Ягиня и Кощей. Мудрость и бессмертие

Но это уже будет завтра.

А сегодня они просто шли. Втроём — живой огонь, молодая ведьма и почти воскресший солдат — покинув мертвую землю, к слабому свету на горизонте.

Глава 9. Живая плоть

Ягиня сидела за столом, разложив перед собой раскрытый гримуар. Страницы с рецептом были испещрены её собственными пометками — когда-то она переписывала их у матери, не до конца понимая смысл. Теперь каждая строка казалась написанной огнём. Ошибиться нельзя. Ни единой закладки, ни одного лишнего движения.

На столе теснились пузырьки и склянки: мутно-зелёное зелье из коры Чёрного Дуба, янтарная жидкость с запахом полыни, тёмный, почти чёрный настой из корня мандрагоры. Ягиня переставляла их, сверяясь с гримуаром и тихо шептала:

— Три капли нет, четыре хотя в прошлый раз мать говорила

Она замерла, прикусила губу. «Прошлый раз» был так давно, что память расплывалась, как воск на свече. Марана учила её этому обряду, когда Ягиня была ещё подростком. Тогда она почти не слушала — зачем? Воскрешать мёртвых ей не приходилось.

А теперь пришлось.

В большом чугунном котле булькало варево. Пахло от него так, что даже Ягиня, привыкшая к запахам Нави, морщилась. Гнилостный, сладковатый дух разлагающихся костей смешивался с прогорклым маслом и серой. Из котла поднимался густой пар, оседая на стенах избушки маслянистой плёнкой.

Костя сидел на лавке у стены, привалившись спиной к доскам. Он не проронил ни слова с того самого момента, как перешагнул защитный круг. Только коротко кивал, отвечал «да» или «нет» и смотрел перед собой остановившимся взглядом.

Он не верил.

Ягиня знала этот взгляд. Она видела его у раненых зверей, когда те не понимали, что уже спасены. Костя как будто был ещё там, в Нави, в камере, прикованный цепями. А здесь — всего лишь сон, наваждение, очередное испытание для его души. Сейчас он закроет глаза и снова окажется в темноте, у колонны, с цепями, впивающимися в запястья.

— Сейчас нужно будет вырастить тело заново, — сказала Ягиня, чтобы хоть как-то заполнить тишину. Она бросила в котёл щепотку истолчённого корня папоротника. — Сначала восстановятся кости. Потом они начнут обрастать плотью. А уже потом — кожей.

Костя кивнул. Он смотрел на свою кисть, где сквозь призрачную плоть проступали очертания полуистлевших костей. Вокруг кисти мерцало едва уловимое красноватое свечение. Признак того, что он не просто дух, а дух с мёртвыми костями. Так объяснила Ягиня.

— Зрелище будет не из приятных, — добавила она, помешивая варево деревянной ложкой. — Я варю сложное зелье. Нужно много ингредиентов. К счастью, у меня есть всё. Осталось с точностью повторить рецепт.

Она снова заглянула в гримуар. Пальцы пробежали по строчкам, останавливаясь на выцветших чернилах.

— Девять капель росы с паутины Это я уже добавила. Две щепотки пепла от костра, под которым покоится мёртвый младенец — Она поморщилась, но ссыпала из мешочка серый порошок. — Кость мертвеца, не тронутая тленом У меня она есть. Нашла в лесу. Она волчья. Подойдет. Твои кости полугнилые и в тебе. Эта кость будет донором для новых. Волк — сильный зверь, его кость даст тебе силу.

Она бросила в котёл маленький обломок — кусочек того, что осталось от ребра волка. Котёл зашипел, выплёвывая пузыри, которые лопались с противным чавканьем.

Костя ничего не говорил.

Запах в избушке стоял ужасный. Ягиня не подавала вида, но живот её скручивало. Она привыкла к зловонию Нави, к запаху крови и разложения, но это было другое. Это был запах самой смерти, которую она пыталась обратить вспять.

