В тени эмира. Шрамы на песке 2

Она неторопливо спускалась по ступеням, ведущим в парк, борясь в душе с легким волнением. Неизвестность немного пугала: она не знала никого в гареме, ни одной наложницы. Неизвестно, как они отреагируют на нее: может быть, будут сторониться и с настороженностью присматриваться к ней, а может быть, удастся подружиться с кем-нибудь… Кто знает, какие здесь бытуют нравы… Но если повезет, то ей хотя бы будет с кем пообщаться…

К удивлению Эми, в парке было довольно оживленно. Сделав несколько шагов, она осмотрелась вокруг. Пожалуй, еще никогда в своей жизни не видела вместе так много роскошных, привлекательных женщин… Они были повсюду и чувствовали себя вполне уверенно и комфортно... Вероятно, прогулки на закате при ласковых лучах заходящего солнца были для них обычным времяпрепровождением. Душу ощутимо царапнула неприятная мысль: конечно, ведь их никто не запирает, и они предоставлены самим себе. Но она быстро отогнала дурную мысль. Наслаждаясь каждой секундой приятной, освежающей и оживляющей прохлады, она медленно направилась вглубь парка, осторожно присматриваясь к девушкам вокруг.

Кто-то сидел на лавочках по двое и по трое вместе под сенью деревьев, некоторые девушки — небольшими группами, а кто-то парами неспешно прогуливался вдоль ухоженных чистых аллей. На нее стали обращать внимание: десятки внимательных, любопытных взглядов вонзились в нее и откровенно разглядывали. Но все молчали: никакого движения, ни легкого кивка головой, ни взмаха руки в приветствии, ни попытки заговорить… просто молчаливые лица и чисто женские — все подмечающие, ничего не упускающие, ни одной, даже самой крохотной детали — взгляды насквозь…

Проходя мимо фонтана, у которого сидела группа девушек, Эми повернулась на голос… В центре на бортике сидела красивая, уверенная в себе мулатка лет двадцати в легком белоснежном платье, задрав широкий подол и опустив стройные ноги в воду. Вокруг нее собралась компания человек десять: кто-то полулежал, а кто-то сидел на бортиках фонтана и, внимательно наблюдая за чужачкой, о чем-то негромко переговаривались.

— Наконец-то звезда снизошла до нас, простых смертных, — съязвила мулатка, обращаясь к Эми. — Мы уж заждались. Думали, ты там совсем вросла в его простыни.

Она сидела в какой-то вальяжной, расслабленной позе: ленивые движения рук, ног, медленно плескающихся в сверкающей воде, слегка откинутая в сторону голова. Но ее выдавали глаза — острые, хищные, читающие насквозь. Глаза дикого зверя, наметившего жертву и готового к атаке в любую секунду... Ее голос был отлично слышен в мертвецкой тишине, которая тут же воцарилась в парке, нарушаемая только легким журчанием воды в фонтане, пением птиц и приглушенным шелестом листвы деревьев… Всё остальное замерло в предвкушении битвы двух самок-соперниц за лакомое место в постели эмира в роли главной и самой желанной женщины.

— Простите, это вы мне? — Голос Эми прозвучал подчеркнуто ровно, что еще больше взбесило ее.

— А ты видишь здесь еще кого-то, кто не чувствует земли под ногами? — Она резко встала. Её многочисленные золотые браслеты на лодыжках звякнули как кандалы. — Думаешь, если эмир пару раз согрелся об твое тощее тело, то ты поймала удачу за хвост?

В толпе раздались смешки.

— Ты злишься потому, что, несмотря на все свои явные достоинства, тебе это так и не удалось, — отпарировала Эми в таком же тоне.

— Слушай внимательно, — её голос стал ниже, жёстче. — Ты здесь — временная игрушка. Свежая. Удобная. С тобой поиграют… и выбросят.

Она медленно провела пальцем по краю фонтана.

— А такие, как я, остаются. Потому что знают, как удержаться. И не только в постели.

Она смотрела прямо в глаза Эми. Вокруг прыснули. Отрава злорадства потекла по кругу. Одна из них громко выкрикнула:

— У неё даже бедра не знают, как двигаться! Скука в обертке из шелка!

