Ягиня и Кощей. Мудрость и бессмертие

— А можно эту магию как-то добыть? — не унимался Костя. — Ну, раздобыть какой-нибудь волшебный атрибут — и ты уже маг? Или ведьмак?

Ягиня задумалась. Перебирала пузырьки на столе, расставляла их по росту.

— Артефактов много, — сказала она наконец. — Но по-настоящему сильных — единицы. Есть, например, легенда о короне древнего мага. Он считается основателем всего Буяна — того, кто создал этот мир или хотя бы придал ему форму. Корона та древняя, чёрная, кованая, вся в кровавых рубинах. По легенде, перед смертью волшебник вложил в неё всю свою магию и тут же умер.

Костя слушал, затаив дыхание.

— Она существует? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила Ягиня, пожимая плечами. — Мне она без надобности. Да и ни к чему такая сила простому человеку. Такие артефакты сами находят хозяина. Или не находят, если хозяин недостоин и слаб духом.

Она взяла пузырёк с мутной жидкостью, повертела в руках, поставила обратно.

— А если бы я захотел стать сильнее? — спросил Костя тихо.

Ягиня обернулась. Посмотрела на него долгим, пристальным взглядом.

— Костя, ты сильный. Тебе не нужны артефакты. Ты выжил в Нави, ты не сломался, ты выдержал тринадцать лет. Это сильнее любой магии.

Костя хотел ответить, но слова застряли в горле. Он просто кивнул и снова взялся за молоток — чинить дверь, которая, как он подозревал, и так уже не скрипела.

А вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели на звёзды, он вдруг сказал:

— Я всё равно найду способ быть полезным. Даже без магии.

— Ты уже полезный, — ответила Ягиня. — Дрова носишь, избушку чинишь, суп варишь — пусть и из сиропа.

Костя усмехнулся.

— Это был не суп. Это был сироп. Просто неудачный.

— Назовём его супом, чтобы тебе было не обидно.

Они засмеялись в голос.

Смех утих, и в повисшей тишине слышно было только потрескивание поленьев в печи да далёкий крик ночной птицы. Звёзды за оконцем мерцали холодным серебром, и Костя, глядя на них, вдруг вспомнил.

— Я видел в углу меч, — сказал он, кивнув в сторону тёмного угла избушки, где за печью стояло древнее оружие. — Твой?

— Почти, — ответила Ягиня, тоже бросив взгляд в тот угол. — Это меч-кладенец. Никто уже не помнит, откуда он в Нави. Когда мама учила меня сражаться, сразу вручила его мне. Он со мной с первого взмаха и до сих пор. Он как часть меня.

Она помолчала, погладив невидимую рукоять взглядом.

— Мама рассказывала, что если идёшь с мечом на верное дело, против зла, то он просыпается. Загорается тёплым жёлтым светом, становится верным помощником.

— И у тебя бывало такое? — спросил Костя.

— Нет, — задумчиво ответила Ягиня. — У меня ещё ни разу не просыпался. Видимо, не было по-настоящему верного дела.

Костя кивнул, принимая её слова. А потом его лицо стало грустным, глаза ушли в сторону — туда, где за стенами избушки лежал огромный мир, в котором когда-то была его жизнь.

— У меня тоже был меч, — сказал он тихо. — Наверное, остался на том поле боя. Или забрали кочевники. Меч острый, ладный был... Эх, ничего не поделаешь.

Он махнул рукой, будто отгонял воспоминания, но в голосе его слышалась глубокая, невысказанная тоска.

Ягиня смотрела на него. На его опущенные плечи, на то, как он крутит на пальце сухую травинку, не глядя.

— А расскажи, — начала она осторожно, — каким был твой меч? Если он на поле боя остался, может быть, он там и лежит где-то, или воткнут в чью-то насыпь. Я могла бы поискать...

Костя поднял голову. Глаза его засветились — тем особенным светом, который появляется, когда человек вспоминает что-то очень дорогое, почти забытое.

