Антон Чехов

Полина Ребенина

Антон Чехов

© Ребенина П., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Введение

«Нянька Варька, девочка лет тринадцати…»

Эти строки из рассказа Чехова «Варька» до сих пор время от времени всплывают в моей памяти… А ведь прошло уже несколько десятилетий с тех пор, как я произносила эти слова со сцены… Было тогда и мне самой лет тринадцать. Училась я хорошо и памятью обладала просто феноменальной. Это заметили учителя и поручили мне выучить этот рассказ Чехова наизусть. Понимали, что для меня особого труда это не составит. А потом на каждом концерте, посвященном какой-либо знаменательной дате, будь то школьный литературный вечер или же мероприятие к годовщине революции, неизменно выставляли на сцену меня. И я с выражением произносила чеховскую «Варьку», 3–4 страницы текста проговаривала наизусть. С трепетом душевным читала я этот рассказ, особенно потрясал его трагический конец, когда бедная, измученная Варька, не осознавая того, что делает, душит орущего ребенка и наконец-то спокойно засыпает. Чтение этого рассказа волновало меня и неизменно вызывало сочувствие и энтузиазм в зрительном зале.

С той поры Чехов – один из моих самых любимых писателей. Поначалу интересовали меня его детские рассказы – «Ванька», «Каштанка». Однако читать его было так легко и увлекательно, что вскоре перечитала я все его произведения, за исключением пьес. А уже в зрелые годы произошел еще один эпизод, обративший мое внимание на русского классика.

В 2001 году, когда я работала врачом в Европе, преподнес мне мой пациент-швед замечательный подарок – билет в стокгольмский театр на пьесу Чехова «Три сестры». Таким образом хотел он выразить свою благодарность за теплое отношение и успешное лечение членов его семьи. Он долго раскланивался и объяснял, что это отнюдь не взятка, а просто признательность. Ведь, как подкуп, его подарок рассматриваться никак не мог: его семья к этому времени переехала в другой район города и лечению в моей поликлинике уже не подлежала.

Я сомневалась, но желание увидеть знаменитую пьесу моего соотечественника перевесило. И вот я отправилась в Стокгольм, где увидела и услышала родную пьесу на шведском языке. И никогда об этом не пожалела, даже на чужом языке впечатление пьеса производила незабываемое. А может быть, я просто стосковалась по Родине и русской литературе. И поэтому этот вечер стал для меня праздником.

А вернувшись в Россию, я вплотную занялась писательством. В том числе литературоведением и написала, и опубликовала книги о жизни и творчестве русских писателей. Вначале это был И. С. Тургенев, затем В. А. Жуковский, ну а вот теперь пришла очередь А. П. Чехова.

Чехов с девятнадцати лет писал небольшие рассказы для сатирических журналов и рамки этих изданий как раз и заставляли его формировать новый подход к написанию заметок и сценок. То есть в принципиально маленький размер нужно было уложить принципиально большой объем. И все это стало своеобразной школой для последующего Чехова. И для последующих поколений писателей. Надо сказать, что короткие, простые и удивительно талантливые рассказы Чехова были настоящим переворотом в литературе. До этого никто даже не пробовал так писать. Ольга Книппер, жена писателя, расстраивалась тем, что у мужа нет «крупных» произведений. На что Чехов отвечал: «Это у меня, Дуся, почерк мелкий…» Так возник знаменитый чеховский стиль, краткость, когда каждая деталь играет роль в тонком и очень сконцентрированном сюжете. Удивительная красота чеховского языка, потрясающий юмор, ирония и глубина суждения – все это делает его рассказы уникальными и не имеющими аналогов в мире.

Сам Чехов не очень высоко ценил свое творчество, он часто говорил, что ведь «есть Толстой и был Достоевский». И что он в сравнении с этими гениями? Действительно, что было делать молодому писателю после таких титанов мысли? Ведь казалось, эти гиганты написали уже все, что только можно, научили людей жизни и художественно осмыслили душу. Но тут появляется Чехов! И в разговоре с Иваном Буниным Чехов утверждал, что через семь лет его уже никто не будет читать. Однако сам Лев Толстой после смерти Антона Павловича сказал: «Чехов создал новые, совершенно новые, по-моему, для всего мира формы письма, подобных которым я не встречал нигде…» Именно Льву Николаевичу принадлежит высказывание: «Чехов – это Пушкин в прозе».

