Ягиня и Кощей. Мудрость и бессмертие

— Ты... — начал он и замолчал.

— Что?

— Ничего. Спи.

Она легла, отвернулась к стене, натянула плащ до подбородка. Долго не могла уснуть. Прислушивалась к его дыханию — ровному, спокойному, будто он давно уже спал. Или делал вид.

На следующее утро Костя встал на рассвете, но Ягиня уже была у печи. Молча разожгла огонь. В избушке было сыро и прохладно. За окном лил дождь. Он сел на своё место — на лавку у стены. Никто не поздоровался.

Она варила кашу. Он чинил старую пряжку на её поясе. Тишина висела между ними тяжёлая, как намокшее одеяло.

— Каша готова, — сказала Ягиня, не оборачиваясь.

Костя подошёл, взял миску. Их пальцы не коснулись — она специально отодвинула посуду на край стола.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Она села к нему спиной — на другую лавку. Ела молча. Смотрела в окно на серое дождливое утро.

«Что со мной? — думала Ягиня, чувствуя, как горит затылок от его взгляда. — Я ведьма, я не должна бояться. Я сражалась с упырями, враждовала с отцом, украла душу у смерти. А тут просто взгляд. И сердце выпрыгивает».

Костя тоже молчал. Но внутри него росло глухое, тяжёлое чувство: он сделал что-то не так. Переступил черту. И теперь она избегает его — не потому, что не хочет быть рядом, а потому что не знает, как быть рядом после того поцелуя.

Следующие дни стали испытанием.

Через два дня, когда дождь наконец утих, они чистили коренья.

Ягиня мыла корешки в миске с водой, Костя сидел рядом — на расстоянии вытянутой руки. Молчали. Только вода плескалась да сухие ветки потрескивали в печи.

Она старалась не смотреть на него. Но чувствовала — он смотрит. И от этого взгляда внутри всё переворачивалось.

Костя протянул руку за ножом — и его пальцы на мгновение коснулись её.

Ягиня отдёрнула руку так резко, что нож упал на пол. Звякнул о доски, отскочил в угол.

— Я — начала она и замолчала.

Костя наклонился, поднял нож. Протянул обратно — медленно, осторожно, будто боялся, что она снова отдёрнется.

— Спасибо, — сказала она, беря нож, но не глядя на него.

Голос её был чужим, отстранённым. До самого вечера они не обмолвились больше ни словом.

А ночью Ягиня лежала с открытыми глазами и перебирала в памяти мгновение — его пальцы, её пальцы, секундное тепло. «Дура, — шептала она себе. — Дура. Он просто хотел помочь. А ты ведёшь себя как нашкодившая девчонка».

Но сердце не слушалось. Сердце пело.

В другой раз Ягиня попросила принести дров.

Костя принёс целую охапку, сложил у печи. Она перебирала пузырьки и делала вид, что не замечает, как он замер у неё за спиной. Стоит, смотрит. Ждёт, когда она обернётся.

— Чего тебе? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ничего. Просто...

— Просто что?

— Просто ты красивая, — выдохнул Костя.

Ягиня замерла. Пузырёк в руке дрогнул. Она поставила его на стол, вытерла ладони о фартук. Повернулась. Посмотрела на Костю — в упор, впервые за много дней.

— Не говори так, — сказала она тихо.

— Почему?

— Потому что — она запнулась, отвела взгляд.

Она не договорила. Костя хотел ещё что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто стоял и смотрел, как она снова отворачивается к столу, берёт ложку, помешивает зелье. Её руки дрожали.

После того разговора они стали ещё молчаливее.

Ягиня перестала просить его о помощи даже в мелочах. Костя сам искал себе занятие — то дрова поколет, то крышу осмотрит, то переделает то, что уже сделал вчера. Избегали друг друга, как будто каждый шаг навстречу мог разрушить что-то хрупкое, невысказанное.