— Он был не такой, как твой, магический, — начал он, и слова полились сначала неуверенно, а потом всё быстрее, словно он боялся, что Ягиня передумает слушать. — Обычный солдатский меч, кованый в походной кузнице. Рукоять простая, деревянная, без украшений. Но она лежала в руке как влитая. Знаешь, как бывает: возьмёшь чужой меч — и он тяжёлый, неудобный, будто живой, но чужой. А этот этот был мой. Я чувствовал каждую зазубрину на лезвии, знал, где оно чуть погнулось после того боя с северянами, где скол от чужого клинка остался. Ножны у него были старые, кожаные, в потёртостях. Я их перевязывал трижды — всё равно расползались. Кто-то посмеялся бы: «Эх ты, воин, с ободранными ножнами». А я гордился. Они видели столько же, сколько и я.

Он замолчал на секунду, провёл пальцем по воображаемому лезвию.

— На гарде я выцарапал первую букву имени. «К». Криво, конечно, но навечно. Хотел, чтобы меня запомнили. Мало ли, вдруг убьют в бою — увидят этот знак и скажут: «Тут пал воин Константин». Не просто «солдат», а с именем. С душой.

Голос его дрогнул.

— Я никому его не давал. Даже в руки. Спал, обняв его. В походах он всегда был под рукой — справа, под правой рукой. И когда я упал последним я помню, как выпустил его. Он упал рядом. Я хотел поднять, но рука уже не слушалась. И потом — темнота.

Он выдохнул, будто выронил из груди что-то тяжёлое, и посмотрел на Ягиню.

— Вот такой был мой меч. Не магический, без имени, без легенд. Но для меня — всё.

Ягиня молчала. Потом улыбнулась — не насмешливо, а тепло, понимающе.

— Если он на поле боя остался, может быть, он там и лежит где-то, или воткнут в чью-то насыпь. Я могла бы поискать

— Серьёзно? — Костя вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной. Его глаза — небесно-голубые, чистые — засияли таким светом, будто он увидел перед собой не избушку на границе миров, а все сокровища Буяна сразу. Он смотрел на Ягиню как ребёнок, которому пообещали самые вкусные сладости.

— Да, — вновь загордилась Ягиня, поднимаясь с крыльца. — Смотри, что могу.

Она закрыла глаза — и исчезла.

Просто... растворилась в воздухе. Ни хлопка, ни вспышки, только лёгкое дуновение ветра, всколыхнувшее полы её простого домашнего платья. Костя замер на месте, потом медленно, не веря своим глазам, протянул руку к тому месту, где только что стояла Ягиня. Ладонь встретила пустоту.

— Была здесь, — прошептал он, — а теперь нет.

Он обвёл взглядом двор, лес, тропинку, ведущую к границе миров. Никого.

— Она полна сюрпризов, — сказал он вслух и опустился обратно на крыльцо.

Ждать пришлось долго.

Сначала Костя просто сидел, смотрел на звёзды. Потом начал считать их — раз, два, три сбился. Потом встал, прошёлся по крыльцу. Потом снова сел. Время тянулось медленно, как смола.

Небо на востоке посветлело, налилось бледно-розовым, потом золотистым. Птицы запели. А Ягини всё не было.

Костя прилёг на крыльцо, подложив под голову свернутый кафтан. Глаза слипались, тело требовало отдыха. Он попытался бороться, но веки стали тяжёлыми, и сон накрыл его мягкой, тёплой волной.

— А ты всё спишь? — раздался весёлый голос.

Костя открыл глаза. Солнце уже стояло высоко, лучи его касались лица, грели щёки, заставляли жмуриться. Над ним, сияя довольной улыбкой, стояла Ягиня.

Она была грязной. Волосы растрепались, в них запутались сухие листья и хвоя. На простом сером платье темнели пятна земли и какой-то травы. Сапоги облепила грязь. Но глаза её горели торжеством, и усталости в них не было — только радость.