«Я лечила зайцев, — подумала она, размешивая варево. — Белок с перебитыми лапами. Птиц с подбитыми крыльями. Они приходили ко мне из леса, я накладывала швы, поила настойками. Через сутки они уже бежали обратно. Живые. Здоровые».

Но то были живые существа. Их плоть не успела остыть, их кости не успели истлеть. А здесь здесь она пыталась вдохнуть жизнь в то, что было мертво долгие годы.

«Никогда раньше не делала этого, — призналась она себе. — Даже мать не делала. Только учила. Говорила: «Это знание тебе не пригодится, но ты должна его иметь». А теперь»

Теперь она молилась, чтобы мать была права. Чтобы ингредиенты лежали на полках не просто так. Чтобы её руки помнили то, чему их учили, даже когда голова сомневается.

— А если что-то пойдёт не так? — вдруг спросил Костя.

Голос его был хриплым, чужим. Как будто он впервые за долгое время решился произнести больше одного слова.

— Не пойдёт, — ответила Ягиня твёрже, чем чувствовала. — Всё будет правильно. Я не имею права на ошибку.

Костя снова замолчал. Только глаза — голубые, чистые, живые — следили за каждым её движением.

Ягиня высыпала в котёл последнюю щепотку порошка. Жидкость забурлила, заклокотала, выстрелила снопом искр. Из котла поднялся густой столб пара, и в этом пару Ягине почудились очертания чьего-то лица. Может быть, её собственного. Может быть, того, кого она пыталась вернуть.

— А теперь, — сказала она, — финальная часть.

Она достала из своего мешка останки ткани из каменной насыпи. Тот самый почти истлевший кафтан с остатками крови Кости и бросила в котёл.

Жидкость вспыхнула белым светом — ослепительным, почти болезненным. Избушка наполнилась гулом, будто кто-то огромный вздохнул у самого уха. Заклинание легло на плечи тяжестью, и Ягиня почувствовала, как магия вытекает из неё, перетекая в варево, в кости, в призрачную плоть Кости.

Костя вскрикнул.

Не от боли — от неожиданности. Его тело, ещё мгновение назад полупрозрачное, дёрнулось, словно по нему прошёл разряд. Кости начали темнеть, обретать цвет, наливаться тяжестью. Пальцы, которые он так пристально разглядывал, дёрнулись. Сжались в кулак.

— Получается, — прошептала Ягиня. — Получается.

Варево в котле успокоилось, перестало бурлить. Теперь оно напоминало густой кисель — мутно-белый, с голубыми прожилками. Ягиня зачерпнула его деревянной ложкой и поднесла к губам Кости.

— Пей, — сказала она. — Всё до дна.

Костя протянул руку к ложке. Пальцев как таковых ещё не было — только полуистлевшие костяшки. Он взял ложку, зажав черенок между ними, и поднёс к губам.

— Гадость, — сказал он.

— Знаю, — ответила Ягиня. — Но надо. Всё.

Он выпил. Медленно, морщась, давясь, но выпил.

И тогда началось.

Его тело засветилось. Сначала тускло — так, как светится уголь в золе. Потом ярче. Голубовато-белое сияние окутало его, и Костя замер, боясь пошевелиться. Под его пока всё ещё призрачной кожей, там, где ещё недавно были полугнилые останки, начал проступать белый цвет. Миллиметр за миллиметром начали расти новые кости.

Ягиня смотрела и не верила своим глазам.

— Это... — начал он и осёкся. Голос его уже не был таким хриплым. В нём уже начало проступать что-то от живого человека.

— Не говори ничего, — перебила Ягиня. — Это только начало. После того как кости восстановятся, мне нужно будет приготовить новый отвар. Для плоти. А потом ещё один. Для кожи. На восстановление уйдёт несколько месяцев.

Костя кивнул и закрыл глаза. Свет вокруг него постепенно угасал, но тело продолжало меняться.