— Посмотри на себя, — мулатка подошла вплотную, обдавая Эми сладким ароматом. — Ты же моль бесцветная. А Эмир — он хищник. Он лев. Просто устал от изысканных блюд и решил пожевать сухую корку. Но не обольщайся. Долгая диета не для него.

Наложницы за спиной мулатки рассмеялись.

— Скорее, он эстет, — отпарировала Эми. — И у него изжога на жирное.

— Для новенькой ты слишком смелая, но запомни: здесь это не самое ценное качество. В отличие от тебя, у меня есть на что посмотреть. — Она медленно сделала несколько шагов в сторону Эми, демонстративно покачивая пышными бедрами. — А еще... я горячая. Я живая. Я страстная... Одна неделя, и я займу место главной фаворитки. А тебя он вышвырнет как старую затасканную тряпку.

— Ну-ну… Кричишь о своей страсти. Хочешь укротить льва? — Эми усмехнулась. — Но запомни одну простую истину. Львы не спариваются с гиенами. Им не интересны те, кто воет в стае и кусает за пятки.

Эми медленно обвела взглядом круг женщин. Она видела их оскалы, их жажду увидеть её унижение. Это ее только раззадорило. Она не собиралась сдаваться.

— Ты называешь меня «коркой»? Возможно. Но именно этой коркой он утоляет голод, пока ты здесь чахнешь в ожидании. Твой удел — ждать его взгляда годами, а мой — запрещать ему будить меня на рассвете.

Эми сделала шаг вперед, вторгаясь в личное пространство соперницы. Мулатка побагровела, её ноздри затрепетали от ярости.

— Сука… Да я тебя сотру! Всего неделя… и ты забудешь дорогу к покоям Эмира...

— Не советую. Здесь побеждают не те, кто громко кричит, — продолжила она тихо, но каждое слово звучало отчетливо. Взгляд стал холоднее. — И не те, кто заранее делит чужое место. Здесь остаются те, кого не могут заменить.

В толпе стало тихо. Теперь они стояли друг против друга. Мулатка сжала губы.

— Ты слишком много о себе думаешь.

— Нет, — ответила Эми. — Это ты слишком много думаешь обо мне. — И уже собиралась уходить. — И да, — добавила она, — мой тебе совет: оставь уже меня в покое и наконец подумай о себе.

Мулатка замерла. Слова застряли. Эми развернулась и ушла. Спокойно. Ровно. В глубь парка. А у фонтана никто больше не смеялся. Потому что все поняли, что эта белая чужачка вовсе не жертва и в состоянии постоять за себя.

***

Пользуясь возможностью, Эми каждый день отправлялась на конную прогулку и подолгу наслаждалась такой желанной, но мнимой свободой, впитывая ее в себя большими порциями и постепенно вытесняя из себя печаль, тоску и отчаяние... Через неделю девушку уже было не узнать: это была снова уверенная в себе и умеющая постоять за себя Эми, которая наконец стала улыбаться, как та, из прошлого, которую Фалах когда-то знал и был приятно удивлен переменам, произошедшим в ней за такой короткий срок.

— Аюни… Доброе утро, — услышала Эми, как только проснулась. Он снова остался с ней, не исчезнув, как обычно, с утра пораньше… Ее психика была немного восстановлена, и он уже не внушал ей животный ужас или ненависть, как было еще совсем недавно, поэтому, увидев его возле себя, она восприняла это спокойно.

— Доброе, Фалах… — Не успела договорить, он мгновенно сгреб ее, полусонную, и уложил на себя, сверху… Как обычно, оба были обнажены: он не оставлял на ней ничего из одежды в постели, всё мгновенно слетало, чтобы ничего не могло помешать ему наслаждаться ее телом, все еще сводившим его с ума. Трогать ее, гладить, целовать, проникать языком куда только можно и нельзя, наслаждаться близостью с ней… Хотя назвать полноценным сексом то, что происходило между ними, ему было сложно… Он делал все, чтобы только разбудить в ней страсть, но все было напрасно: она оставалась ледяной куклой, которая никак не хотела оттаять, а может быть, даже не могла — не шла ему навстречу, не открывалась внутренне, не отзывалась на его ласки. Молча позволяла делать с собой все, что он захочет, и при этом еще ни разу не испытала оргазма, как бы упрекая его в бессилии и заставляя усомниться в своих мужских способностях… Будучи достаточно опытным мужчиной, он догадывался, в чем причина (конечно, сыграл свою роль и их первый неудачный контакт), и потому решил не давить на нее, не торопиться, дать ей возможность немного оттаять, привыкнуть к нему, и терпеливо ждал.

