Однажды в Гарлеме

День убывал. Цифры не сходились, впрочем, как и всегда. Ни сегодня, ни в любой другой день. Он еще раз проверил, кто просрочил платеж. Слишком многие. Он давно уже думал об этом и наконец решил: хватит, никаких больше рассрочек. Конечно, клиенты их обожают, но он больше не может ждать. А посылать к ним коллекторов – противно. Он все-таки не гангстер, чтобы натравливать на людей громил. Отец его пробавлялся такими делишками: колотился к кому-нибудь в двери, так что соседи высыпали в подъезд посмотреть, что за шум. А порой приходилось и воплощать угрозы в жизнь… Карни осекся. Неплательщиков он навидался и всегда пасовал, когда его умоляли продлить срок, дать второй шанс. У него сейчас не те обороты, чтобы соглашаться. Элизабет его успокоит, убедит, что он прав.

Время почти к закрытию. Карни уже представлял, как подходит к дому, но вдруг услышал голос Рыжего: «Этот товар у нас один из самых ходовых». Карни выглянул в зал. Первые клиенты за день, молодая пара; беременная жена, муж внимательно слушает болтовню Рыжего и кивает. И не только у нас, но и вообще на рынке, даже если они этого и не знают. Жена, обмахиваясь рукой, сидела на новом диване «Коллинз-Хэтэуэй». Судя по всему, рожать ей со дня на день. Того и гляди, родит прямо здесь, на пятностойких подушках.

– Принести вам воды? – спросил Карни. – Рэй Карни, владелец этого магазина.

– Да, спасибо.

– Рыжий, принеси юной леди стакан воды. – Карни вытащил галстук из-за пуговиц.

Взгляду его предстали мистер и миссис Уильямс, новые обитатели Ленокс-авеню.

– Если диван, на котором вы сейчас сидите, кажется вам знакомым, миссис Уильямс, так это потому, что месяц назад его показывали в «Шоу Донны Рид». Помните эпизод в кабинете врача? В общем, диван теперь нарасхват. – Карни вкратце описал модели «Мелоди». Силуэт, достойный эры освоения космоса, удобство, проверенное с научной точки зрения.

Рыжий принес миссис Уильямс стакан воды – он не спешил возвращаться, чтобы облегчить Карни задачу. Миссис Уильямс, запрокидывая голову, прихлебывала воду и задумчиво слушала – то ли рекламные речи Карни, то ли существо в своей утробе.

– Если честно, сэр, – сказал ее муж, – сегодня такая жара, что Джейн просто нужно было на минутку присесть.

– На диванах сидеть удобно, их для того и делают. Кем вы работаете, мистер Уильямс, если не секрет?

Он преподает математику в крупной начальной школе на Мэдисон, уже второй год. Карни соврал, что математика у него всегда шла туго, и мистер Уильямс оживился, заговорил о том, как важно заинтересовать детей с первых классов, чтобы они не боялись предмета. Тараторил привычно, точно вызубрил наизусть новую методичку. Каждый что-то да рекламирует.

Через две недели миссис Уильямс должна родить их первенца. Июньский ребенок. Карни силился вспомнить какую-нибудь народную мудрость про июньских детей, но на ум ничего не пришло.

– А мы с женой в сентябре ждем второго, – сказал он, и это была правда. Карни достал из бумажника снимок Мэй. – В этом платье она была на дне своего рождения.

– По правде говоря, – ответил мистер Уильямс, – вряд ли мы с женой сможем в ближайшее время позволить себе новый диван.

– Ничего страшного. Давайте я вам покажу, что у нас есть, – предложил Карни.

После стакана воды не изобразить интерес было просто невежливо.