Ягиня села на лавку напротив и уставилась на свои руки. Они дрожали. От напряжения, от страха, от неверия. Она сделала это. Она вытащила его из Нави. А теперь восстанавливает тело, возвращает его к жизни. Осталось только дождаться, когда зелья закончат свою работу.

«И тогда, — подумала она, — тогда»

Что «тогда»? Он станет живым. Настоящим. Но что будет дальше?

Ягиня посмотрела на Костю. Он сидел с закрытыми глазами, и на его губах блуждала странная, почти счастливая улыбка. Она не знала, что он видит за призрачными веками. Может быть, солнечный свет, которого он был лишён долгие годы. Может быть, зелёную траву. Может быть, её саму.

— Спасибо, — прошептал он, не открывая глаз.

— Не за что, — ответила Ягиня.

Она знала, что это неправда. Есть за что. И платить придётся. Но не сейчас. Сейчас — только тишина, только уютное потрескивание огня в печи и запах трав, который понемногу вытеснял вонь трупных костей.

Костя открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Потом на Ягиню.

Встал с лавки — сначала неуверенно, держась за стену, потом прямо. Подошёл к окну. За стеклом серело сумеречное небо. Где-то там, за лесом, за границей миров, была его родина. Север. Поле боя. Могила, которую нашла Ягиня.

Но теперь у него будет другое тело. Новая жизнь. И женщина, которая подарила ему всё это.

Он повернулся к Ягине. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто протянул руку. Ягиня смотрела на неё секунду, потом медленно, очень медленно, вложила свою ладонь в его. Она ощутила под своей ладонью твердеющие кости.

— Мы пройдём это вместе, — сказала она.

В печи трещал огонь. Где-то в лесу крикнула ночная птица. А в избушке на курьих ногах, на границе миров, двое людей, которые только что победили смерть, стояли и смотрели друг на друга, не в силах поверить в то, что всё получилось.

Глава 10. Отражение

Время шло. Дни складывались в недели, недели в месяцы, но никто их не считал. Ягиня была занята. Костя — тоже. Его телом.

Восстановление давалось ему с трудом. Не физически — магия делала своё дело, кости срастались, плоть нарастала, кровь наполняла сосуды. Трудно было морально. Каждый новый этап приносил новое испытание. Не для тела — для души.

Когда кости наконец восстановились, и Костя превратился в скелет, окутанный красноватым свечением, он впервые за долгое время подошёл к окну. Стекло было мутным, старым, с пузырями и трещинами, но в нём можно было разглядеть отражение.

Он замер.

Из темноты на него смотрел череп. Глазницы пустые, но внутри них горели голубые огоньки — его собственные глаза, которые Ягиня вернула ещё в Нави. Челюсть была неподвижна, но Костя почему-то знал, что если бы захотел, мог бы ею пошевелить.

— Ужас, — сказал он.

— Что там? — спросила Ягиня, помешивая очередное варево.

— Я я же живой скелет.

Она подошла, встала рядом. Посмотрела на его отражение. И вдруг улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она, — а ты забавный. Сделай что-нибудь.

— Что?

— Ну подними руки. Как будто хочешь кого-то напугать.

Костя неуклюже поднял руки. Он растопырил их и пошевелил суставами.

— Страшно? — спросил он, глядя на отражение.

— Очень, — серьёзно ответила Ягиня, но в глазах её плясали смешинки.

Костя поднёс руки к лицу — туда, где должны были быть щёки. Постучал костяшками по черепу. Звук был глухой, какой-то игрушечный.

— Я похож на болванчик, — сказал он.

— Болванчик, на который забыл надеть мясо, — уточнила Ягиня.

Костя фыркнул. Потом начал выделывать разные движения — дрыгал ногами, размахивал руками, даже попытался станцевать. Кости щёлкали, красноватое свечение мигало в такт движениям. Со стороны это выглядело нелепо — скелет, пляшущий посреди избушки.