Она одёргивала руку каждый раз, если их пальцы случайно касались — когда передавала пузырёк или ложку. Делала вид, что так и надо. Говорила только по делу, коротко, отрывисто. И ходила в лес одна, отказываясь от помощи.

— Я сама, — бросала она на ходу, даже не оборачиваясь. — Ты лучше дверь подправь.

Костя подправлял дверь. Потом переделывал то, что уже сделал. Потом садился на крыльцо и смотрел в сторону леса, где скрывалась Ягиня, и ждал.

Шли дни. Тяжёлые в своей неопределённости.

Костя терпел. День, два, три. Смотрел, как её пальцы дрожат над пузырьками, как она вздрагивает, когда он входит в избу. И с каждым днём внутри росло глухое, тяжёлое чувство: он теряет её. Не потому, что сделал что-то не так. А потому, что боится спросить, что именно сделал не так.

«Что, если она хочет, чтобы я ушёл? — думал он по ночам, глядя в потолок. — Что, если мой поцелуй был ошибкой?»

Он не спал. Она тоже.

Наступил новый день. Серый, промозглый, с мелким дождём, который барабанил по крыше избушки. В печи потрескивал огонь, на столе теснились пузырьки, и Ягиня варила очередное зелье — от лихорадки, кажется, или от простуды. Она сама уже не помнила.

Она перебирала склянки, сверялась с записями в гримуаре, сыпала щепотки порошка в котёл. Делала вид, что занята. Очень занята. Настолько, что даже головы не поднимает.

Костя сидел на лавке у стены и наблюдал.

Не отводил взгляда. Смотрел, как её пальцы дрожат, когда она берёт пузырёк. Как она замирает на секунду, чувствуя его взгляд. Как потом делает вид, что ничего не случилось, и продолжает мешать варево.

От этого наблюдения Ягине становилось ещё более неловко. Она постоянно что-то роняла, опрокидывала, проливала. Но старалась не подавать виду.

Костя смотрел на неё не отрываясь. Смотрел так, будто пытался силой взгляда заставить её поднять голову. Ягиня чувствовала его взгляд — тяжёлый, требовательный. Руки дрожали. Она уже третий раз перекладывала пузырьки с места на место, чтобы не сидеть без дела.

Костя молчал, но это молчание было громче любых слов.

Пузырёк с мутной зелёной жидкостью выскользнул из её пальцев, покатился по столу, звякнул о край и упал на пол. Покатился дальше — прямиком к ногам Кости.

Костя встал. Сделал шаг, другой. Подошёл вплотную. Ягиня почувствовала его тепло — даже не касаясь. Он протянул пузырёк, но она не взяла. Смотрела на его пальцы, замершие в воздухе.

— Возьми, — сказал он хрипло.

Она взяла. Их пальцы соприкоснулись на мгновение. Она отдёрнула руку, будто обожглась.

— Нет. Я так больше не могу, — сказал Костя.

Не громко, но твёрдо. Так, что Ягиня замерла.

Он обогнул стол. Подошёл к ней вплотную. Взял за плечи — осторожно, но крепко, чтобы не вырвалась.

— Скажи, что происходит? Я тебе надоел? Ты хочешь, чтобы я ушёл? Скажи!

Ягиня молчала. Смотрела на его руки, на его пальцы, сжавшие её плечи. В груди колотилось, в голове шумело.

— Скажи, — повторил Костя тише. — Пожалуйста.

Она подняла голову. Наконец-то посмотрела ему прямо в глаза — в эти небесно-голубые, которые снились ей каждую ночь.

— Нет, — ответила она. Голос её был тихим, но твёрдым. — Конечно нет. С чего ты взял?

— С того, — Костя не отпускал её плечи, — что ты избегаешь меня. Ты больше не говоришь со мной, не просишь помочь, даже не смотришь в мою сторону!

— Смотрю, — тихо ответила Ягиня и снова опустила глаза. — Смотрю когда ты не видишь.