Трудно с толком провести покупателей по торговому залу, когда один из них не двигается с места и тяжело дышит. Муж отшатывался от товаров, точно боялся, что, если подойдет ближе, они вытянут деньги у него из кармана. Карни вспомнил ту пору, когда они с Элизабет только что поженились, пробивались в жизни сами, без помощи, и все было для них очень дорого и вместе с тем очень нужно. На стенах его магазинчика еще толком не высохла краска, и никто, кроме Элизабет, не верил, что Карни чего-то добьется. По вечерам она подбадривала его, говорила: «Всё у тебя получится», он же дивился этим ее диковинным дарам. Вера и доброта: он не знал, как к ним относиться.

– Секции спроектированы таким образом, чтобы гостиная стала удобнее до последнего дюйма, – говорил Карни.

Он расписывал преимущества нового раздвижного дивана «Арджент», в которые искренне верил, – благодаря новой обивке сидений и коническим ножкам кажется, будто диван парит в воздухе, посмотрите, – но мысли его витали далеко. Эти ребята и их усилия. Актеры делают это каждый вечер, решил Карни, лучшие из них произносят текст, а сами прокручивают в голове вчерашнюю ссору или вдруг, увидав лицо зрителя в пятом ряду, похожего на клерка из банка, вспоминают о просроченном счете. Чтобы заметить, что актер ошибся, нужно ходить на представления каждый вечер. Или быть участником труппы, и тоже отвлекаться на что-нибудь и кого-нибудь узнавать. В этом городе без помощи трудно начинать жизнь, думал Карни…

– Дайте взглянуть, – произнесла миссис Уильямз. – Хочу попробовать, каково на нем.

Она вскочила. Они втроем выстроились перед «Арджентом» с бирюзовыми подушками цвета прохладной воды, манящей в знойный день.

Оказывается, она все это время слушала, допивая воду. Миссис Уильямс сбросила туфли и легла, положив голову на изогнутый левый подлокотник. Со вздохом закрыла глаза.

Договорились о первом взносе меньше обычного и щедрой рассрочке. Смех и грех. После того как оформили документы, Карни запер дверь за клиентами, чтобы опять не сглупить. Модель «Метрополитен» – разумное вложение средств: обивка букле со специальной пропиткой, пенополиуретановый наполнитель (четверо из пяти респондентов на слепых испытаниях назвали его самым удобным). Хватит надолго, выдержит не одного ребенка. Хорошо еще, Карни не успел сообщить ни Рыжему, ни Элизабет, что отказывается от рассрочки.

Рыжий уже ушел, и в магазине был только Карни. На сегодня хватит, он и так немало потратил. Откуда брать деньги на оплату квартиры, непонятно, но месяц только начался. Никогда не знаешь, что будет дальше. Телевизоры первый класс, Уильямсы славная пара, приятно сделать для них то, чего никто не делал для него, когда он был юн: протянуть руку помощи. «Может, я и бедный, но точно не жлоб», – сказал он себе, как обычно в такие минуты. Когда бывал в настроении. Устал, приуныл, а на сердце легко.

Карни выключил свет.

2

– А, да, Руби. Мы с ней когда-то играли в волейбол, – сказала Элизабет. – Она милая.

Дочку покойной миссис Браун его жена помнила со школы, а человека, за которого впоследствии вышла замуж, нет: так уж у них сложилось. Карни с будущей женой вместе ходили на биологию и основы гражданственности, а однажды в четверг – дождь лил как из ведра – он провожал ее четыре квартала под своим зонтом, при том что ему было даже не по пути. «Ты уверен? – спрашивала Элизабет. – Мне казалось, меня тогда провожал Риччи Эванс». В ее девической памяти Рэй оказывался пустым местом – вроде того, что остается, когда она вырезает из бумаги куклу для Мэй. Карни так и не придумал, как отшучиваться в ответ на ее подколки из-за того, что в школе она его не замечала: «Я же не виновата, что ты – это ты». Ничего, когда-нибудь придумает.

