. Она – дитя благополучия и праздности. А тут – Серафим… Кстати, первое, что Алина захотела сделать – сменить ему имя. При усыновлении, оказывается, это можно, представляете? Такое, по ее словам, дурацкое имя она и в кошмаре представить не могла. Решила, что Серафим станет Игорем, Игорьком. Пацан закатил ей такой скандал, что все мысли о тихом милом мальчике, горячо благодарном новым маме и папе, начали осыпаться, как мокрая штукатурка. Алина с Костей отступили – они никогда не встречались ни с чем подобным. Их воображаемая картинка трещала по швам. Она не оставила попыток вогнать парня в вымечтанный образ, но хоть про Игорька больше не заикалась. В конце концов виноватым за крушение своих иллюзий Алина сделала мальчика. Я понятно объясняю?

– Нет, – сказал Сергей.

– Относительно, – одновременно с ним сказал Илюшин.

Боричев вздохнул.

– Серафим сопротивлялся изо всех сил. Его пичкали музеями, а ему нужен был спорт. Жесткий и справедливый тренер – вот кого надо было искать! Но когда я заикнулся про бокс, Алина меня чуть живьем не съела. «Будут все время бить по голове – станет дураком!» Лучше дураком, чем мерзавцем. А они растили из него мерзавца, сами того не понимая. Его ставили в ситуацию, когда он вынужден был постоянно врать и выкручиваться. Человек привыкает так действовать. А ведь сами они, и Алина, и Костя – приличные и действительно порядочные люди.

– А вы? – неожиданно спросил Макар. – Что вас связывает с Серафимом?

Боричев всерьез задумался. Наконец он поднял на Илюшина потемневший взгляд.

– Это прозвучит странно, понимаю. Но мы с ним стали друзьями. Да, он воровал, он постоянно всех обманывал, но я всегда знал, что это пройдет, нужно только время. Алина с мужем быстро устали от несовпадения мечты и реальности. Два года – и все, закончилось их терпение. Я бы взял Серафима к себе, но одинокому мужчине, как вы понимаете, ребенка никто не отдаст. Когда я в очередной раз критиковал Алинины методы воспитания, мы напрочь рассорились. Случился некрасивый скандал. Теперь она от меня ни денег не берет, ни советов не принимает.

Боричев помахал рукой, разгоняя остатки дыма, и закрыл окно.

– Пиццу вы зря не съели сразу. Полежавшая она уже не та.

Глава 2

Мальчики

Темнота была вязкая, с запахом гудрона. Саня Симонцев выкарабкивался из нее, как из смирительной рубашки: отчаянно и без всякого проку. А затем сдался – и сразу откуда-то пришел свет.

– Прочухался вроде, – сказали невдалеке.

– Э, дружище! – позвал мальчишеский голос. – Просыпайся! Рота, подъем!

– Илюха, да оставь ты его, чо…

– Нет, он долго уже спит, нехорошо это. На вот, дай ему.

Сане смочили лицо. Он разлепил веки и понял, что гудрон ему почудился. Вокруг пахло, но чем-то странным: запах был тяжелый, сырой, как от грибов, забытых под дождем на крыльце. Дождь… Он вспомнил, что начинался дождь. Вот почему он сел в ту машину. Нет, даже не сел, только подошел ближе, когда водитель, веселый бородач, замахал ему, одновременно опуская стекло.

Подошел и наклонился к бородачу.

Но и только! Лишь подался к водителю, но его куснула оса, мир вокруг с готовностью покачнулся и уехал из-под ног. Его приняли чьи-то заботливые руки. Потом тряска, такая сильная, что ему грезились лошади: бесконечная карусель, на которую он, маленький, упрашивал маму купить билет, а когда наконец оказался на вожделенном черном скакуне, его мгновенно укачало. Это было несправедливо.

Такое же ощущение овладело им и сейчас, еще до того, как он открыл глаза. Случилось что-то очень несправедливое.

Саня сел, чувствуя, как все плывет.

– На, глотни! – гнусаво сказали рядом.

Он отпил из бутылки, ополоснул лицо и огляделся. Мир наконец-то остановил свое тошнотворно-плавное движение, и Симонцев недоуменно замигал.

Сначала он подумал про казарму. Вокруг него всегда много говорили про армию – не родители, естественно, а мальчишки, причем всех возрастов. У кого-то старший брат служил, кто-то подслушал взрослые разговоры… Тринадцатилетнему Сане армия представлялась местом жутковатым, но волнующим. Миром взрослых мужчин и странных порядков. Но в первую очередь он воображал ее серой, цементно-серой.

Именно такой и была комната, где он оказался. Пористые, как оладьи, стены в разводах и трещинах. Такой же потолок. Утопленные в нишах длинные лампы дневного света. Напротив – дверь с глазком. В проеме справа болталась неожиданно веселенькая, голубая в белую ромашку занавеска. На полу внахлест брошены два пестрых ковра: истлевших, грязных, с бахромой, выглядевшей так, словно ее жевали бродячие собаки.

Вдоль трех стен по периметру «казармы» высились двухэтажные койки. Три койки. Шесть мест.

Два из них были заняты.

На нижней кровати справа от Симонцева сидел, широко расставив ноги, крупный парень с бритой шишковатой головой. Саня решил, что ему не меньше шестнадцати. В выражении его лица было что-то бычье. Засаленная футболка, трико, сланцы на босу ногу… На широком предплечье Саня с удивлением рассмотрел татуировку: кабан, оскаливший клыки.

– Напился? – Бритый протянул руку. – Бутылку верни. Чай не твоя.

– Ну, допустим, и не твоя, Геннадий, – насмешливо сказали сверху.