Костя замер. Пальцы его дрогнули, но он её неотпустил.

— Я не понимаю, — начал он.

— Значит, ты глупый, — Ягиня подняла взгляд, и на губах её заиграла смущённая, почти виноватая улыбка. — Хоть я и ведьма, но я женщина.

Она залилась краской. Щёки её пылали, она хотела отвернуться, спрятаться, но Костя держал.

— А-а-а — протянул он, и в глазах его зажглось понимание. — Всё же нравлюсь.

Костя победно улыбнулся. Широко, по-мальчишески, с облегчением и радостью.

Ягиня оттолкнула его — не сильно, так, для виду. Отвернулась к котлу, схватила деревянную ложку и принялась яростно мешать зелье, делая вид, что ей очень нужно тщательно перемешивать варево.

— А я тебе? — спросила она, не поворачиваясь.

Голос её звучал глухо, но в нём слышалась та самая глупая, счастливая улыбка, которую она прятала от него.

Костя не ответил сразу. Он ждал. Давал ей время. Смотрел, как её плечи понемногу расслабляются, как ложка в руке замедляет бег.

— А я тебе? — повторила она, уже тише.

— Если бы мне пришлось ещё раз спуститься в Навь, чтобы быть с тобой, — сказал он, — я бы это сделал.

Ягиня замерла. Ложка застыла в воздухе.

— Дурак, — прошептала она.

Но в голосе её не было злости. Было тепло. Было то самое чувство, которое она так долго прятала, боясь себе признаться.

Она медленно, очень медленно, отложила ложку. Повернулась к нему — уже не отталкивая, не отворачиваясь. Посмотрела в его глаза. Увидела там отражение своих — растерянных, счастливых, испуганных.

Костя протянул руку. Не к плечу, не к лицу — просто руку, ладонью вверх. Приглашение. Выбор.

Ягиня смотрела на его ладонь. Шершавая, с мозолями, с тонкими шрамами — следы войны, которую он прошёл. И следы работы, которую он делал для неё.

Она вложила свою ладонь в его.

Пальцы сомкнулись. Тепло его руки разлилось по её коже, поднялось выше, добралось до сердца.

— Всё ещё боишься? — спросил Костя тихо.

— Немного, — честно ответила она. — Но уже не так.

— Я тоже.

Он притянул её к себе, обнял — нежно, осторожно, будто она была сделана из утреннего тумана. Ягиня уткнулась лицом в его грудь, слышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, спокойно. И своё — где-то у горла.

Они не двигались. Долго. Он уткнулся носом в её макушку. Молчал. Она молчала тоже. Не потому, что боялась. Потому что слова были не нужны.

— Мешать будешь? — спросила она, кивнув на котёл.

— Только если ты научишь, — ответил Костя.

— Научу, — сказала она. — Но сироп у тебя всё равно никудышный.

Он засмеялся. И она засмеялась вместе с ним. Впервые за много дней — свободно, без оглядки.

Дождь за окном перестал. Сквозь тучи пробился луч солнца, осветил избушку, разогнал тени по углам. В котле булькало зелье.

Они стояли, обнявшись, у печи, и не знали, что будет дальше. Не знали, сколько дней, месяцев, лет им отпущено.

Но сейчас, в этот миг, им было хорошо. И этого хватало.

А где-то в лесу, на самом краю границы миров, стояла та, которая видела всё. Ни стены избушки, ни самые сильные защитные заклинания не могли уберечь от её взгляда.

Марана не пряталась. Стояла под старой сосной, сложив руки на груди. Глаза её — почти белые, прозрачные, как лёд на замёрзшей реке — сверлили избушку насквозь.

Она видела их. Слышала их смех. Чувствовала их тепло.

— Радуйся, дочка, — прошептала она. — Радуйся. Пока можешь.

И исчезла. Только снежинка упала с неба — в конце лета. И растаяла, не долетев до земли.