На ужин была курица «коу-коу». Вообще-то рецепт позаимствован из женского журнала «Макколз», но Элизабет вместо «коллз» выговаривала «коу», и название прижилось. Курица была пресная – из приправ разве что панировочные сухари, – но им с женой нравилось.

– А если малышка не любит курицу? – спросила однажды Элизабет.

– Курицу любят все, – ответил Карни.

Быт у них обустроен, если б еще не хлипкие трубы канализации. Грядущее пополнение, возможно, изменит жизнь их маленькой семьи из трех человек. Пока же они, как ни в чем не бывало, смаковали готовку Элизабет; на гарнир к курице был рис и тушеная стручковая фасоль, в кастрюле с которой плавали белесые ленты бекона.

Мэй раздавила фасоль в пюре. Половина попала к ней в рот, половина на крапчатый слюнявчик. Линолеум под ее высоким стульчиком пестрел пятнами. Мэй пошла в мать и бабку: у девочки, как у всех женщин семейства Джонс, были большие карие глаза, которые все замечали, а выражали лишь то, что считали нужным. Еще она унаследовала их волевой нрав: упрямая, как ослица, и непробиваемая. Только взгляните на эту фасоль.

– Альма ушла пораньше? – спросил Карни.

Элизабет предписали постельный режим, и ее мать приходила помочь им. Она занималась с Мэй, но на кухне от тещи нет толку. И пусть сегодня жена приготовила не одно из своих коронных блюд, получилось все же съедобно, а значит, Альма к ужину руку не приложила. Мать Элизабет и на кухне, и во всем остальном умудрялась пересолить. Да так, что соль на зубах скрипела.

– Я сказала ей, что сегодня нам помощь не понадобится, – пояснила Элизабет.

Эвфемизм: просто Альма вечно лезет куда не просят, а Элизабет психует, и потом ей нужно остыть.

– Ты не перетрудилась?

– До магазина и обратно. Надо же выходить.

Рэй не стал возмущаться. Месяц назад Элизабет упала в обморок, и доктор Блэр посоветовал ей больше лежать, отдыхать от работы. У ее организма сейчас есть задачи важнее, вот пусть ими и занимается. Но покой не в ее характере: чем больше у Элизабет дел, тем она счастливее. Она и так несколько месяцев не жила, а существовала, и уже выла от скуки. Еще и Альма все время зудит, тут поневоле свихнешься.

Карни переменил тему. В магазине весь день тишина, и только под вечер пришли клиенты, сказал он.

– Они живут в Ленокс-Террас. Он сказал, что в их доме вроде бы еще сдают четырехкомнатные квартиры.

– И почем?

– Не знаю, но дороже, чем мы платим сейчас. Я решил, что схожу посмотрю.

О переезде Карни не заговаривал уже недели две. Прощупать почву не повредит. Альма зудела еще и из-за того, что квартирка у них тесновата, и тут в кои-то веки он был с ней согласен. Их маленькая квартирка служила матери Элизабет очередным доказательством, что дочь ее довольствуется меньшим, нежели заслуживает.

«Довольствуется меньшим» Альма произносила с тем же умыслом, с каким люди менее воспитанные говорят «сукин сын»: этой фразой, как стамеской, она вскрывала определенные чувства. Элизабет довольствовалась работой в турбюро, хотя родители всеми правдами и неправдами старались вывести ее в люди, сделать из нее уважаемого врача-негритянку, уважаемого адвоката-негритянку. Они ведь растили дочь не для того, чтобы она бронировала гостиницы и билеты на самолет.