Вот и сегодня, проснувшись как всегда рано, полулежа, откинувшись на изголовье кровати, Фалах смотрел на спящую Эми... Он любил это делать по утрам, чтобы запомнить ее такой — нежной и беззащитной, мысленно вобрать в себя перед тем, как покинуть ее… Она во всем была другая, не похожая ни на кого, даже в том, как спала... Не как дитя, не как женщина, а как дикая кошка: томно, мягко, вальяжно растянувшись в полный рост. Ему было крайне сложно оторваться от лицезрения такой красоты и уйти... Он так и не дал ей заснуть до утра, но, стоило проснувшись пройтись восхищенным взглядом по обнаженному телу женщины, как снова страстно захотел ее, но стало жалко будить, и потому он мучился и терпел в ожидании, пока она проснется сама.

Её тело — тёплое, податливое после сна — дышало томительным соблазном. Лицо к лицу, утренний румянец на нежной коже и затаённые искры в полуприкрытых глазах. Шёлк волос рассыпался по его плечам. Вдыхая манящий аромат её кожи, в котором за ночь растворился запах его собственной страсти, он чувствовал, как внутри закипает неодолимая, первобытная сила. Кровь глухо и требовательно пульсировала в венах, отзываясь на опасную близость её лона.

Его захлестнуло дикое, почти пугающее желание сжать её в объятиях так крепко, чтобы стереть любые границы. Растворить в себе, вобрать без остатка, любить до изнеможения, до хруста костей и потери сознания — заставить стонать и кричать на грани боли и наслаждения…

Но, отчаянно борясь с этой неистовой жаждой обладания, он властно обхватил её лицо ладонями и заглянул в самую глубину глаз. Притянул к себе. Его поцелуй, поначалу нежный, стремительно терял мягкость. Губы становились всё жаднее, требовательнее, поцелуи — горячее и грубее. Огненный след потянулся от глаз к трепетной шее, спускаясь ниже, к округлым упругим грудям. Наслаждаясь её глухими, прерывистыми стонами, он ласкал губами возбуждённые вершины, теряя остатки самообладания. Сдерживаться больше не было сил, да и имело ли это смысл?

Одним резким движением он усадил её на себя. Девушка едва успела ахнуть, как он, с нетерпеливым рычанием, заполнил её всю, до самого предела, пронзая до глухой преграды внутри. Из её груди вырвался вскрик — слишком глубоко, слишком резко, так он её ещё не брал…

Крепко перехватив её за бёдра, он задал рваный, неистовый темп, заставляя опускаться ещё плотнее, до упора. Стон разорвал тишину, но ему было мало. Даже теперь, властвуя над её телом, он задыхался от нехватки чего-то большего. Одной рукой он сжимал её упругую плоть, дразня и распаляя чувственность, а в помутневшем от возбуждения разуме набатом билась яростная мысль: «Что ты со мной делаешь… ведь течёшь уже...» Взревев, точно раненый зверь, он отдался этой грубой, мощной волне, сминая её сопротивление, заставляя задыхаться от темпа и накатывающего экстаза.

Как же он злился на неё в эти секунды! Злился за то, что мысленно она оставалась недосягаемой, не желая разрушить свой ментальный кокон, разделяя с ним лишь плотскую агонию, но не саму себя. Он ненавидел её — и любил до безумия, до сумасшествия. Как влюблённый идиот, готовый простить ей всё за один лишь откровенный взгляд, за искренний поцелуй, за то, чтобы она наконец открыла ему сердце. Но ничего не менялось. Она оставалась глуха к его одержимости — отстранённая, далёкая, ускользающая.

Он двигался в ней грубо, сильно, словно пытался этими яростными толчками выбить из неё хоть каплю настоящих чувств, пока не понял, что финал неизбежен. Не разрывая их тесной связи, тяжело и шумно дыша, он обвил её руками и рывком перевернулся, вжимая в постель. Теперь она оказалась под ним, глядя снизу вверх своими бездонными, как два пленяющих озера, глазами. Он жадно впился в её губы, сделал несколько последних, сокрушительных толчков и, содрогаясь всем телом, бурно излился внутрь.