Глава 14. Свадебные огни

Прошёл первый месяц осени.

Лес за окном избушки сменил зелёные одежды на золотые и багряные. Листья шуршали под ногами, пахло грибами, прелой листвой и дымком из печей в далёкой деревне. По утрам трава покрывалась инеем — тонким, хрупким, тающим от первого луча солнца. Но днём ещё грело, не по-летнему, но ласково, и они подолгу сидели на крыльце, пили травяной чай и смотрели, как облака плывут над верхушками сосен.

Ягиня и Костя наслаждались друг другом.

Это было странное, почти забытое чувство — быть счастливым без причины, просто потому что он рядом. Она ловила себя на том, что улыбается, когда он чинит крышу, что задерживает взгляд на его руках, когда он режет хлеб. А он, проходя мимо, мог вдруг остановиться, обнять её со спины и уткнуться носом в макушку. Молча. И этого молчания хватало.

Они гуляли по лесу, держась за руки, как дети, которым впервые разрешили выйти за околицу без взрослых. Костя срывал для неё рябиновые ветки, вплетал в волосы. Ягиня смеялась — звонко, свободно, без оглядки на то, что она ведьма, а он почти воскресший солдат.

— Ты как девчонка, — говорил он.

— А ты как мальчишка, — отвечала она.

И они смеялись оба.

По вечерам, когда луна поднималась над верхушками сосен, они выходили на крыльцо. Смотрели на звёзды, считали их, но всегда сбивались. Костя обнимал её за плечи, прижимал к себе. Она утыкалась носом в его грудь и слушала, как бьётся сердце — ровно, сильно, уверенно. Ей казалось, что она никогда не слышала ничего прекраснее.

— Не замёрзла? — спрашивал он.

— С тобой нет, — отвечала она.

И они целовались — долго, нежно, будто пробовали друг друга на вкус. Ветер трепал их волосы, луна освещала лица, а где-то в лесу ухал филин и, казалось, одобрительно кивал.

В прохладные ночи они согревали друг друга объятиями. Костя укрывал её своим плащом, она прижималась к нему всем телом, и в избушке становилось тепло — даже когда огонь в печи почти догорал.

— Ты веришь, что это навсегда? — спросила она однажды шёпотом, уже в темноте, когда они лежали рядом и смотрели в потолок.

— Я хочу верить, — ответил он.

Она промолчала. Потому что сама не знала ответа.

В Буяне начался сезон свадеб.

Ягиня узнала об этом случайно — услышала от торговки на рынке, куда ходила за бытовыми покупками. Та радостно стрекотала, прихлёбывая из глиняной кружки:

— Ох, красавица, у нас нынче такая свадьба! Всю неделю гулять будут! Приезжай, погляди, не пожалеешь! Приглашаю тебя! И дружка своего бери, видела я его. Такой ладный!

Ягиня покраснела — впервые в жизни от того, что кто-то назвал Костю её «дружком». Купила у торговки ленту — алую, шёлковую — и, не зная зачем, сунула в карман.

Она вернулась в избушку сияющая, как начищенный самовар.

— Костя! Костя! — она вбежала, чуть не сбив его с ног. — Мы едем на свадьбу!

— Куда? — он оторвался от починки обуви, зажатую в зубах щепку выплюнул. — Зачем?

— В соседнюю деревню! Свадьба! Гулянья! Костры! — она схватила его за рукав и потянула к выходу. — Ты что, никогда не был на свадьбе?

— Был, — ответил он хмуро, но глаза его смеялись. — На двух, после того как меня повысили. Солдаты — народ весёлый.

— Ну вот, тогда тебе есть с чем сравнивать! — Она уже натягивала свой звёздный плащ поверх любимого изумрудного платья, поправляла волосы, придирчиво оглядывала себя в маленьком осколке зеркала, найденного в лесу. — Пойдём скорее, а то пропустим самое интересное!