Ягиня не выдержала. Засмеялась — звонко, заливисто, как тогда, когда впервые поставила избушку на курьи ноги. Смех разлился по комнате, вытесняя запахи зелий и трав.

Костя остановился. Посмотрел на неё. И тоже засмеялся — сначала неуверенно, хрипло, а потом громче, потому что её смех был заразительным.

Они смеялись вместе. Скелет и ведьма. В избушке на краю миров.

Но следующий этап оказался страшным.

Ягиня сварила новое зелье — для плоти. Густое, тёмно-красное, пахнущее железом и кровью. Костя выпил его, морщась, и лёг на лавку, укрывшись одеялом.

Процесс начался не сразу. Сначала просто тепло разлилось по костям — приятное, расслабляющее. Костя почти уснул. А потом его тело словно взорвалось изнутри.

Мышцы.

Они росли прямо на глазах. Тяжи, волокна, сухожилия — они оплетали кости, как плющ оплетает ствол дерева. Розовые, мокрые, живые. Костя чувствовал каждое новое волокно, каждый миллиметр, который магия добавляла к его телу.

— Терпи, — шептала Ягиня, сидя рядом. — Терпи. Это пройдёт.

Он терпел. Сжимал зубы — те самые, что ещё недавно были голыми костями. Сжимал так, что челюсти сводило. Шли недели.

Когда процесс закончился, Костя подошёл к котлу, увидел своё отражение.

И замер.

На него смотрел человек без кожи.

Красные мышцы, белые сухожилия, чёрные зрачки глаз, плавающие в прозрачной жидкости. Рот, лишённый губ, приоткрылся — но не для крика, а для вздоха ужаса.

— Это — прошептал он. — Это я?

Он отшатнулся. Задел котёл ногой. Котёл пошатнулся, закачался — и с грохотом опрокинулся. Жидкость разлилась по полу, зашипела, задымилась. Но Костя уже ничего не видел. Он отступил к стене, вжался в угол, закрыл лицо руками.

— Нет, — бормотал он. — Нет. Это не я. Это не может быть я.

Костистые пальцы, обтянутые красной плотью, дрожали. Сухожилия натягивались, как струны. Он чувствовал каждую мышцу, каждое волокно — и это было ужасно, потому что он не должен был их чувствовать. Он должен был быть человеком. А был чем?

— Костя, — позвала Ягиня.

Он не ответил. Сидел в углу, прижав колени к груди, и смотрел в одну точку. Из-под пальцев сочилась прозрачная жидкость — не кровь, что-то другое. Плазма.

— Костя, посмотри на меня.

— Не хочу, — прошептал он. — Я я видел смерть. Она смотрела на меня из котла. У неё мои глаза.

— Это временно, — сказала Ягиня, опускаясь рядом с ним на колени. Она протянула руку, но не коснулась — замерла в сантиметре от его плеча. — Это временно, Костя. Ты слышишь? Уже совсем скоро восстановятся ткани, останется только кожа. А кожа растёт быстро. Сам увидишь.

Она встала, сходила к лавке, взяла одеяло — то самое, которое сама сшила из лоскутов. Пестрое, нелепое, из обрезков ткани, которые она находила в лесах. Она накинула его на плечи Кости, укутала.

— Ты не останешься таким, — сказала она, садясь рядом и прижимаясь плечом к его плечу. — Обещаю.

Костя молчал. Долго. Так долго, что Ягиня уже начала бояться — не сломался ли он? Не ушёл ли в себя настолько, что его уже не вернуть? Тело восстановить проще, чем разум. Разума можно лишиться навсегда и никакие зелья уже не помогут.

Костя поднял голову. Посмотрел на неё своими голубыми глазами.

— Ты правда думаешь, что это пройдёт?

— Знаю, — ответила Ягиня. — Я читала об этом. И мать рассказывала. Плоть уже восстановилась. Кожа восстанавливается быстрее всего. Верь мне.

Костя усмехнулся. Невесело, но усмехнулся.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Нет, — честно ответила Ягиня. — Но я учусь.