Навалившись на неё всей тяжестью и намертво заперев в своих объятиях, он шумно выдохнул ей в самое ухо, вкладывая в одно-единственное слово всю свою боль и нежность:

— Аюни…

А потом, отдышавшись и придя в себя, мужчина потерся щекой о ее щеку и что-то прошептал на незнакомом ей диалекте: «Джурух аль-гальб ма тибра би-ль-вакт, тибра би-ханан аль-идин алляти джарахатха». Скорее всего, это был староарабский. Она не поняла смысла сказанного, но почувствовала… язык тела красноречивее всяких слов и никогда не обманет… внутри нее медленно разливалось что-то теплое и непонятное, волнующее и в то же время успокаивающее. Но не успела ни о чем подумать… Он легко сгреб ее на руки и пошел в ванную, изъявив желание лично ее искупать, и опустил в уже заполненную теплой водой ванну с пышной пеной на поверхности, источающей насыщенный благородный аромат арабского уда. Стал нежно смывать с нее следы бурной ночи и своей необузданной страсти, мягко натирая мочалкой, уделяя внимание каждому изгибу, каждой выпуклости, каждой складочке тела желанной женщины, с любовью разглядывая его и чувствуя, как снова возбуждается...

— Я знаю, что ты еще не была в конюшне, — загадочно улыбаясь, Фалах обратился к Эми во время завтрака.

— Нет… Мне и не предлагал никто.

— Помню, ты говорила, что отец занимался лошадьми.

— Да, у нас была конюшня… Я очень любила там бывать, иногда помогала отцу, но чаще… — Девушка замолчала и, улыбаясь, повернулась к нему. — Ты только не смейся.

— Не буду, — деланно серьезно заверил ее мужчина. — Говори…

Погода была ласковой, нежаркой... солнце светило в окно, заполнив большую просторную комнату теплом и ярким светом. Настроение прекрасное: она давно не чувствовала себя так умиротворенно. Даже присутствие Фалаха не смогло его испортить, хотя его присутствие, может быть, привносило какое-то оживление в ее скучное, серое утро, какое-то разнообразие… В первый раз они завтракали вместе, при этом не спорили, не ругались, не ссорились, не были враждебно настроены друг против друга… Наоборот, казалось, что они давно знакомы и очень близки. Было в этом что-то необычное, что-то теплое, семейное, непривычное — что-то из прошлой жизни, от которого уже успела отвыкнуть, но по которому все еще скучала...

— Я разговаривала с лошадками… Особенно в детстве: делилась с ними секретами, иногда угощала вкусностями, которые тайком таскала из кухни…

— Это нормально… Я и сам был не прочь потрепаться со своим конем в детстве, — с трудом скрывая улыбку, выговорил он.

— У тебя был свой конь? — До Эми не сразу дошло, что она спросила глупость: у наследника правителя халифата не могло не быть скакуна.

— Я с пяти лет выезжал с отцом на соколиную охоту на своем коне и самостоятельно держался в седле, — спокойно ответил он.

— Правда? С пяти лет? Дитя еще… — Она закатила глаза. — И ни разу не падал?

— Ну почему? Падал… И не раз… — Он заговорщически подмигнул. — Но я был серьезным парнем и считал, что наследник эмира не должен быть слабаком, и скрывал от всех свои синяки и ссадины, особенно от мамы.

— У меня тоже была своя лошадь, — заинтересованно засветились ее глаза. — Отец подарил мне ее на семнадцатилетие… Я светилась от счастья и очень гордилась. Это была моя первая лошадь.

— Неужели у семнадцатилетней девушки не было других интересов? — искренне удивился он.

— Были... и немало... Я училась в университете, много читала, параллельно занималась музыкой, спустя немного времени стала изучать арабский язык, а заодно и восточную культуру и традиции… У меня были приятельницы, мы иногда встречались, ходили друг к другу в гости, но я всегда старалась выкроить время и проводила его на конюшне со своей любимицей...

— Ты заметно отличаешься от юных барышень, с которыми мне приходилось сталкиваться. Обычно женские интересы — они более утонченные... украшения, наряды, ароматы.

