Полная версия
Однажды в Гарлеме
Колсон Уайтхед
Однажды в Гарлеме
Colson Whitehead
Harlem Shuffle
Copyright © 2021 by Colson Whitehead
Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2025
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2025
Беккету
Пикап
1959 год
Дорожки Карни выбирал не то чтобы кривые – просто не очень прямые…
1
Жарким вечером в начале июня кузен Фредди впутал его в гоп-стоп. Рэй Карни в тот день, как обычно, мотался по городу – туда-сюда, то в Верхний, то в Нижний Манхэттен. Работа кипела. Сначала в Радиоряд, отвезти три последних напольных радиоприемника, два РКА и «Магнавокс», и забрать телевизор, который он там оставил. С приемниками он завязал – за полтора года не продал ни штуки, как ни сбрасывал цену, как ни уламывал покупателей. Теперь эта рухлядь лишь занимает место в подвале, а оно ему нужно под новые кресла, которые на следующей неделе привезут из «Арджента», ну и под то, что он сегодня заберет из квартиры покойной леди. Три года назад эти приемники – корпуса гладкие, из красного дерева – считались последним словом техники, теперь же, завернутые в стеганые одеяла и привязанные к кузову кожаными ремнями, трясутся в пикапе по жутким колеям Вест-Сайд-хайвей.
Не далее как сегодня утром в «Трибьюн» вышла очередная статья о том, что город-де добивает эстакаду. Шоссе с самого начала было узкое, со скверным покрытием: строили его тяп-ляп. В лучшие дни там стояли мертвые пробки, бампер в бампер, ругань, гудки, в ливень коварные рытвины превращались в лагуны – сплошь унылая серая жижа.
На прошлой неделе в магазин Карни заглянул покупатель, голова обмотана, как у мумии, – получил по башке отвалившимися перилами, когда проходил под этой чертовой эстакадой. Сказал, что подаст в суд. «Имеете полное право», – согласился Карни. В районе Двадцать третьей его пикап угодил колесом в яму, он уж думал, приемники улетят из кузова прямиком в реку Гудзон. И когда наконец очутился на Дуэйн-стрит, выдохнул с облегчением.
Лавка его знакомца из Радиоряда находилась на Кортленд, сразу за Гринвич, в самой гуще района. Он отыскал местечко возле «Чудо-приемников Сэмюэла» – «ЧИНИМ ВСЁ» – и пошел посмотреть, на месте ли Ароновиц. Дважды за прошлый год, среди бела дня притащившись в Нижний Манхэттен, Карни обнаруживал, что магазинчик закрыт.
Еще несколько лет назад – проходишь мимо витрин, уставленных товарами, и кажется, будто крутишь ручку настройки: из одного магазина сквозь рупоры гремит джаз, из другого немецкие симфонии, из третьего регтайм, ну и так далее. «Электроника С&С», «Лучшая техника Лэнди», «Стейнвей, король радио»… Теперь-то здесь скорее услышишь рок-н-ролл – отчаянная попытка привлечь в магазин молодежь, – а в витринах увидишь телевизоры, последние чудеса «ДюМонта», «Моторолы» и прочих. Тут тебе и напольные радиоприемники в корпусах из светлого дерева твердых пород, и округлые новенькие портативные, и системы «три в одном» с высоким качеством звука: телик, радио и проигрыватель для пластинок, всё в одном корпусе, класс. Не изменилось только одно: Карни, как и прежде, пробирался по тротуару, огибая громоздкие баки и ведра с электронно-лучевыми трубками, аудиотрансформаторами и конденсаторами, которые притягивали сюда умельцев со всего Большого Нью-Йорка. Любая деталь, какая только понадобится, все модели и марки, по разумной цене.
На Девятой авеню, там, где некогда шла надземка, ныне зияла дыра. Железная дорога исчезла. Когда Карни был маленьким, отец раз-другой брал его сюда по каким-то своим непонятным делам. И по-прежнему за музыкой и уличным гомоном ему мерещился стук колес.