Начиная с двадцатых годов Чехов мало-помалу приобрел и за рубежом – на пяти континентах – такую же славу великого классика. Хотя в каждой стране его имя пишется по-разному – то Cehov, то Tschechov, то Tchehoff, то Chekov, то Chekhoff, – всюду, и в Мельбурне, и в Сантьяго, и в Стокгольме, и в Кейптауне, и в Париже, и в Лондоне, это имя окружено ореолом величия. Однако на Западе Чехова как несравненного творца юмористических рассказов практически не знают. Он известен как гениальный драматург, равный по величине Шекспиру. Бернард Шоу писал: «В плеяде великих европейских драматургов… имя Чехова сияет как звезда первой величины». Для театральной культуры США Чехов – вершина. Чехова играют все, везде, на нем учатся. Есть уже даже американские пьесы, написанные о Чехове. Почему же он стал такой иконой для искусства XX века? Практически все спектакли по пьесам Антона Павловича на первых представлениях имели провал. Спектакли по его произведения поражали не вмиг, завоевывали сердца постепенно и навсегда, становясь мировыми шедеврами.

Когда о Чехове узнали на Западе, то и там все начали писать иначе. Именно с нашего Чехова началась и новая эпоха для драмы, новая эпоха для литературы, для прозы, для рассказа. Несомненно, что успех театральной школы Станиславского и Немировича-Данченко и их метода также способствовали популярности Чехова.

Доказывать современным читателям величие Чехова – значит ломиться в открытую дверь. Начисто забылось назойливое брюзжание Михайловского, злое улюлюканье Протопопова, Арсения Введенского, Евгения Соловьева, Петра Перцова, Николая Русанова и многих других современников, преследовавших Чехова до самой могилы. Скудоумные домыслы Теодоровичей, Лялевичей рассеялись дымом, словно их никогда не бывало.

Современный читатель даже не подозревает о том, что Чехову приходилось работать в таком окружении врагов. Теперь на читателя широким потоком хлынули восторженные книги о Чехове – диссертации, монографии, очерки, мемуары, исследования, свидетельствующие, что великий художник наконец-то оценен по заслугам. Не только изучено все его творчество в целом, не только созданы монографии, любовно и вдумчиво прослеживающие изо дня в день всю жизнь его от колыбели до гроба, но создана целая библиотека исследований о его связях с теми или иными идеями, с теми или иными людьми, с теми или иными местами и т. д. «Чехов и Горький», «Чехов на Сахалине», «Чехов и Таганрог», «Чехов и Москва», «Ялта в жизни и творчестве Чехова», «Чехов и Короленко», «Чехов и Плещеев», «Чехов и Бунин», «Чехов и Мейерхольд», «Чехов и Куприн», «Чехов и Чайковский», «Чехов и музыка», «Чехов и наука», «Чехов и религия», «Чехов и дети», «Чехов и женщины» и т. д. и т. п. Неутолим и горяч интерес к каждому моменту жизни Чехова, к каждой местности, которую он посещал, к каждому большому человеку, с которым привелось ему сталкиваться.

И все-таки я отважилась написать книгу о Чехове, может быть, мне хотелось выразить свое собственное отношение к творчеству и к событиям жизни великого русского писателя. Начиная писать книгу о жизни А. П. Чехова, я, как и полагается, прежде всего стала знакомиться с литературой, посвященной ему. Монографий о его жизни и творчестве немало. Прежде всего, это воспоминания членов большой семьи Чеховых – братьев Александра, Ивана, Михаила и сестры Марии. Затем замечательные жизнеописания писателей-эмигрантов Ивана Бунина и Бориса Зайцева. Оба – большие русские писатели, которые лично знали Чехова. А Иван Бунин в последние годы жизни писателя стал не только другом, но почти что членом его семьи и подолгу жил с Антоном Павловичем в Ялте. Ну и, конечно, воспоминания современников – Гиляровского, Короленко, Горького и др. Познакомилась и с переводом монографии о Чехове Анри Труайя – «самого русского из французских литераторов».