— Ты... — Костя сел, протёр глаза. — Ты вернулась.

— А куда я денусь? — усмехнулась Ягиня и протянула ему руку.

В её ладони лежал меч.

Старый, проржавевший от времени, с выщербленным лезвием и рукоятью, когда-то обмотанной кожаным ремешком, который давно истлел. Но это был меч. Его меч. Тот самый, с которым он прошёл не одну битву, который держал в руке, когда падал последним.

Костя взял его дрожащими пальцами.

Лезвие было холодным, шершавым от ржавчины. Вес — привычный, родной. Он провёл большим пальцем по обуху, по гарде, по тому месту, где когда-то нацарапал первую букву своего имени — «К». Она всё ещё была там, тонкая, едва видимая, но живая.

— Не может быть... — прошептал он.

— Со мной может быть всё, — веселилась Ягиня. — Я ведь ведьма.

Она плюхнулась рядом с ним на крыльцо, откинулась на перила, закрыла глаза. Усталость наконец взяла своё — веки её дрогнули, дыхание стало ровнее. Но она не спала, просто отдыхала, слушая, как Костя вертит в руках меч, как пальцы его скользят по лезвию, как он тихо, едва слышно напевает какую-то старую солдатскую песню.

— Спасибо, — сказал он, не глядя на неё. — Я не знаю, как ты это сделала. Но спасибо.

— Нашла твою насыпь, — ответила Ягиня, не открывая глаз. — Ту самую, где были твои кости. Меч лежал рядом, почти не тронутый, только поржавевший. Время его не взяло. Наверное, потому что он ждал тебя. Я его сразу не заметила, да и не до меча было, когда твои кости искала.

Костя сжал рукоять. Ржавчина осыпалась, обнажая под собой блестящий металл. Живой, как и он сам.

— Ждал, — повторил он тихо. — Как и я.

Они сидели молча. Солнце поднималось выше, заливало избушку золотым светом. Где-то в лесу закуковала кукушка, и Ягиня, услышав её, улыбнулась.

— Ты долго искала мою насыпь? — спросил Костя.

— Достаточно, — ответила она. — Но оно того стоило.

Он положил меч на колени, провёл ладонью по клинку. Ржавчина не резала кожу — лезвие было тупым, старым, но он знал, что заточит его, отполирует, снова сделает опасным.

— А твой меч, — сказал он, — он когда-нибудь проснётся. Я уверен. Потому что ты идёшь на верное дело. Моё спасение — оно верное.

Ягиня открыла глаза, посмотрела на него. В её взгляде не было кокетства, только тёплая, чуть грустная уверенность.

— Может быть, — сказала она. — Когда-нибудь.

И они снова замолчали, глядя, как солнце поднимается над лесом, над границей миров, над избушкой на курьих ногах, где двое людей, которые могли бы никогда не встретиться, сидели рядом и слушали, как кукушка считает им долгие, долгие годы.

Глава 12. Оживший клинок

Меч лежал на столе — старый, проржавевший, с выщербленным лезвием и рукоятью, которая вот-вот грозила рассыпаться в труху. Костя смотрел на него, и в глазах его горело упрямство.

— Я сам, — сказал он, когда Ягиня протянула руку к флакону с зельем.

— Даже спорить не буду, — ответила она, скрестив руки на груди и отступив к печи. — Делай.

Костя взял наждачный камень — гладкий, плоский, который нашёл у ручья. Принялся тереть лезвие. Ржавчина осыпалась серой пылью, обнажая под собой тусклый, но живой металл. Он тёр долго, сосредоточенно, не поднимая головы. Пот заливал глаза, пальцы ныли, но он не останавливался.

Ягиня смотрела. Скрестив руки, прислонившись плечом к печи, она терпеливо ждала. Ни слова, ни вздоха, только лёгкая усмешка в уголках губ.