Костя, глядя на её суету, только усмехался и покачивал головой. Но когда она выбежала на крыльцо, он тихо сказал ей вслед:

— Для меня ты и так красивая.

Она не обернулась. Но улыбнулась — и пошла быстрее.

Дорога до деревни заняла около часа. Они шли лесом, держась за руки, и чем ближе, тем громче слышались голоса, смех, звон колокольчиков.

— Шумно, — заметил Костя.

— Так и должно быть, — ответила Ягиня. — Свадьба — праздник для всех. Чем громче, тем счастливее будут молодые.

Она сама не знала, откуда это знает. Наверное, от матери, которая когда-то, уходя в Явь, обронила: «Люди умеют радоваться. Учись у них».

— Ты бы хотела такую? — спросил Костя.

— Какую?

— Громкую. С песнями, плясками, кострами.

Ягиня задумалась. Представила себя в длинном платье, с венком на голове, а рядом — Костю в чистой рубахе. И почему-то сердце защемило.

— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, да.

Костя сжал её ладонь. И они вышли на околицу.

Деревня гудела.

Свадьба здесь была не просто праздником, а целым обрядом — древним, многослойным, как сама жизнь. Ягиня знала о нём понаслышке от матери, но никогда не видела воочию.

— Смотри, — шептала она Косте, дёргая его за рукав. — Сваты пришли.

К дому невесты подкатила телега, украшенная лентами и колокольчиками. Сваты — двое мужиков с добрыми, хитрыми лицами — несли в руках каравай и кувшин с брагой. Им открыли не сразу. Из-за двери слышался смех, девичьи голоса, кто-то требовал выкуп.

— Это они так торгуются? — удивился Костя.

— Обряд, — ответила Ягиня. — Символическое отрезание невесты от семьи. Жених должен показать, что он достоин и что ему не жалко.

— А если не заплатит?

— Значит, не судьба.

Костя усмехнулся. Посмотрел на неё.

— А за тебя какой выкуп бы попросили?

— Меня бы не отдали, — ответила Ягиня. — Я сама бы выбрала. И пришла. Без всякого выкупа.

Он сжал её ладонь и поднёс к губам. Поцеловал пальцы — так неожиданно, что Ягиня смутилась и отдёрнула руку, но потом сама же вложила её обратно.

— Не здесь, — прошептала она. — Люди смотрят.

— Пусть смотрят, — ответил Костя.

Но руку отпустил.

Вечером зажгли костры.

Огромные, в полнеба, они горели на поляне за околицей. Вокруг водили хороводы, пели песни — старые, тягучие, про любовь и разлуку. Женщины плакали. Мужчины пили брагу и хохотали, обнимая друг друга.

Ягиня и Костя стояли в стороне, прижавшись друг к другу. Смотрели на огонь, как заворожённые.

— Почему невеста плачет? — спросил Костя, когда мимо пронесли девушку в белом, с распущенными волосами.

— Оплакивает свою девичью жизнь, — ответила Ягиня. — Прощается с подругами, с домом, с вольной долей. Говорят, без слёз — не к добру.

— А жених?

— Жениху положено быть весёлым. Он забирает — он радуется.

— Глупо, — сказал Костя.

— Может быть, — согласилась Ягиня. — Но красиво.

Она смотрела на невесту, на её заплаканное лицо, и вдруг поняла: эти слёзы — не от горя. От счастья, которое так велико, что не умещается в груди и выплёскивается наружу.

— Я бы не плакала, — сказала она тихо.

— Я знаю, — ответил Костя.

Они замолчали. Он обнял её крепче.

В центре поляны, у большого дуба, обведённого лентами, стояли молодые. Руки их были связаны одним рушником — длинным, вышитым красными и чёрными нитями. Символ объединения двух родов, двух судеб.

— Их теперь не развязать, пока рушник не порвётся, — прошептала Ягиня.

— А если порвётся?