Ароновиц скрючился над стеклянным прилавком и, вставив в глазницу лупу, ковырялся в каком-то приборчике.
– Мистер Карни, – кивнул старик.
Мало кто из белых называл Карни «мистером». По крайней мере, в центре города. Когда он впервые заехал по делу в Радиоряд, белые продавцы не видели его в упор и обслуживали радиолюбителей, которые пришли после него. Карни и покашливал, и жестикулировал, но все равно чувствовал себя чернокожим призраком. Так и собирал от лавки к лавке обычные унижения, пока, наконец, не поднялся по черным железным ступеням в магазинчик «Ароновиц и сыновья» и хозяин не спросил его: «Чем я могу вам помочь, сэр?» Причем на полном серьезе. А не «что ты здесь позабыл». Рэй Карни в свои годы отлично чувствовал разницу.
В ту первую встречу он ответил Ароновицу, что принес приемник, нуждающийся в ремонте (Карни тогда как раз в дополнение к остальному занялся подержанной техникой). Он начал было объяснять, что случилось, но Ароновиц его прервал и принялся разбирать корпус. В последующие визиты Карни уже воздух не сотрясал, просто ставил перед маэстро приемник, а дальше пусть сам как хочет. Так и повелось: Ароновиц покряхтывал, вздыхал устало, доискивался, в чем дело, сверкал серебром инструментов и тыкал в прибор отверткой. Своим «диагнометром» он проверял предохранители, резисторы, регулировал напряжение и, когда требовалось заменить деталь, рылся в безымянных ящиках стальных шкафов, выстроившихся вдоль стены в сумеречном помещении. Если поломка оказывалась непростой, Ароновиц, крутнувшись в кресле, спешил в мастерскую в глубине магазина, и кряхтение доносилось уже оттуда. Он напоминал Карни белку в парке, суматошно снующую от ореха к ореху. Может, прочим белкам из Радиоряда такое поведение и понятно, но на глаз человека простого смахивает на помешательство.
Карни частенько уходил перекусить сэндвичем с ветчиной и сыром, чтобы не стоять у мастера над душой.
Не было случая, чтобы Ароновиц не починил прибор, не нашел нужной детали. Правда, новые технологии его раздражали, и, если Карни привозил телевизор, Ароновиц говорил, чтобы Карни зашел завтра или на следующей неделе, когда привезут нужный кинескоп или лампу. Мог бы, конечно, пройтись по соседям, выпросить недостающее, но не хотел позориться. Вот так Карни в то утро и оказался здесь. На прошлой неделе он оставил Ароновицу телевизор «Филко» с диагональю экрана в двадцать один дюйм – надо забрать, а если повезет, удастся сбыть с рук и приемники.
Карни втащил в магазинчик один из громоздких «РКА» и отправился за вторым.
– Я бы отправил парнишку помочь вам, – сказал Ароновиц, – но мне пришлось его сократить.
Насколько помнилось Карни, парнишка, Джейкоб, угрюмый рябой подросток из трущоб Ладлоу-стрит, не проработал в лавке и года. «…и сыновья» на вывеске всегда было мечтой – жена Ароновица давным-давно перебралась к сестре в Джерси, – но в Радиоряде все магазинчики держались на браваде и похвальбе: «Лучший в городе», «Дом ценностей», «Непревзойденный». Много лет назад бум электроники превратил этот район в театр иммигрантских амбиций. Повесь вывеску над магазинчиком, разрекламируй товар и вырвись из суматохи съемных квартир. И если тебе повезет, расширишь торговлю, откроешь второй в разорившейся соседней лавке. А в старости передашь дела сыновьям и поселишься на Лонг-Айленде, в одном из новеньких пригородов. Если тебе повезет.
Лучше б Ароновиц заменил это «…и сыновья» на что-нибудь пофасонистей, думал Карни: «Радио и телевизоры эпохи атома», «Электроника реактивного века». Но молчал, поскольку у них с Ароновицем было заведено ровно наоборот: старик советовал ему, как коммерсант коммерсанту, но получалось нечто вроде «врач, исцели себя сам». Карни не нуждался в его подсказках, как вести бухучет и расставлять товар. Диплом специалиста по управлению бизнесом, выданный Куинз-колледжем, висел у него в кабинете возле фотокарточки с автографом певицы Лины Хорн.