Когда ржавчина сошла почти вся, Костя взял точильный камень. Заточить лезвие оказалось сложнее — нужно было держать правильный угол, вести ровно, не сбиваться. Руки его, привыкшие к мечу, помнили это движение. Лезвие засверкало, стало острым.

— Готово, — сказал он, выпрямляясь. — Смотри.

Он провёл пальцем по лезвию — тонкая полоска крови выступила на коже. Остро. Хорошо.

— А теперь посмотри сюда, — сказала Ягиня, подходя ближе и указывая на рукоять.

Костя перевёл взгляд. Рукоять — деревянная, обмотанная когда-то кожаным ремешком — рассохлась, потрескалась. В одном месте дерево отвалилось целым куском, оголяя хвостовик. Костя сжал рукоять — она жалобно скрипнула.

— При мощном ударе развалится, — признал он. — А на этот — он кивнул на лезвие, — посмотри.

Он провёл тряпицей по металлу. Через несколько секунд на чистом, отполированном месте снова выступила ржавчина. Тонкая, рыжая, злая.

— Она идёт изнутри, — сказал Костя тихо. — Я сделал что мог. Но он не для боя. Для памяти. Наверное, зря я отказывался от твоей помощи.

Ягиня не сказала «я же говорила». Не усмехнулась. Она просто подошла к столу, достала из кармана маленький стеклянный флакончик — тот самый, который держала наготове всё это время — и молча провела рукой над лезвием.

— Слушай, — прошептала она.

И слова — древние, навийские, шипящие, как змеиная кожа — полились из её уст. Костя не понимал их смысла, но чувствовал, как воздух вокруг становится плотнее, как меч под её ладонью начинает вибрировать.

Она откупорила флакон. Жидкость была прозрачной, с золотистым отливом, пахла яблоками и мёдом. Ягиня полила ею лезвие, затем рукоять, затем каждую заклёпку на гарде.

И меч ожил.

Ржавчина исчезла — не сошла, не осыпалась, а именно исчезла, будто её и не было. Металл засверкал холодным, острым блеском. Рукоять, только что рассохшаяся и потрескавшаяся, стала гладкой, тёплой, будто её только что выточили из цельного куска дерева. Кожаный ремешок, истлевший много лет назад, заново обвил рукоять, плотно, внатяг.

Костя взял меч. Он был лёгким, как перо. И тяжёлым, как воспоминание. Идеально сбалансированным.

— Чем это ты полила? — спросил он, не веря своим глазам.

— Зелье на основе молодильных яблок, — ответила Ягиня, пряча флакон обратно в карман. — Человека не омолодит. А вот вещь — пожалуйста. Возвращает ей первоначальный вид. И, кажется, немного укрепляет.

— Это чудо, — пробормотал Костя, поворачивая меч так и сяк. Свет от печи скользил по лезвию, зажигая в нём золотые искры. — Просто чудо.

— Я ведьма, — напомнила Ягиня. — Чудеса — моя работа.

Костя усмехнулся. Сжал рукоять — удобно, надёжно. Меч будто ждал этого момента все долгие годы, что пролежал в каменной насыпи.

— Ну а теперь, — сказала Ягиня, и в голосе её зазвучали игривые нотки, — когда у тебя есть меч и у меня есть меч, может, потренируемся?

Она вызывающе вскинула бровь. Костя смотрел на неё и не верил своим ушам.

— Ты хочешь драться со мной?

— Хочу посмотреть, чего ты стоишь, — ответила Ягиня. — Я сражалась с упырями, с вурдалаками, с самим ну, почти с самим отцом. А с живым солдатом — нет. Это интересно.

— Я боюсь тебя ранить, — сказал Костя, но в голосе его уже не было прежней серьёзности. Уголки губ подрагивали.

— Ты всё равно не сможешь, — усмехнулась Ягиня.

— Ах так? — Костя сделал шаг вперёд, сжимая меч. — Тогда я принимаю твой вызов. Бери свой меч-кладенец.