— Да-да… а еще музыка, поэзия и танцы, — вставила Эми, смеясь. — Так мама всегда говорила и добавляла, что конюшня — это не поэтический салон, где девушка из общества может прикоснуться к прекрасному.

— Она права. Скорее это увлечение для мужчины, для которого чистокровный породистый скакун — это уже целая поэма и бесконечный источник вдохновения.

— Это у меня в папу, он с детства прививал мне эту любовь, даже однажды взял с собой на аукцион. А мама — любовь к музыке, она была изысканной, необыкновенной женщиной… В глубине души я всегда восхищалась ею, но, к сожалению, не смогла стать такой, как она.

— Зато внешне вы очень похожи. Очевидно, ты взяла все самое лучшее от своих родителей.

— А однажды я увидела белую лошадь и была очарована ею. Мы тогда уже были помолвлены со Стивом и планировали пожениться. Отец загорелся идеей подарить мне на свадьбу такую же… — Девушка запнулась от внезапно нахлынувших воспоминаний, о которых не хотела говорить, но слова как-то непроизвольно сами вышли из нее, и она негромко добавила: — Белоснежную…

— Почему белую? — мгновенно спросил Фалах, в глазах которого заплясали черти… Хотя в такие редкие приятные минуты ему меньше всего хотелось слышать о других мужчинах.

— Как символ целомудрия, чистоты и непорочности невесты. Отец очень гордился тем, что сумел привить мне правильные морально-нравственные ценности, и хотел, чтобы на свадебной церемонии я вышла к жениху верхом на ней. — Она тяжело вздохнула. — Мы были с ним очень близки... — Замолчала и отвернулась, чувствуя тупую боль в груди и большой ком, так некстати подкативший к горлу.

— Эми, — прошептал он, прижал к себе и погладил по плечу. — Не надо... хватит грустить… Ты им уже не поможешь.

— Я очень скучаю по своей прежней жизни… По маме и папе… Очень… — прошептала едва слышно.

— Мы все когда-то теряем близких, я знаю, как это больно… Но им еще больнее видеть, как ты страдаешь… Не мучай ни себя, ни их… Ты слышишь меня? Отпусти их… Дай их душам упокоиться.

— Я постараюсь, — вздохнула тяжело.

Он был счастлив, что впервые они ведут себя как нормальные люди… не спорят, не ругаются, не обвиняют друг друга, пытаясь сделать больно, наоборот — тепло общаются как близкие люди, делясь душевными воспоминаниями… и потому не хотел разрушать эту приятную идиллию.

— Какие у тебя на сегодня планы?

— Какие у меня могут быть планы при моем скудном выборе?

— Не хочешь побывать в моей конюшне? — быстро спросил он, пока она не углубилась в воспоминания и не ушла в себя.

— Хочу… Очень... Если можно, — отозвалась она.

— Сейчас расправимся с завтраком и пойдем… Как тебе такой расклад? — Он повернулся к ней и слегка сжал ее плечо.

— Правда? Я с удовольствием, — наконец улыбнулась девушка.

— Значит, договорились…

Уже через час эмир Хафрака в сопровождении своей наложницы, советника и главного придворного конюха Хасана не спеша передвигались по длинному коридору эмировской конюшни… Просторная абайя полностью укрывала тело женщины от любых посторонних взглядов, никаб наглухо скрывал волосы, лицо и очертания изящной шеи, оставив открытыми только необыкновенной красоты глаза. Она казалась совсем неприметной, и распознать ее было почти невозможно, но так казалось только на первый взгляд… потому что каждый житель халифата, кто только видел ее, знал, что за черным нарядом скрывается самая важная женщина их повелителя, его главная фаворитка, чужачка, и, как ее все называли — хурма байда (араб. «белокожая женщина»).

Хасан, взволнованный внезапным появлением эмира, заметно нервничал, но старался не выдавать своего волнения, скрывая его за сосредоточенным лицом и хмуро сдвинутыми бровями. Подобострастно опустив голову, он следовал за своим господином и, держась от него на расстоянии пары шагов, вкратце рассказывал обо всех последних событиях, происшедших в его вотчине. Саттар, всюду сопровождающий своего повелителя, шел рядом с ним и быстро записывал некоторые детали, заинтересовавшие его.