Карни занес все три приемника в магазин. На тротуарах в Ряду уже нет былой толчеи.
– Нет, они не сломались, – пояснил Карни, едва Ароновиц развернул чехол с инструментами. Чехол был из зеленого войлока, с несколькими отделениями. – Я просто подумал, вдруг вы захотите их купить.
– То есть чинить их не нужно?
Как будто исправная вещь – такая уж диковина.
– Все равно мне надо было к вам за телевизором, вот я и решил предложить. – С одной стороны, зачем бы торговцу приемниками лишний приемник, с другой – у всякого бизнесмена есть приработки. У Ароновица они точно были, и Карни это знал. – Может, разберете на детали?
Ароновиц понурил плечи.
– Детали. Клиентов у меня нет, мистер Карни, это уж точно, зато деталей в избытке.
– Я ваш клиент.
– Вы мой клиент, мистер Карни. Причем очень надежный. – Старик спросил, как поживают жена и дочь Карни. Скоро родится еще один? Мазл тов, поздравляю. Провел пальцем по черным подтяжкам, задумался. – Есть у меня знакомец в Кэмдене, – произнес он наконец, – это по его части. Любит «РКА». Может, и заинтересуется. Или нет. Оставьте, а в следующий раз, как придете, я вам скажу, как и что.
– Но как быть с «Магнавоксом»? Корпус из грецкого ореха, динамик восемнадцать дюймов, проигрыватель-автомат британской фирмы «Колларо». Три года назад был последним словом техники.
– Его тоже оставьте, посмотрим.
Лицо у Ароновица всегда было вислым – заметные брылы, мочки оттянуты книзу, веки набрякли, – и тело его, казалось, тоже клонилось к земле. Словно, пока он дни напролет просиживал над приборами, те всасывали его в себя. Последнее время старик заметно ссутулился, точно смирился с житейскими обстоятельствами. Другие товары, новая клиентура, на одном задоре не выедешь. Но и в эти темные дни ему было чем заняться.
– У меня же ваш телевизор.
Ароновиц кашлянул в выцветший желтый платок. Карни проследовал за хозяином в дальнюю комнату.
Название магазинчика – крупными золотыми буквами на витрине – сулило одно, облезлый прилавок другое, а эта комната и вовсе сообщала третье, духовное. Атмосфера здесь царила иная, сумеречная, однако благоговейная; гомон Радиоряда сюда доносился слабо. Разобранные приемники, кинескопы всех мастей, на металлических полках в беспорядке – внутренности механизмов. В центре комнаты рабочий стол с лампой, свободное место на рубцеватой столешнице дожидается следующего пациента, вокруг аккуратно разложены инструменты и коробкообразные измерительные приборы. Полвека назад большинства этих предметов не существовало, разве что в виде проекта, мелькнувшего в воображении изобретателя, – и вдруг появились такие вот комнатки, а с ними хранители их секретов.
А потом выходила очередная новинка.
Там, где некогда был стол помощника, ныне вытянулась армейская раскладушка со сложенным в несколько раз клетчатым шерстяным одеялом. Неужели старик здесь ночует? Карни заметил, что Ароновиц еще сильнее похудел. Карни подумал было спросить его о самочувствии, но решил, что не стоит.
Транзисторные приемники пылились на витрине у входа в лавку, в задней же комнате предметы сменялись чаще. «Филко 4242», принесенный Карни, стоял на полу. Фредди привез его на скрипучей тележке в магазин Карни, божился, что «состояние первый класс». Порой Карни так и подмывало надавить на кузена, пока не сломается и не признается, что соврал, но порой его переполняла такая любовь к парню, что он стыдился, если в душе шевелилось подозрение. Карни вставил вилку в розетку, включил телевизор, но получил лишь белую точку в центре экрана и раздражающий гул. Карни не спросил, где Фредди взял телевизор. Он никогда не спрашивал. Если верно назначить цену, телевизоры быстро исчезают из отдела чуть подержанных товаров.