Ягиня с азартом маленького ребёнка схватила стоящий в углу древний меч. Тот самый, который висел там все эти месяцы, покрываясь пылью. Меч-кладенец глухо звякнул, выходя из ножен.

— Здесь недалеко есть поляна, — сказала Ягиня, направляясь к двери. — Нам подойдёт. Пошли.

Она схватила Костю за рукав и потащила за собой прочь из избушки.

Они выбежали на крыльцо, спрыгнули вниз, и Ягиня повела его тропинкой, которую Костя раньше не замечал. Она вилась между сосен, петляла, уходила вниз, к небольшой ложбине, где трава была мягкой, а земля — ровной.

— Здесь, — сказала Ягиня, останавливаясь в центре поляны. — Место хорошее. Никто не помешает.

Она повернулась к Косте, встала в стойку — меч перед собой, ноги на ширине плеч, взгляд прищурен, но в глазах пляшут смешинки.

— Нападай, солдат, — сказала она.

Костя усмехнулся. Поднял меч.

— Ты сама напросилась, ведьма.

И они сошлись.

Удар. Первый — пробный, осторожный. Клинки встретились, звон разнёсся по поляне, вспугнув птиц с ближайших сосен. Костя легко отбил атаку, но уже второй удар Ягини оказался быстрее. Лезвие меча-кладенца замерло у самого горла Кости.

Она сделала шаг назад, опустила меч и изящно поклонилась — по-военному, по-спартански, одними плечами.

— Твоя очередь, — сказала она, и в голосе её слышался вызов.

Костя усмехнулся, сжал рукоять своего меча. Разогнал кровь, почувствовал, как тело слушается, как мышцы наполняются силой. Замахнулся.

Удар. Второй. Третий.

Ягиня отбивала их играючи, почти не напрягаясь. Её меч кружился в руке, как продолжение тела — плавно, опасно, красиво. Костя наседал, но она только улыбалась. А потом в один из его замахов её свободная рука метнулась вперёд и врезалась ему в челюсть.

Удар был не сильным, но точным. Костя пошатнулся, растерял концентрацию, и в следующее мгновение его меч полетел в сторону, а лезвие Ягини снова оказалось у его горла.

— Так значит, — сказал Костя, выдыхая. — Ясно.

Он поднял меч, поднялся с земли, отряхнул колени. Отошёл на несколько шагов, разминая шею.

— А теперь нападай ты, — сказал он, кивнув.

На губах Ягини заиграла ехидная улыбка. Будто она говорила: «И не пытайся, ничего у тебя не выйдет». Она подняла меч, встала в стойку — лёгкую, почти танцевальную.

И они снова сошлись.

Удар. Второй. Третий. Пятый. Десятый.

Мечи звенели, искры летели в стороны. Ягиня атаковала быстро, но не хаотично — в её движениях чувствовалась школа Мараны, та самая воинская выучка, которую она впитывала годами. Костя защищался, отступал, уворачивался, и постепенно начал понимать её ритм.

Она бьёт сверху — уходит влево. Она колет прямо — уходит вправо. Она делает выпад — он делает шаг назад. Один, другой, третий.

Из защиты Костя перешёл в нападение. Ягиня продолжала улыбаться, отбивая удары так легко, будто играла с ребёнком. Но Костя не отступал.

Он ждал.

Секунда — её лезвие ушло слишком далеко в сторону. Мгновение — корпус открыт. Костя не стал бить мечом. Он шагнул вперёд, развернул её свободной рукой, подставил ногу — подножка получилась чистой, почти невесомой.

Ягиня почувствовала, как земля уходит из-под ног. Руки взметнулись в стороны, меч выпал. Она готовилась рухнуть на траву — не больно, но обидно.

Но падения не случилось.

Костя подхватил её. Одной рукой, за талию. Удержал, прижал к себе.

Они были лицом к лицу. Так близко, как никогда раньше.