Комплекс состоял из трех больших конюшен и административного здания, в котором находился многочисленный персонал: конюхи, кузнецы. Весь необходимый инвентарь, манежи и наружные загоны располагались во внутреннем дворе. С двух сторон от коридора, по которому они неспешно передвигались, направляясь вглубь большой постройки, в ряд располагались тщательно вычищенные просторные стойла, в которых стояли заботливо ухоженные чистокровные арабские скакуны. Кругом царили безупречные чистота и порядок… Отряд стражников, отвечавших за жизнь и безопасность эмира, держался поодаль по его личному приказу.

Иногда, когда его спутница останавливалась возле стойла и заинтересованно спрашивала о какой-нибудь понравившейся ей лошади, главный конюх (тщательно избегая смотреть на нее, появлением которой был немало шокирован, потому что впервые за много лет, а служил он здесь всю свою сознательную жизнь, в конюшне появилась женщина — даже не просто женщина, а главная зазноба их всесильного повелителя) старательно отвечал на ее вопросы… А она слушала, пытаясь не замечать, с каким упорством он отводит глаза, избегая смотреть даже в ее сторону. Потому что она в его понимании — падшая женщина, отвергнутая обществом, грязь, недостойная уважения, и оскверняла своим присутствием это святое место, храм, куда не должна ступать нога таких, как она. Он мог не говорить об этом, но она чувствовала брезгливое снисхождение, которое он испытывал к ней, которым был пропитан воздух вокруг… ощущала его кожей и всеми фибрами своей души…

Будучи хорошо знакома с нравами Востока, она прекрасно знала: если бы не животный страх перед Эмиром и знание того, что она всецело принадлежит ему, то этот конюх, подобострастно согнувшийся в три погибели и тщательно отвечающий на ее вопросы, брезгливо сплюнул бы ей под ноги и обозвал грязной шармутой… Но умом понимала, что его трудно упрекнуть в предвзятости или женоненавистничестве — в этом не было его вины или тех немногих, с которыми сталкивалась в последнее время… Кем она была в глазах этих людей? Кем в действительности была для Фалаха? Его игрушкой для секса, постельной принадлежностью, экзотической куклой, с которой еще не наигрался… Она и была шармутой, все об этом знали, и винить их было не в чем… это и был ее нынешний статус… Даже будь она дома, в Англии, к ней бы было такое же отношение: перед ней навсегда закрылись бы двери в приличное общество, при виде нее шушукались бы за спиной… и назывался бы ее статус немного по-другому — содержанкой. Это можно называть как угодно, но сущность от этого не менялась…

Но сегодня был особенный день, и ни конюху, ни кому бы то ни было другому она не позволит омрачить его или испортить настроение... даже самой себе… и не задумываясь выкинула из головы все дурные мысли, сосредоточившись на себе и наслаждаясь своими новыми, необычными, но очень приятными ощущениями… Сегодня, впервые с того дня, как ее выкрали и вернули назад в Хафрак, ей было по-настоящему хорошо и спокойно. Гнетущие чувства обреченности и безысходности, одиночества и тоски, что безжалостно отравляли ее сознание и толкали на необдуманные, нелогичные, а порою и дикие поступки, стали постепенно притупляться и терять свои очертания. Страх от неопределенности за настоящее, за будущее, державший в напряжении и сводивший с ума, осторожно выпускал ее из своих крепких, удушающих объятий.

Появилось давно забытое ощущение безопасности и защищенности, правда пока еще очень слабое и едва заметное, но оно крепло и усиливалось с каждой минутой, проведенной вместе с самого утра. Каждым взглядом обжигающих черных глаз, которые сегодня смотрели на нее не так, как обычно, а с какой-то нежностью, с теплом, с заботой… каждым ничего не значащим словом, произнесенным в легком, непринужденном диалоге, который еще вчера казался невозможным… случайным прикосновением, которое еще совсем недавно вызывало чувство неприязни… воспоминаниями о тех невероятных ощущениях, которые испытывала еще утром, когда он мыл ее, нежно прикасаясь к ее коже. Они не отпускали ее весь день и вгоняли в краску, заставляя смущаться и краснеть, мысленно радуясь тому, что лицо ее надежно скрыто и он не может читать ее мысли…