– До сих пор в коробках, – заметил Карни.
– Что? А, эти.
У двери туалета стояли друг на друге четыре телевизора «Силверстоун», напольные, в корпусах из светлого дерева, модель «Лоубой», все каналы. Их выпускает «Сирз», а покупатели Карни уважают «Сирз» с детства, еще с той поры, когда их родители заказывали по каталогам, потому что белые продавцы в их южных городках не продали бы им ничего или взвинтили бы цену.
– Их принесли вчера, – пояснил Ароновиц. – Сказали, что они якобы выпали из кузова.
– Коробки вроде не мятые.
– Значит, невысоко падали.
В розницу сто восемьдесят девять, да еще долларов двадцать сверху – гарлемский налог на товары из белого магазина; к югу от линии Мэйсона – Диксона не возбраняется запросить лишнего.
– Пожалуй, один я бы продал, – сказал Карни.
За полторы сотни в рассрочку его с руками оторвут и еще пропоют американский гимн.
– Я готов расстаться с двумя. И за ремонт «Филко» не возьму ничего. Там всего-то проводок отошел.
Ударили по рукам. Карни уже собрался уходить, но Ароновиц спросил:
– Вы не поможете мне перенести приемники в заднюю комнату? В зале я стараюсь держать только презентабельный товар.
На север Карни поехал по Девятой авеню, трястись по шоссе с новыми телевизорами не рискнул. Минус три приемника, плюс три телика – неплохое начало дня. Велел Рыжему отнести телевизоры в лавку и укатил на Сто сорок первую, к дому покойной леди. По пути перехватил в «Чок Фулл о'Натс» пару хот-догов и кофе.
* * *Лифт в доме № 3461 по Бродвею не работал. Причем, судя по объявлению, не первый день. Карни поднялся на четвертый этаж, считая ступеньки. Если он что-нибудь купит и потащит в машину, лучше бы понимать, сколько ступенек приведется проклясть на обратном пути. На втором этаже варили свиные голяшки и, судя по запаху, старые носки. Похоже, зря он сюда прокатился.
В квартире 4G его встретила дочь покойной, Руби Браун. Дом оседал, и, когда женщина открывала дверь, та скребла по полу.
– Рэймонд, – сказала Руби.
Он ее не узнал.
– Мы с тобой вместе учились в Карвере, я на несколько классов младше.
Он кивнул, будто вспомнил.
– Соболезную твоей утрате.
Руби поблагодарила и на миг опустила глаза.
– Я приехала уладить дела, и Тимми Джеймс посоветовал мне обратиться к тебе.
И его Карни тоже не помнил. Когда он только-только обзавелся пикапом и начал сдавать его напрокат, а потом скупать мебель, то знал всех и каждого. Теперь, много лет спустя, слухи о нем разошлись за пределы старого круга общения.
Руби включила свет в коридоре. Они прошли узкую длинную кухоньку и две спальни. Стены обшарпанные, местами сквозь дыры проглядывает штукатурка: Брауны жили в этой квартире давно. Зря прокатился. Впрочем, те, кто звонит ему насчет мебели, как-то уж очень странно представляют себе, что он ищет. Думают, он возьмет любую рухлядь: и продавленный диван с торчащими, как вихры, пружинами, и кресло с насквозь пропотевшими подлокотниками. Но он все-таки не старьевщик. Удачные находки окупаются, а пустые поездки лишь отнимают время. Будь у Рыжего чутье или вкус, Карни отправлял бы его на такие задания, но ни чутья, ни вкуса у Рыжего не было. Притащит какую-то дрянь, набитую конским волосом, в котором, судя по виду, долго гнездились еноты.
На этот раз Карни ошибся. Светлая гостиная смотрела на Бродвей, и за окном ревели сирены скорых. В углу обеденный гарнитур тридцатых годов, выцветший и щербатый, на полу линялый овальный ковер с вытоптанными дорожками, а вот диван и кресло в заводском состоянии. «Хейвуд-Уэйкфилд» того кремового оттенка, который сейчас все так любят. И в прозрачных пластиковых чехлах.