Она довольствовалась Карни, что уж там говорить. Эта его семейка. Тесть – Карни до сих пор это слышал – нет-нет да называет его «этот торговец коврами». Однажды Элизабет привела родителей показать магазин; в тот день как раз завезли роскошные марокканские ковры. Первоклассный товар, разбирают ковры мгновенно, но грузчики были растрепанные, с похмелья – ну как всегда, – и, увидев, как они спускают ковры по желобу в подвал, мистер Джонс проворчал: «Он что, торгует коврами?» Хотя прекрасно знал, что Карни продает самые разные товары для дома, причем отменного качества. Зайдите в магазин к любому белому в центре – там все то же самое, марокканские ковры продают везде. Да и что плохого в том, чтобы торговать коврами? Уж всяко почетнее, чем помогать уходить от налогов, как сам мистер Джонс, пусть и называет это красиво.

Их дорогая Элизабет довольствовалась темной квартиркой – заднее окно смотрит в вентиляционную шахту, переднее на Первую линию надземки. В одно без конца доносятся неприятные запахи, во второе – грохот поездов. Словом, дочь попала в ту самую обстановку, от которой они всю жизнь старались ее уберечь. Или хотя бы старались, чтобы дочь видела подобное только издали. Страйверс-роу, где Альма и Лиланд Джонс растили Элизабет, бесспорно, один из самых красивых уголков Гарлема, но все-таки островок – заверни за угол, и сразу вспомнишь, что ты не лучше здешних жителей, ты всего лишь один из них.

К надземке можно привыкнуть. Карни твердил это изо дня в день.

Он не разделял мнение Альмы об их соседях, но и Элизабет, и вся их семья достойны лучшей квартиры: что да, то да. Эта слишком близко к тому месту, где прошло его детство.

– Незачем торопиться, – сказала Элизабет.

– Чтобы у детей были отдельные комнаты.

В квартире стояла жара. С тех пор как Элизабет предписали постельный режим, она день-деньской не снимала халат – почему нет? Не так уж и много теперь у нее удовольствий. Волосы она собрала в пучок, но несколько прядей выбились и прилипли к потному лбу. Усталая, на шоколадных щеках румянец. Элизабет моргнула, как Руби сегодня утром, и вновь показалась ему такой, какой была в тот дождливый день под его зонтом: темные миндалевидные глаза с длинными ресницами, хрупкая, в розовом кардигане, краешки губ устремлены вверх – улыбается своей странной шутке. И понятия не имеет, как действует на людей. И на него – столько лет спустя.

– Что? – спросила Элизабет.

– Ничего.

– Не смотри так, – сказала она. – Девочки могут делиться.

Она уже решила, что у них будет дочь. Во многом Элизабет оказывалась права, вот и отваживалась предполагать при вероятности пятьдесят на пятьдесят.

– Возьми у нее курицу, и увидишь, как она любит делиться. – В доказательство он потянулся и подцепил вилкой кусочек с тарелки Мэй. Она зашлась ревом и не успокоилась, пока он не засунул этот кусочек ей в рот.

– Ты же сам мне только что сказал, что у тебя весь день не было покупателей, и теперь предлагаешь переехать. Ничего с нами не случится. Подождем, когда будут деньги. Верно, Мэй?

Мэй улыбнулась – бог знает чему. Наверное, что-нибудь замышляла, как водится у девочек из семейства Джонс.

Элизабет встала, чтобы приготовить дочери ванну, и Карни сказал:

– Я отлучусь ненадолго.

– Фредди заходил?

Она не раз ему указывала на то, что «отлучусь ненадолго» он говорит, лишь когда встречается с братом. Карни даже пытался подбирать другие слова, но потом махнул на это рукой.

– Передал через Рыжего, что ему нужно меня видеть.

– И как у него дела?

С Фредди они встречались нечасто. И одному Богу известно, во что он впутался на этот раз. Карни пожал плечами, поцеловал на прощание жену и дочь. Вынес мусор, закапав жиром подъезд до самой улицы.

* * *

В бар «Ночные птицы» Карни пошел долгой дорогой. Хотелось взглянуть на тот дом: такой уж выдался день.