Никак нельзя было обойти вниманием замечательную книгу Корнея Чуковского «О Чехове», изданную в 1967 году. Это была последняя прижизненная книга Чуковского. Этот писатель, родившийся в 1892 году, был современником Чехова, но благодаря долгой жизни оказался и нашим современником. В течение всей своей жизни Чуковский писал и думал о жизненной судьбе и загадочном таланте Чехова, убежденно считая его самым «скрытным» и самым непрочитанным русским писателем. Его книга произвела сильное удивление в читающем сообществе. В такой интонации ни биографий, ни исследований о Чехове раньше не писали.

«…Трудно нынче даже и представить себе, что такое был Чехов для нашего поколения, для подростков 90 годов, – говорил Чуковский в своем последнем радиовыступлении. – Чеховские книги казались единственной правдой обо всем, что творилось вокруг. Читаешь чеховский рассказ или повесть, а потом глянешь в окошко и видишь как бы продолжение того, что читал. Я тогда не знал ничего об его жизни, даже не догадывался, сколько было в ней героизма, но во всех его книгах, в самом языке его книг, феноменально богатом, разнообразном, пластическом, я чуял бьющую через край могучую энергию творчества».

Рассказывая об эволюции Чехова, о его сложном художественном мире, о языке и поэтической живописи, Чуковский горел желанием сказать о Чехове то, чего до него никогда еще не говорилось. И ему это удалось. Когда в 1954 году писатель и эмигрант Борис Зайцев выпустил в Париже свою литературную биографию Чехова, то он сумел переправить свой труд в Советский Союз, а именно Корнею Чуковскому, которого знал с начала 1900 годов. В ответ он получил письмо, где его книга была с восхищением названа… осиянной.

Изредка попадаются биографии и иного рода, выискивающие в облике писателя негативные стороны, смакующие, так сказать, «клубничку». Это касается практически всех известных личностей, слетаются вокруг журналисты, как навозные мухи, и выискивают скабрезные детали, надеясь выстроить на этом свою личную популярность. Но мы их здесь упоминать не будем…

Вот с такими мыслями и чувствами отправилась я в дальнее плавание – погружение в жизнь великого русского писателя. Все даты в книге приведены по старому юлианскому календарю, который применялся в России до 1918 года. Результаты этих изысканий предлагаю я вниманию моих читателей.

1. Таганрог

Чехов родился 17 января 1860 года в городе Таганроге. Город этот старинный, он был основан еще Петром I в 1698 году. В то время русский царь был одержим идеей найти для России выход в море и отвоевал это побережье у Турции с целью основать здесь военно-морскую базу. Сразу же на берегу Азовского моря началось строительство, и вскоре здесь появилась Троицкая крепость. Строился город Таганрог «большой кровью», непосильным каторжным трудом согнанных сюда крестьян. Работники не выдерживали и многие бежали на Дон или даже за границу, в Турцию. Хотя для православного человека жизнь в мусульманской Турции, среди неверных, считалась позором.

Тогда хитроумный Петр решил привязать работников к этому месту семейной жизнью. Был издан приказ для Москвы – выделить каждую десятую девицу и собрать ей всем миром приданое. Несколько сотен невест было отправлено на берег Азовского моря, и таким образом работники были закреплены здесь женами и детьми. Однако Турция смогла отвоевать эти территории обратно и, по Прутскому договору, принудила Россию разрушить все построенные укрепления.

Окончательно же вошла эта территория в состав Российской империи во времена Екатерины II и стала частью Екатеринославской губернии. В это время Россия уже прорубила окно в Европу через Санкт-Петербург. Таганрог, стоявший на берегу мелководного Азовского моря, потерял свое значение как военная база и остался лишь красивым торговым городом на берегу теплого моря.

В 1825 году в Таганроге скоропостижно скончался император Александр I, известный как Благословенный. Смерть эта была неожиданной, мистической, многие в нее не поверили. Говорили, что Александр инсценировал свою смерть и в гроб был положен умерший солдат, внешне похожий на императора. Настоящий же Александр, много лет мучимый угрызениями совести за участие в заговоре против своего отца Павла I, зверски убитого заговорщиками, постригся в монахи. Стал зваться Федором Кузьмичом и ушел в Сибирь.