Дыхание Кости обжигало её щёки. Глаза — небесно-голубые, чистые, серьёзные — смотрели прямо в её зелёные. Ни тени насмешки, ни торжества.

Только что-то другое. Глубокое, тёплое, невысказанное.

И он поцеловал её.

Нежно. Осторожно, будто боялся, что она исчезнет, растворится, как дым.

Губы его были тёплыми, живыми. Костя пах лесом, травой и чем-то ещё — далёким, забытым, от чего у Ягини закружилась голова.

На секунду она забылась. Ощутила, как сердце пропустило удар, как внутри всё перевернулось, замерло, а потом взорвалось горячей, непрошеной радостью.

Но только секунду.

Ягиня вырвалась из его рук.

— Дурак! — бросила она ему в лицо.

Она вывернулась, подхватила свой меч с земли, скорчила обиженную гримасу — ту самую, которую Костя уже видел однажды, когда Ягиня была маленькой девочкой, просунувшей хлеб сквозь прутья решётки.

Она развернулась и пошла прочь с поляны. Быстро, почти бегом. Костя остался стоять, провожая её взглядом.

Она не обернулась.

Но когда скрылась за деревьями, когда поняла, что её никто не видит, Ягиня остановилась. Опустила меч. Прижала пальцы к губам — там, где его губы касались её губ. В груди колотилось, щёки горели, а на лице расплылась глупая, совершенно дурацкая улыбка.

— А я тебя всё равно победила, — прошептала она в пустоту.

И сорвалась на бег — в избушку, к своей печи, к своим травам и пузырькам, подальше от этого невозможного, нелепого, сводящего с ума солдата с голубыми глазами, который поцеловал её так, будто она была единственным сокровищем в мире.

Костя стоял на поляне. Поднял свой меч, посмотрел на лезвие, где в отражении танцевали облака.

— Дурак, — повторил он слова Ягини. И усмехнулся.

Пошёл к избушке, не торопясь. Ветер трепал волосы, птицы пели, а в груди у него было тепло и пусто одновременно. Пусто — потому что её не было рядом. Тепло — потому что она была.

Он знал: она не злится. Она испугалась. Испугалась того, что между ними происходит. И он не знал, как ей сказать, что боится не меньше. Но уходить — не собирается.

Глава 13. Первая неловкость

В избушку они вернулись порознь.

Ягиня влетела первой — меч в угол, сама на лавку. Села, обхватила колени руками, уставилась в стену. Не зажгла свечи. Не заговорила. Только слушала, как за окном шуршит ветер и где-то в печи потрескивают догорающие угли.

Костя появился через полчаса. Не спросил, почему темно. Просто сел напротив — на ту же лавку, но на другой край, так, чтобы не касаться. Молчал.

Они молчали долго. Так долго, что Ягиня начала считать удары своего сердца. Сто тридцать семь. Сто тридцать восемь. Сто тридцать девять.

— Ты не ужинала, — сказал Костя.

— Не хочу, — ответила она.

— Я принесу воды.

— Не надо.

Костя не двинулся с места. Сидел, смотрел на свои руки. Ягиня украдкой, сквозь полумрак, разглядывала его профиль. Скулы, нос, волосы, упавшие на лоб.

— Ты... — начал он и замолчал.

— Что?

— Ничего. Спи.

Она легла, отвернулась к стене, натянула плащ до подбородка. Долго не могла уснуть. Прислушивалась к его дыханию — ровному, спокойному, будто он давно уже спал. Или делал вид.

На следующее утро Костя встал на рассвете, но Ягиня уже была у печи. Молча разожгла огонь. В избушке было сыро и прохладно. За окном лил дождь. Он сел на своё место — на лавку у стены. Никто не поздоровался.

Она варила кашу. Он чинил старую пряжку на её поясе. Тишина висела между ними тяжёлая, как намокшее одеяло.

— Каша готова, — сказала Ягиня, не оборачиваясь.