Сегодняшняя жара была репетицией лета. Оркестранты за зиму подрастеряли форму, но постепенно вспоминают и свои партии в симфонии, и соло. На углу два белых копа, ругаясь, закрывают пожарный гидрант. Детвора несколько дней гоняла по брызгам. На пожарных лестницах сушатся старые одеяла. Мужчины в майках облепили крылечки – пьют пиво, треплются под гомон транзисторных приемников; дикторы между песнями вещают о чем-то, будто друзья, которые дают тебе дурной совет. Все, что угодно, лишь бы не возвращаться в душные жаркие комнаты, к расколотым раковинам и загустевшей липучке от мух: то и другое напоминает о твоем месте в жизни. Невидимые на крышах, завсегдатаи битумных пляжей указывали на огоньки мостов и ночных самолетов.

Последнее время в районе участились налеты, старушка несла из магазина продукты, ей дали по голове, Элизабет такие новости очень тревожили. К Риверсайд-драйв Карни направился по освещенной улице. Миновал Тиманн-плейс, и вот оно. В этом месяце он присмотрел дом № 528 по Риверсайд, шестиэтажный краснокирпичный особняк с изысканной белой отделкой. С крыши за прохожими следили каменные не то соколы, не то ястребы. В ту пору Карни нравились квартиры на четвертом или выше – кто-то ему сказал: чем выше этаж, тем меньше загораживают вид деревья Риверсайд-парка. Он об этом не подумал. Итак: квартира на четвертом этаже в доме № 528 по Риверсайд-драйв, шесть комнат (так грезилось Карни), настоящая столовая, две ванные. И хозяин, который не прочь сдать жилье негритянской семье. В такие вечера, как этот, Карни стоял бы, опершись на подоконник, и смотрел на реку, а город и не замечал бы, словно того и нет. Всей этой сутолоки, криков, людей и бетона. Или же город есть, но Карни у подоконника силой воли сдерживает его натиск. Это ему по плечу.

Неугомонный Манхэттен выдыхался на Риверсайд, его загребущие руки не дотягивались ни до парка, ни до святого Гудзона. Когда-нибудь Карни поселится на Риверсайд-драйв, на этой тихой пологой улице. Или за двадцать кварталов к северу, в какой-нибудь новой высотке, в квартире под литерой J или K, на одном из верхних этажей. Все семьи за дверьми между ним и лифтом, дружелюбные или нет, живут в одном доме, никто не лучше и не хуже других, все на одном этаже. А может, он будет жить к югу от Гарлема, где-нибудь на Девяностых, в величественном довоенном особняке, или в какой-нибудь известняковой цитадели в районе Сто пятой или вроде того, в доме, припавшем к земле, как злобная старая жаба. Если Карни сорвет джекпот.

По вечерам Карни отправлялся на разведку, разглядывал с разных ракурсов вереницы домов, прогуливался по улицам, присматривался, прикидывал, какой вид открывается здесь на закате, выбирал сперва дом, потом квартиру. Ту, что с синими занавесками, или другую, с полуопущенными жалюзи, шнур висит незаконченной мыслью. Створчатые окна. Под теми широкими карнизами. Представлял, что там внутри: батареи шипят, на потолке пятно – затопили соседи, а квартирный хозяин не спешит делать ремонт – ну да ничего страшного. Там уютно. И Карни этого достоин. Наконец дом ему надоедал, и он вновь принимался искать квартиру, заслуживающую его внимания, на той же авеню.

В один прекрасный день, когда у него будут деньги.

В «Ночных птицах» ему неизменно казалось, будто только что здесь бушевала крупная ссора, но никто тебе не расскажет, что случилось. Все разошлись по углам, прокручивают в голове нокауты и удары ниже пояса, запоздало придумывают, как можно было б ответить. Ты не знаешь ни в чем дело, ни кто победил, видишь только, что никто не хочет об этом разговаривать: все друг на друга поглядывают, затаив в кулаках злобу. Когда-то в лучшую пору здешний шалман был средоточием всяких афер: за одним столиком жулики, за другим их боссы, посередине кантуются фраера. Время закрытия – значит, молчок. Всякий раз, как Карни оглядывался через плечо, глазу его открывалось унылое зрелище. Краны с пивом «Рейнголд», в двух-трех местах на стенах – неоновые вывески «Рейнголд»: пивоварня пытается выйти на негритянский рынок. На жесткой искусственной коже красных старых диванчиков такие глубокие трещины, что можно порезаться.