Подобное превращение позднее пережила и его супруга императрица Елизавета Алексеевна. После смерти мужа она еще на полгода осталась в Таганроге. Так же как муж неожиданно и скоропостижно скончалась в 1826 году. Согласно популярной версии, она тоже не умерла, а вслед за мужем решила отказаться от мирской жизни, став затворницей Верой Молчальницей в Сырковом девичьем монастыре Новгородской губернии. Она хранила 23 года обет молчания и, не нарушив его, скончалась в 1861 году.

При основании Таганрог имел четкую регулярную планировку, похожую на ту, которую впоследствии Петр I использовал при строительстве Санкт-Петербурга. К 60-м годам XIX века, в связи с быстрым выдвижением Одессы, а затем и Ростова-на-Дону, Таганрог утратил свою былую торговую славу, но в то же время еще не превратился в крупный промышленный город, каким он стал к концу XIX века. Он постепенно стал приходить в упадок: железную дорогу проложили мимо, корабли приплывали в порт все реже. Город превращался в захолустье.

Всю промышленность Таганрога в 60-х годах XIX века составляли полукустарные макаронные и табачные фабрики да несколько маленьких заводов – кирпичный, канатный, свечной, кожевенный. Их роль в жизни города была так незначительна, что в отчете Таганрогского градоначальства за 1860 год работа на них вообще не была упомянута среди главных в разделе «занятие населения».

Летом 1855 года происходили варварские бомбардировки Таганрога соединенным англо-французским флотом, от которых и к началу 60-х годов город еще полностью не оправился. На окраине города то здесь, то там попадались дома, изрешеченные штуцерными пулями и ядрами, остатки зданий, зияющие пустыми глазницами, и развалины амбаров. Однако в центре города появилось немало величественных каменных зданий, были построены театр, библиотека, даже итальянская опера. Украшали город огромный городской сад и бескрайняя лазурь Азовского моря.

В год рождения Чехова, в 1860-м, в Таганроге было около 21 тысячи жителей. «Главная промышленность градоначальства», – писалось в вышеупомянутом отчёте, – по-прежнему состояла «в заграничной торговле, в работах при порте по погрузке и выгрузке товаров и в рыбной ловле».

Состоятельные горожане, помимо торговли, жили процентами с капиталов, крупными спекуляциями, доходами от сдачи в аренду домов и земли. Не гнушались они и контрабандной торговлей, в которой зачастую деятельное участие принимали сами городские власти.

Вид Таганрога. Начало XX в.

Громкую известность в городе и за его пределами снискали торговцы и мануфактуристы Вальяпо, Скараманга, Герасимов и им подобные, все, по свидетельству брата писателя Александра Чехова, «…малограмотные и далеко не чистые на руку… Наличность миллионов в кармане, крупная торговля с Европою и мелкие сделки с совестью шли у этих господ рука об руку и друг другу не мешали». Нажив многомиллионные состояния, эти «деятели города» расходовали их на устройство грандиозных пирушек и картежные игры. Бешеные средства тратились на содержание в городе итальянской оперы, на приобретение в Италии мраморных надгробных плит, на покупку щегольских заграничных экипажей, породистых лошадей, роскошных дамских туалетов. Это считалось шиком и проявлением европейской культуры.

В 1879 году, ко времени окончания Чеховым гимназии, город вырос – число его жителей увеличилось до 37 тысяч, вместо керосинового было введено уже газовое освещение. В 1869 году Таганрог был соединен железной дорогой с Харьковом и Ростовом. В 1876 году в городе открылась маленькая публичная библиотека, но жизнь осталась такой же нудной, неинтересной, «бескрылой».

Что дал Таганрог молодому Чехову? Наряду с негативным восприятием «серости и растительности» местной жизни, накопилось у будущего писателя множество разнообразных наблюдений и впечатлений; здесь увидел он колоритные фигуры чиновников, купцов, мещан и других обывателей, описанных им позднее в своих произведениях.

В то же время в Таганроге Чехов пристрастился к чтению книг, полюбил театр и драматургию. Здесь же, в окрестностях Таганрога, Антон Павлович рассмотрел неповторимую красоту русской степи, непревзойденным певцом которой он стал впоследствии. В родном городе Чехов узнал людей, светлое воспоминание о которых сохранилось у него на всю жизнь.