— Значит, не уберегли.

Костя промолчал. Но пальцы его на её плече чуть сжались.

Позже, когда солнце село и остались только костры и луна, началась пляска.

Деревенские парни и девушки кружились в хороводе, топая ногами так, что земля дрожала. Старики хлопали в ладоши, подпевали. Гармонист заливался, выводя немыслимые коленца.

— Танцуешь? — спросила Ягиня.

— Не умею, — ответил Костя.

— Я тоже.

Они так и стояли в стороне, глядя на огонь, на счастливые лица, на молодых, которые уже не видели никого, кроме друг друга. Но один из музыкантов, дядька с рыжей бородой, вдруг подскочил к ним и вытащил Костю в круг.

— А ну, покажи, как наши молодцы пляшут!

Костя растерялся, но Ягиня засмеялась и захлопала в ладоши. Тогда и он улыбнулся — и пошёл. Неуклюже, в такт гармошке, топчась на месте, но без стеснения. А потом подхватил её за руку и закружил.

— Не умею, — крикнула она.

— А я не умею, — ответил он.

И они кружились — ведьма и воскресший солдат — под смех и песни, под звон колокольчиков и треск костров.

Когда танец кончился, они отошли к краю поляны, тяжело дыша. Ягиня смеялась, поправляя сбившиеся волосы. Костя смотрел на неё, не отрываясь.

— Ты красивая, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она, копируя его недавние слова.

— Наглая.

— Ведьма.

Они стояли, смотрели друг на друга, и где-то рядом пели, плясали, радовались чужие люди. А у них внутри было тихо и спокойно.

— Ты бы пошла за меня? — спросил Костя.

— Что?

— Ну, свадьба. Обряды. Всё это.

Ягиня долго молчала. Смотрела на огонь, на счастливые лица, на молодых.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Я никогда не думала, что выйду замуж. Ведьмы не выходят замуж. Они или живут в одиночестве, или находят того, кто сильнее, и становятся его тенью. Как моя мама.

— А ты не тень, — сказал Костя.

— Спасибо, — она улыбнулась. — Но я боюсь. Боюсь, что отец что Марана что они не позволят.

— Я тебя не отдам, — тихо сказал Костя.

Она подняла на него глаза.

— Ягиня из Нави, — начал он, и голос его дрогнул, — согласна ли ты стать женой воскресшего солдата Константина?

Он сорвал травинку, росшую у ног. Сплёл из неё колечко — тонкое, зелёное, ещё пахнущее землёй. И надел ей на палец.

Ягиня смотрела на кольцо. На его пальцы — грубые, в мозолях, которые сплели такую хрупкую, такую нелепую красоту. В глазах защипало.

— Отец запретит, — прошептала она.

— Нам никто не запретит, — ответил Костя. — Я всё ещё жду твоего ответа. Ты согласна?

— Согласна, — выдохнула она.

Слёзы покатились по щекам — не от горя, от счастья, которое не умещалось в груди.

Костя притянул её к себе и поцеловал — при всех, под хороводы и песни, под треск костров и смех деревенских.

Никто не обернулся. Никто не засвистел. Будто так и надо.

А когда стемнело, и гулянье пошло на спад, молодых повели на брачную ночь. Гости провожали их с песнями, с колокольчиками, с пожеланиями сыновей и дочерей.

Ягиня смотрела им вслед, и в груди у неё разливалось тепло — не только от огня, но и от мысли, что их с Костей ждёт нечто подобное. Что когда-нибудь они тоже будут стоять под рушником, водить хороводы и принимать поздравления.

— Пойдём, — сказал Костя, обнимая её за плечи.

Они пошли к избушке. Осенний лес шуршал листвой, где-то вдалеке ещё доносились крики и песни. Луна светила ярко, звёзды мерцали, и Ягиня чувствовала на пальце тонкое травяное кольцо.