Впрочем, Карни вынужден был признать, что со сменой руководства здесь стало приличнее. Город его отца исчезает. В прошлом году новый владелец, Берт, сменил номер на таксофоне, угробив и алиби, и сомнительные делишки. В былые дни оставшиеся без гроша, сгорбившись над телефоном, униженно ждали звонка, после которого им наконец подфартит. Берт повесил на потолок новый вентилятор и вышвырнул проституток. Сутенеров не тронул, они щедро дают на чай. Мишень для дартса убрал – никто не мог взять в толк, что за новая мода, но Берт объяснил, что его дяде «в армии так выкололи глаз». Берт пристроил на то же место портрет Мартина Лютера Кинга, и лишь замурзанный ореол напоминал, что прежде здесь обреталась мишень.

Часть завсегдатаев перебралась в соседний бар, но Берт с Фредди вскоре поладили, Фредди с его природной смекалкой мгновенно оценивал обстановку на поле и умел приспособиться. И когда Карни вошел в бар, его двоюродный брат обсуждал с Бертом сегодняшние скачки.

– Рэй-Рэй. – Фредди обнял его.

– Как дела, Фредди?

Берт кивнул им и тут же ослеп и оглох, притворяясь, будто проверяет, достаточно ли виски за передними столиками.

Карни с облегчением отметил, что вид у Фредди здоровый. Он был в рубашке с коротким рукавом, оранжевой в голубую полоску, и в черных брюках, оставшихся с тех времен, когда Фредди – впрочем, недолго – работал официантом. Фредди всегда был худой, и если не заботился о себе, становился болезненно тощим. «Посмотрите на них, ну чисто кожа да кости», – говаривала тетя Милли, когда они, наигравшись на улице, возвращались домой. Если Карни долго не виделся с братом, это значило, что тот и к матери не заглядывает. Фредди до сих пор жил с ней. Уж она-то следила, чтобы он не забыл поесть.

Они были двоюродными, но едва ли не все принимали их за родных, хоть и отмечали, что многим они различаются. Например, в том, что касается здравого смысла. У Карни он был. У Фредди же словно вываливался из дыры в кармане: надолго его не хватало. Например, здравый смысл подсказывает тебе не связываться с нелегальными лотереями Пиви Гибсона. Еще он подсказывает, что если уж связался, то в твоих интересах не облажаться. Но Фредди делал то и другое, однако же умудрился сохранить все пальцы целыми. В том, чего ему не хватало, всегда выручала удача.

О том, где он был, Фредди сказал уклончиво:

– Кое-чем занимаюсь, кое с кем живу. – Все занятия его были незаконными, а жил он обычно с женщинами доверчивыми и с хорошей работой – такие если что и замечали, то не докапывались до истины. – Как дела в магазине?

– Еще наладятся.

Они попивали пиво. Фредди с восторгом рассказывал о новом заведении с душевной едой, расположенном неподалеку. Карни ждал, когда наконец брат выложит, что у него на уме. Для этого потребовалось, чтобы в автомате заиграл Дейв «Малыш» Кортес, эта дрянь про орган, громкая, суматошная.

Фредди подался к Рэю.

– Помнишь, я рассказывал тебе про этого ниггера, Майами Джо?

– Это который по лотереям?

– Нет, это чувак, который ходит в фиолетовом костюме. И в шляпе.

Кажется, Карни вспомнил, о ком речь. Хотя фиолетовые костюмы в их квартале не были редкостью.