Костя подошёл, взял миску. Их пальцы не коснулись — она специально отодвинула посуду на край стола.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Она села к нему спиной — на другую лавку. Ела молча. Смотрела в окно на серое дождливое утро.

«Что со мной? — думала Ягиня, чувствуя, как горит затылок от его взгляда. — Я ведьма, я не должна бояться. Я сражалась с упырями, враждовала с отцом, украла душу у смерти. А тут просто взгляд. И сердце выпрыгивает».

Костя тоже молчал. Но внутри него росло глухое, тяжёлое чувство: он сделал что-то не так. Переступил черту. И теперь она избегает его — не потому, что не хочет быть рядом, а потому что не знает, как быть рядом после того поцелуя.

Следующие дни стали испытанием.

Через два дня, когда дождь наконец утих, они чистили коренья.

Ягиня мыла корешки в миске с водой, Костя сидел рядом — на расстоянии вытянутой руки. Молчали. Только вода плескалась да сухие ветки потрескивали в печи.

Она старалась не смотреть на него. Но чувствовала — он смотрит. И от этого взгляда внутри всё переворачивалось.

Костя протянул руку за ножом — и его пальцы на мгновение коснулись её.

Ягиня отдёрнула руку так резко, что нож упал на пол. Звякнул о доски, отскочил в угол.

— Я — начала она и замолчала.

Костя наклонился, поднял нож. Протянул обратно — медленно, осторожно, будто боялся, что она снова отдёрнется.

— Спасибо, — сказала она, беря нож, но не глядя на него.

Голос её был чужим, отстранённым. До самого вечера они не обмолвились больше ни словом.

А ночью Ягиня лежала с открытыми глазами и перебирала в памяти мгновение — его пальцы, её пальцы, секундное тепло. «Дура, — шептала она себе. — Дура. Он просто хотел помочь. А ты ведёшь себя как нашкодившая девчонка».

Но сердце не слушалось. Сердце пело.

В другой раз Ягиня попросила принести дров.

Костя принёс целую охапку, сложил у печи. Она перебирала пузырьки и делала вид, что не замечает, как он замер у неё за спиной. Стоит, смотрит. Ждёт, когда она обернётся.

— Чего тебе? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ничего. Просто...

— Просто что?

— Просто ты красивая, — выдохнул Костя.

Ягиня замерла. Пузырёк в руке дрогнул. Она поставила его на стол, вытерла ладони о фартук. Повернулась. Посмотрела на Костю — в упор, впервые за много дней.

— Не говори так, — сказала она тихо.

— Почему?

— Потому что — она запнулась, отвела взгляд.

Она не договорила. Костя хотел ещё что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто стоял и смотрел, как она снова отворачивается к столу, берёт ложку, помешивает зелье. Её руки дрожали.

После того разговора они стали ещё молчаливее.

Ягиня перестала просить его о помощи даже в мелочах. Костя сам искал себе занятие — то дрова поколет, то крышу осмотрит, то переделает то, что уже сделал вчера. Избегали друг друга, как будто каждый шаг навстречу мог разрушить что-то хрупкое, невысказанное.

Она одёргивала руку каждый раз, если их пальцы случайно касались — когда передавала пузырёк или ложку. Делала вид, что так и надо. Говорила только по делу, коротко, отрывисто. И ходила в лес одна, отказываясь от помощи.

— Я сама, — бросала она на ходу, даже не оборачиваясь. — Ты лучше дверь подправь.

Костя подправлял дверь. Потом переделывал то, что уже сделал. Потом садился на крыльцо и смотрел в сторону леса, где скрывалась Ягиня, и ждал.

Шли дни. Тяжёлые в своей неопределённости.

Костя терпел. День, два, три. Смотрел, как её пальцы дрожат над пузырьками, как она вздрагивает, когда он входит в избу. И с каждым днём внутри росло глухое, тяжёлое чувство: он теряет её. Не потому, что сделал что-то не так. А потому, что боится спросить, что именно сделал не так.