Вот отрывки из писем Чехова к своим родственникам и друзьям, в которых он описывает Таганрог и его жителей, в особенности барышень того времени: «Напиваюсь чаю и иду с Егором на Большую улицу. Вечереет. Улица прилична, мостовые лучше московских. Пахнет Европой. Налево гуляют аристократы, направо – демократы. Барышень чертова пропасть: белобрысые, черноморденькие, гречанки, русские, польки… Мода: платья оливкового цвета и кофточки. Не только аристократия (т. е. паршивые греки), но даже вся Новостроенка носит этот оливковый цвет. Турнюры не велики. Только одни гречанки решаются носить большие турнюры, а у остальных не хватает на это смелости».

«Был в саду. Играла музыка. Сад великолепный. Пахнет дамами, а не самоварным дымом, как в Сокольниках. Круг битком набит».

«Как ни скучна и ни томительна таганрогская жизнь, но она заметно втягивает; привыкнуть к ней нетрудно. За все время пребывания в Таганроге я мог отдать справедливость только следующим предметам: замечательно вкусным базарным бубликам, сантуринскому, зернистой икре, прекрасным извозчикам и неподдельному радушию дяди. Остальное все плохо и незавидно. Барышни здесь, правда, недурны, но к ним нужно привыкнуть. Они резки в движениях, легкомысленны в отношениях к мужчинам, бегают от родителей с актерами, громко хохочут, влюбчивы, собак зовут свистом, пьют вино и проч.».

«Совсем Азия! Такая кругом Азия, что я просто глазам не верю. 60 000 жителей занимаются только тем, что едят, пьют, плодятся, а других интересов – никаких… Куда ни явишься, всюду куличи, яйца, сантуринское, грудные ребята, но нигде ни газет, ни книг… Местоположение города прекрасное во всех отношениях, климат великолепный, плодов земных тьма, но жители инертны до чертиков… Все музыкальны, одарены фантазией и остроумием, нервны, чувствительны, но все это пропадает даром… Нет ни патриотов, ни дельцов, ни поэтов, ни даже приличных булочников».

Отчий дом А. П. Чехова в Таганроге. Начало XX в.

По-видимому, юному Чехову в Таганроге со временем стало просто тесно и скучно среди местного населения, ему не хватало впечатлений и духовного простора. Все это он нашел в Москве, куда переехал в 1879 году.

В Таганрог Чехов неоднократно приезжал уже будучи известным писателем. Судя по всему, его всегда тянуло на малую родину, впрочем, как и большинство людей. В письмах к своим родственникам и друзьям Чехов писал: «Куда бы я ни поехал – за границу ли, в Крым или на Кавказ, – Таганрога я не миную» или «после Москвы я более всего люблю Таганрог».

2. Егор Михайлович Чехов

Дед будущего писателя, Егор Михайлович Чехов, был поистине замечательным человеком. Он был крепостным крестьянином у помещика Черткова. Того самого Черткова, который оказался дедом известного соратника Льва Толстого и основателя толстовства Владимира Григорьевича Черткова. Проживала семья в селе Ольховатка Воронежской губернии. Бабушкой писателя была Ефросинья Емельяновна Чехова (до замужества Шимка).

Егор Михайлович Чехов был человеком волевым, и он поставил целью освободить себя и свою семью от крепостной зависимости. За тридцать лет тяжкого труда он сумел собрать деньги и в 1841 году выкупил из крепостной зависимости себя с женой и сыновей. Родители же и братья его так и остались в холопах, той же воли к свободе и внутренней целеустремленности у них не было. Удивительно то, что он смог собрать огромную сумму денег безо всякой помощи со стороны. Цена их свободы была три с половиной тысячи рублей.

Тут хочется вспомнить, как выкупался из крепостной зависимости художник Тарас Шевченко примерно в те же годы. Выкуп этого уже известного художника обошелся дорого – аж в 15 тысяч рублей. Такая высокая цена объяснялась тем, что его владелец помещик Энгельгардт готовил Тараса на роль своего придворного живописца и истратил уже много денег на его обучение. Выкупали Шевченко всем великорусским миром, причем самую большую долю внесла императорская семья. Надо сказать, что неблагодарный Тарас позднее очень презрительно отзывался об императорской чете и призывал всю царскую семью утопить в крови. Несмотря на это, через несколько лет петербургская знать снова решила помочь Тарасу и выкупить из неволи его сестер. Деньги собрали, но они до сестер так и не дошли, так как уже вольный Тарас загулял и все их пропил.