Майами Джо не занимается лотереями, он промышляет гоп-стопами, пояснил Фредди. На прошлое Рождество бомбанул в Куинсе грузовик с пылесосами.

– Тогда еще говорили, что он же сработал Фишера.

– Это еще что такое?

– Он подломил сейф в универмаге «Гимбельс», – сказал Фредди.

Можно подумать, Карни обязан об этом знать. Можно подумать, он выписывает «Криминальную газету» или что-нибудь в этом роде. Фредди немного расстроился, но продолжал расхваливать Майами Джо. Тот задумал большое дело и пришел с этим к Фредди. Карни нахмурился. Вооруженное ограбление? Что за бред. В былые времена его братец с тяжкими все же не связывался.

– Там будут хрусты и куча камушков, вот ими и надо заняться. Меня спросили, нет ли у меня нужного человечка, и я ответил, что есть.

– И кто он?

Фредди поднял брови.

Карни оглянулся на Берта. Впору в музее выставлять – воплощенное «не вижу, не слышу, не говорю», разве что с брюшком.

– Ты назвал им мое имя?

– Пришлось, раз уж я сказал, что знаю кое-кого.

– Ты назвал им мое имя. Хотя тебе известно, что я с таким не связываюсь. Я продаю товары для дома.

– Что-то ты особо не жаловался, когда я на прошлой неделе принес тебе телевизор.

– Телевизор почти как новый, на что тут жаловаться?

– И прочее всякое, не только же телевизоры. Ты ни разу меня не спросил, откуда что взялось.

– Меня это не касается.

– Ты ни разу меня не спросил – а таких раз было немало, – потому что знаешь, откуда они. И не надо делать такое лицо – «Боже мой, господин полицейский, я впервые об этом слышу»!

Фредди так это произнес, что у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, будто Карни нередко приторговывал краденым, но сам он считал иначе. Товары приходят, товары уходят, вещи меняют хозяев, и так всю жизнь, круговорот имущества, а Рэй Карни им помогает. В качестве посредника. Законно. Любой, кто заглянет в его бухгалтерские книги, сделает тот же вывод. Карни гордился состоянием своих бухгалтерских книг, но редко делился с кем-либо этой гордостью: никому, в общем-то, не были интересны его рассказы о том, как он учился в бизнес-школе и по каким предметам успевал. Например, по бухучету. Все это он выложил Фредди.

– Посредник. То есть скупщик краденого.

– Я продаю мебель.

– Ой, да ладно тебе, ниггер.

Фредди действительно время от времени таскал ему ожерелья. Или наручные часы, то одни, то пару, первый сорт. Или кольца в серебряной шкатулочке с инициалами. И у Карни действительно был знакомец на Кэнал-стрит, помогавший отправить эти вещички в дальнейшее путешествие. Время от времени. Карни подсчитал в уме такие случаи: вышло больше, чем он полагал, ну да какая разница.

– Ничего такого, о чем ты сейчас говоришь.

– Ты сам не знаешь, Рэй-Рэй, на что ты способен. И никогда не знал. Поэтому у тебя и есть я.

Шайка шпаны с пистолетами и то, что они вытворяют с помощью этих пистолетов; что за чушь.

– Это ж тебе не конфеты воровать из лавки мистера Невинса.

– Это не конфеты, – согласился Фредди. И улыбнулся. – Это отель «Тереза».

В бар, переругиваясь, ввалились двое. Берт потянулся за Джеком Молнией, бейсбольной битой, которую держал у кассы.

Лето пришло в Гарлем.

3

Он предпочитал кабинки, смотревшие на улицу, но сегодня в «Чок Фулл о'Натс» было людно. Может быть, наверху какой-нибудь съезд. Карни повесил шляпу на вешалку и присел за стойку. Сандра – она, как всегда, патрулировала зал с кофейником на изготовку – налила ему кофе.