Они сидели так ещё несколько минут. Потом Костя взял её за руку — осторожно, чтобы не сломать. Его пальцы были тонкими, розовыми, без кожи — но они чувствовали тепло.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила Ягиня. — Тебе ещё кожу растить. Успеешь наговориться.

Костя кивнул. Прикрыл глаза. Одеяло сползло с плеча, но он не поправил — ему было тепло. И не только от одеяла.

А время шло.

Третье зелье — для кожи — Ягиня варила особенно тщательно. Она проверяла рецепт по гримуару раз десять, пересчитывала капли, заново взвешивала порошки. Кожа — это лицо. Это то, что увидят другие. То, что увидит она сама. Ошибиться нельзя.

Зелье получилось прозрачным, чуть маслянистым, с запахом весеннего леса — неожиданно приятным после всех трупных смрадов. Костя выпил его без возражений. Лёг на лавку и закрыл глаза.

Процесс занял меньше месяца.

Кожа росла быстро — быстрее, чем кости и мышцы. Сначала она была тонкой, почти незаметной плёнкой, потом становилась плотнее, розовела, наливалась жизнью. Ягиня проверяла каждый день, трогала, гладила — нежно, как лепесток цветка. Костя терпел. Иногда постанывал, когда зуд становился невыносимым, но не жаловался.

— Чешется? — спрашивала Ягиня.

— Ужасно, — отвечал он сквозь зубы.

— Значит, растёт. Это хорошо.

И вот однажды утром Костя открыл глаза, потянулся — и кожа не натянулась, не треснула. Она была целой. Гладкой. Розоватой, как у новорождённого, но уже настоящей.

Ягиня стояла перед ним, сжимая в руках чистое полотенце. Глаза её были красными — она не спала всю ночь, боясь пропустить момент.

— Всё? — спросил Костя.

— Всё, — ответила она.

Он встал. Подошёл к окну. В мутном стекле отражался молодой человек — лет двадцати с небольшим, с каштановыми непослушными волосами, падающими на лоб. Глаза — голубые, небесного цвета, такие же, какими они были в Нави. Чистые, живые, почти прозрачные. Черты лица мягкие, правильные, с чуть заострёнными скулами — не женскими, а какими-то... породистыми, что ли. Тело подтянутое, жилистое — солдатское тело, привыкшее к нагрузкам и лишениям.

Костя поднёс руки к лицу. Потрогал щёки, нос, губы. Улыбнулся.

— Я... я похож на человека.

— Ты и есть человек, — сказала Ягиня.

Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Все эти месяцы, пока он был скелетом, потом мясом без кожи, она старалась не думать о том, как он выглядел на самом деле. В Нави она не смогла рассмотреть черты. Там все похожи друг на друга. А теперь...

«Красивый», — промелькнуло в голове. И тут же она отогнала эту мысль. Не время. Не место. Он бывший мертвец, она — ведьма, которая украла его у смерти. Никаких «красивый».

— Нужна одежда, — сказала она деловито, отворачиваясь. — Не могу же я смотреть на твои прелести вечно.

Костя смутился, прикрылся полотенцем. Ягиня усмехнулась — уже не над ним, над собой.

— Сиди здесь. Я скоро.

Она вышла из избушки, пересекла границу миров и отправилась в ближайший город. Небольшой, купеческий, с шумным рынком в центре. Ягиня бывала здесь раньше — меняла травы на соль и иглы. Её знали в лицо, но не знали по имени. Для них она была просто «та самая, что торгует лечебными зельями».

На рынке пахло хлебом, рыбой, дегтем и потом. Ягиня прошла к знакомому торговцу тканями и одеждой — толстому, краснолицему мужику по прозвищу Сарынь. Он её узнал, расплылся в улыбке.

— А, травница! Опять менять пришла? Что на этот раз? Отвар от живота? Приворотное зелье?