— Знаешь, — сказала она, когда они скрылись в темноте, — я хочу запомнить этот вечер. Навсегда.

— Мы запомним, — ответил Костя.

— Я не буду плакать на свадьбе, — добавила она.

— Я знаю.

— И выкуп платить не заставлю.

— Я знаю.

— И рушник не порвётся.

— Я знаю.

Она остановилась, повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Откуда ты всё знаешь?

— Потому что я тебя люблю, — сказал он просто.

Она не нашлась, что ответить. Только прижалась к нему крепче и поцеловала — уже не при всех, не под песни и костры, а просто так. Для себя.

И они пошли дальше. Держась за руки. Слушая, как в ночи затихает свадебное веселье, как где-то плачет невеста, отпуская детство, а где-то смеётся жених, встречая новую жизнь.

Луна светила ярко, звёзды мерцали, и где-то там, в лесу на границе миров, Марана смотрела на них — издалека, невидимая, холодная.

— Свадьба? С заложным? — прошептала она. — Ты совсем ополоумела, дочь моя. Не бывать этому.

И исчезла. Только несколько снежинок осталось на траве, да осиновый лист упал на тропинку — красный, как кровь.

Глава 15. Холодный совет

Морок жил на севере, там, где вечная мерзлота. Где никогда не бывает лета. И главная причина тому — он сам.

Его жилище не было избушкой или дворцом. Он не строил — он замораживал. С годами льды сами сложились в причудливые арки и гроты, стены, сверкающие синим и зелёным, потолок, с которого свисали сталактиты. Воздух здесь был таким холодным, что каждый вдох обжигал горло, а выдох превращался в облачко мелких ледяных кристаллов. Здесь не было печей, не было огня. Только лёд, снег и тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра, которое то нарастало до пронзительного свиста, то затихало до едва слышного шороха.

Будучи детьми Мороза, Марана и Морок обладали магией холода. Только Марана меняла времена года, управляла снегами и метелями, даруя земле отдых зимой и пробуждение весной. А вот Морок замораживал всё, где появлялся. Не потому, что не мог сдержать свою силу, а потому что не хотел.

Солнечное тепло, зелень, пение птиц и журчание тёплых вод казались ему иллюзией счастья, которого на самом деле не существует. А вот льды, иней и невыносимая стужа полностью отражали его видение мира. Честное, без прикрас.

Сегодня он стоял на берегу замёрзшего озера. Небо над ним было низким, серым, сливающимся с белой равниной на горизонте. Ни ветки, ни куста. Только лёд, снег и холодный ветер, который нёс позёмку, и мелкие ледяные иглы больно кололи лицо.

Морок замораживал воду. Лёд и без того был толстым в несколько аршин, но он продолжал пускать по нему новые трещины, наслаждаясь хрустом, который раздавался как далёкий раскат грома под толщей замёрзшей реки. Сам лёд уже не выдерживал его силы и начинал трещать, издавая жалобный, скрежещущий звук, но Морок не останавливался.

«Сколько можно? — думал он. — Сколько раз она будет приходить с просьбами?» Он не ждал сестру. Не хотел её видеть. Но чувствовал её присутствие. Холодный ветер принёс знакомый запах — иней и далёкие звёзды. Она здесь.

— Здравствуй, брат мой, — раздалось за спиной.

Голос был холодным, но не таким, как ветер. В нём слышалась знакомая, почти родная интонация.

Морок не обернулся.

— Приветствую тебя, сестра, — ответил он. — Давно ты не заглядывала в мои края. Соскучилась по стуже?

— Мне нужна твоя помощь, — сказала Марана, подходя ближе. Её сапоги почти не касались льда — она скользила над ним, оставляя за собой едва заметную морозную рябь.

На ней был тот же плащ из ночного неба, но звёзды сегодня не горели — они сжались в маленькие холодные точки, едва заметно пульсирующие в такт её дыханию, будто им тоже было неуютно здесь.