Но у деда Чехова был другой характер, он, не в пример Тарасу Шевченко, был не пропойцей и гулякой, а человеком мудрым, серьезным и великим тружеником. И во главу угла ставил свободное будущее своей семьи и детей. Воспоминания Егора Михайловича о своей жизни пересказала его внучка Вера Васильевна, а записала правнучка Руденко Ксения Андреевна. Они читаются как увлекательный роман:

Егор Михайлович Чехов. Рисунок С. М. Чехова. 1956 г.

Ефросинья Емельяновна Чехова. Рисунок С. М. Чехова. 1956 г.

«С малых лет, – рассказывал Егор Мих(айлович), – мне приходилось очень много работать на помещика и при дворе, и в поле, и на пасеке, и в лесу, и на пастбище. Особенно тяжелой, и не лежала у меня к ней душа, была работа при дворе. Надо было в течение дня проделать большое количество всевозможных, никому не заметных работ. Одни посылали на кухню чистить картошку, другие – привести в порядок конюшню, третьи – таскать воду для мытья полов и подмести двор. При малейшем неудовлетворении я часто получал побои и поэтому всей душой рвался к своей любимой работе в поле и на пасеке. Но иногда меня посылали и на пастбище, и на лесозаготовки. Будучи 14 лет, я начал болезненно чувствовать беспросветное положение раба с тяжелым подневольным трудом и унизительными побоями. Болезненное чувство породило во мне страстное желание научиться грамоте, благодаря которой, как мне казалось, я облегчу себе рабское положение. Причиной такого большого желания научиться грамоте послужило следующее обстоятельство. Однажды ранней весною я пришел на пасеку и начал чистку в ульях, не заметив того, как подошел пасечник. Он, видимо, долго, незаметно наблюдал за мной, а потом сказал: „Егорка! Ты наверное любишь это дело, хочешь всегда работать только на пасеке?“ Но я ему ответил: „Я люблю работать и на пасеке, и в поле и буду одинаково хорошо работать и там и там“. В одно пребывание мое на пасеке пасечник мне сказал, что он собирается выписать из Италии пчелиных маток. Позвав меня в домик на пасеке, показал мне несколько журналов по пчеловодству, в которых были сняты матки и красочно изображенные виды пасек. Он мне сказал, что в этих журналах описано все о пчеловодстве и об уходе за пчелами. Я подумал про себя: „Вот он откуда знает так много о пчеловодстве, вот где нужна грамота. Надо во что бы то ни стало ее постичь“.

Прошло некоторое время, и из Италии пришли выписанные пасечником матки. Услыхав об этом, я поспешил на пасеку. На столе в домике лежали три маленькие коробочки, в которых находились матки. Когда пасечник стал открывать одну из них, то находившаяся там матка, совершенно без признаков жизни, вспорхнула и вылетела в открытую дверь. Я в испуге помчался за ней, чтобы ее поймать, но пасечник возвратил меня и, раскрыв шире дверь, сказал: „Матка должна вернуться обратно сама“. Действительно, она вернулась и села в коробочку на прежнее место. Все присутствовавшие здесь были удивлены таким явлением и посчитали это не иначе как за чудеса. Но я и здесь подумал, что вся сила этого заключается в грамотности, которая объясняет и облегчает всякие дела. Опять я говорю себе: „Надо учиться грамоте“.

Вот тут-то мысль научиться грамоте так овладела мною, что я твердо решил добиться своей цели любым путем. Я потерял покой, все думал об этом, не зная, как мне это осуществить. Я даже стал забывать, что я все-таки раб и что это для нас едва допустимо. Проходя через барский двор, я с завистью смотрел на веранду барского дома, где на веранде сидели барыни и читали газеты и журналы. Поделиться с кем-либо о своем решении учиться грамоте я не решался. Но однажды я не вытерпел и проговорился об этом своему отцу. Отец в отчаянии сказал: „Егор! Брось об этом помышлять, засекут тебя, знай, засекут“. Я подумал и ответил ему: „Нас секут за всякие провинности и часто без всякого повода, и мы все терпим, за это я тоже потерплю“.