— Не болтай, — оборвала Ягиня. — Мужская одежда нужна. Молодому парню. Мой... — она запнулась, подбирая слово, — мой знакомый. Обносился.

Сарынь хмыкнул, но полез в сундуки.

— Есть кое-что. Простое, но добротное.

Он выложил на прилавок голубой кафтан — цвет небесный, чистый, без лишних узоров, с серебряными пуговицами. Ягиня посмотрела на него и вдруг подумала: «Как его глаза». Тепло разлилось в груди, и она улыбнулась своим мыслям.

— Беру, — сказала она.

Сарынь добавил штаны — чёрные, простого покроя, из плотной ткани. Мужское бельё — Ягиня отвела глаза, пока он отсчитывал штуки. И сапоги — крепкие, на толстой подошве, с высокими голенищами.

— Сапоги дорогие, — заметил Сарынь, — да ладно, вижу, что нужны. Не воин часом?

— Воин, — ответила Ягиня.

— Тогда бери.

«В лесу без хорошей обуви нельзя» — согласилась про себя Ягиня и притянула сапоги к своим покупкам.

Она расплатилась — отсыпала из мешка сушёных кореньев и пузырёк с настойкой от кашля. Сарынь покряхтел, но согласился.

Ягиня уже хотела уходить, когда купец её окликнул:

— Погоди, красавица!

Она обернулась.

Сарынь смотрел на неё задумчиво, почёсывая бороду. Потом полез под прилавок, достал тяжёлый сундук, окованный железом. Откинул крышку.

— Есть у меня одно платье, — сказал он тихо. — Нравится оно мне очень. Не хотел продавать кому попало. А тебе... тебе подарю.

— Зачем? — удивилась Ягиня.

— Ты сама — природа, — ответил Сарынь. — Лесная, дикая, а в тебе столько жизни, что самому молодость вспоминается. Платье это красоты требует. Тебя — украсит.

Он аккуратно, почти благоговейно, вынул из сундука платье.

Изумрудное.

Тёмно-зелёное, как хвоя в сумерках, как молодая листва после дождя. По ткани шла тончайшая вышивка — серебряная и золотая нить, завитки, цветы, птицы. Красиво обрамлённый вырез на груди и рукава широкие, почти до земли. Платье было плотным, но воздушным — как будто его соткали из утреннего тумана и закрепили магией.

Ягиня взяла его в руки. Развернула. И...

Влюбилась.

Она даже не знала, что такое возможно — влюбиться в вещь. У неё были только простые платья, которые приносила мать из Яви. Удобные, чтобы не сковывали движения в бою. Практичные, чтобы можно было бегать по лесам и не жалеть испортить. Никогда — красивого. Никогда — такого.

— Я не могу... — начала она.

— Можешь, — перебил Сарынь. — И не спорь. Всё равно уже твоё.

Ягиня посмотрела на него. В глазах старика не было насмешки — только добрая, чуть грустная улыбка.

— Спасибо, — сказала она. И, развязав мешок, высыпала на прилавок всё, что осталось. Сушёные травы, коренья, настойки, даже пузырёк с зельем, которое варила для себя — от простуды.

— Ты чего? — ахнул Сарынь.

— За платье, — ответила Ягиня. — Оно того стоит.

Она развернулась и вышла с рынка, прижимая к груди свёрток с одеждой и сапогами. Сердце колотилось где-то у горла. Она не понимала, зачем это сделала. Зачем оставила все запасы. Зачем взяла это платье. Зачем вообще идёт в лес, чтобы переодеться, когда можно было сразу вернуться в избушку?

«Чтобы произвести впечатление», — ответил внутренний голос.

На Костю.

Она даже не понимала, зачем ей это. Но очень хотела.

Ягиня свернула с тропинки в густые заросли орешника. Огляделась — никого. Скинула старое платье, натянула новое.

Изумрудная ткань скользнула по плечам, обхватила талию, упала до самой земли. Вышивка засверкала в лучах солнца — серебро и золото переливались, как жидкий огонь. Ягиня провела пальцами по вырезу на груди, по рукавам, по поясу, который пришлось подтянуть потуже.

— Глупо, — сказала она себе. — Глупо, глупо, глупо.

Но улыбка не сходила с лица.

Она спрятала свёрток с мужской одеждой и дорогими сапогами в мешок, перекинула через плечо и двинулась к избушке.

«Увидит — и что? Скажет «красиво»? Или промолчит? А если засмеётся?»

Она ускорила шаг. Потом побежала. Сердце колотилось, в груди щемило — то ли от быстрого бега, то лиот чего-то другого, чему она не хотела давать имя.

Избушка показалась из-за сосен. На курьих ногах, подслеповатая, кривая. Дверь приоткрыта, изнутри тянет дымом и травами.

— Костя! — крикнула Ягиня, вбегая внутрь. — Я принесла...

Она замерла.

Костя стоял у окна, прикрытый всё тем же полотенцем. Услышав её голос, обернулся. И замер тоже.

Глаза его — небесно-голубые — расширились. Он смотрел на неё, на изумрудное платье, на вышивку, на её раскрасневшееся лицо.

— Ты... — начал он и замолчал.

— Что? — спросила Ягиня. Голос её дрожал. — Страшно? Смешно? Говори.

Костя покачал головой. Потом сделал шаг к ней. Ещё один. Остановился в двух шагах.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Очень.

Ягиня почувствовала, как щёки заливаются краской. Отвернулась, делая вид, что достаёт из мешка одежду.

— Вот, держи. Примерь. Надеюсь, размер подойдёт. Не хотелось бы перешивать.

Костя взял свёрток, не глядя, — он смотрел только на неё. Ягиня вышла на крыльцо, прикрыла дверь.

Стояла, смотрела на лес, на облака, на далёкое сияние границы миров.

«Что ты делаешь? — спросила она себя. — Ты ведьма. Он — бывший мёртвый солдат. У вас нет будущего».

Но сердце не слушалось. Оно колотилось и пело. И когда за спиной скрипнула дверь, она замерла, боясь обернуться.

— Я готов, — сказал Костя.

Она повернулась.

Голубой кафтан сидел на нём идеально. Чёрные штаны, сапоги — всё было впору. Он стоял, расправив плечи, и впервые за долгое время выглядел не как пациент, не как беспомощный калека, а как воин. Молодой, сильный, живой.

— Тебе идёт, — сказала Ягиня.

— Тебе тоже, — ответил он, глядя на её платье.

Они смотрели друг на друга. Секунду. Другую. Третью.

— Ну, — сказала Ягиня, отводя взгляд, — раз ты одет, пойдём, я покажу тебе лес. Такого леса ты никогда не видел.

Костя улыбнулся.

— Пойдём, — сказал он.

И они вышли из избушки — ведьма в изумрудном платье и оживший солдат в голубом кафтане. Навстречу лесу. Навстречу новому дню. И, может быть, чему-то, о чём оба пока боялись говорить.

Глава 11. Живое тело

Костя обрёл тело и использовал его по максимуму.

Он вставал затемно, когда Ягиня ещё спала, укрывшись своим звёздным плащом, и бесшумно выскальзывал из избушки. Лес встречал его утренней прохладой, запахом мха и влажной коры. Он вдыхал полной грудью — и каждый раз чувствовал, как лёгкие наполняются жизнью. Это было чудо, которого он не замечал раньше.

Он во всём помогал Ягине. Брал на себя любую работу — самую тяжёлую, самую грязную, самую скучную. Если раньше Ягиня приносила из леса небольшой мешочек с кореньями да букет трав, то теперь Костя притаскивал из леса огромные тюки. В них было всё: от душистых трав и целебных корней до массивных сухих брёвен на дрова. Он вязал их в охапки и нёс на плече, сгибаясь под тяжестью, но не жалуясь. Боль в мышцах была ему приятна. Она напоминала, что он жив.