– Я теперь живу в Вашингтоне, – сказала Руби. – Работаю в больнице. Я годами твердила маме, чтобы выбросила свой диван, он совсем древний. И два месяца назад купила ей новый.
– В Вашингтоне? – Он расстегнул чехол.
– Мне там нравится. В нем меньше всего вот этого, знаешь? – Она указала на окно, на суматошный Бродвей.
– Понятно. – Он погладил зеленую бархатную обивку: новехонькая. – Это от мистера Гарольда? – Диван Руби брала не у него, Блюмштейн таким не торгует, значит, мистер Гарольд, больше некому.
– Да.
– За мебелью хорошо ухаживали.
Закончив осмотр, Карни снова взглянул на Руби. В сером платье, круглая, пухлая. Взгляд усталый. Волнистые волосы острижены коротко, под итальянскую киноактрису. Он вдруг вспомнил ее – Руби Браун, худышка, ножки-палочки, волосы забраны в два длинных индейских хвоста, голубая блузка с круглым белым отложным воротничком, как у Питера Пэна. В школе она дружила с отличницами и зубрилками. Строгие родители, все такое.
– Точно, средняя школа Карвер, – сказал он.
Интересно, проводили ли уже Хейзел Браун в последний путь, подумал Карни, и каково это – хоронить отца или мать, какие мины корчат люди в такие минуты. Какие случаи приходят на память, пустячные или важные, и куда девать руки. Его родителей нет на свете, но хоронить их ему не пришлось, вот он и гадал, что да как.
– Соболезную твоей утрате, – повторил Карни.
– У нее было больное сердце, ей доктор сказал в прошлом году.
Он учился в двенадцатом, она в десятом. Одиннадцать лет назад, в 1948-м, он тогда пытался как-то освоиться в жизни. Вылепить из себя хоть что-то приличное. Помочь ему желающих не нашлось, и приходилось крутиться. Учиться готовить, оплачивать счета, когда присылали уведомления о просрочке, заговаривать зубы хозяину.
Ребята помладше, одноклассники Руби, вечно к нему цеплялись. Хулиганы-ровесники Рэя не трогали, они давно его знали и не приставали к нему, поскольку раньше вместе играли, а вот Оливер Хэнди и его шайка были уличные, шальные. Оливер Хэнди – два передних зуба ему выбили бог знает когда – проходу ему не давал.
Оливер Хэнди и его шайка смеялись над пятнами на одежде Рэя, та вдобавок сидела нескладно, и над этим они тоже смеялись, говорили, что от него воняет, как от мусоровоза. Каким он тогда был? Тощий, пугливый, заикался на каждом слове. В одиннадцатом вытянулся на целых шесть дюймов, будто тело его осознало: надо бы наверстать, чтобы справиться с взрослыми обязанностями. Карни в старой квартире на Сто двадцать седьмой, матери нет, отец или где-то шляется, или дрыхнет. Утром Рэй уходил в школу, закрывал дверь пустой квартиры и скрепя сердце готовился к встрече с тем, что за ее пределами. Но дело в том, что, когда Оливер потешался над ним – у кондитерского магазина, в школе на черной лестнице, – Рэй уже научился как следует застирывать пятна, подшивать брюки и перед уроками хорошенько мыться. Оливер потешался над тем, каким Рэй был, пока не взялся за ум.
Кончилось это лишь после того, как Оливер получил по морде железной трубой. У-образной, как из-под раковины. Труба появилась в руках у Карни словно из ниоткуда, на пустынной стоянке на углу Сто тридцать пятой и Амстердам, где его окружили. Голос отца: вот так и поступают с ниггером, который тебя достает. Когда Карни увидел Оливера в школе – тот с распухшей физиономией шмыгнул мимо него, – то даже устыдился. Позже он узнал, что его папаша надул папашу Оливера в какой-то афере – кажется, с ворованными покрышками, – может, поэтому Оливер и цеплялся к Карни.
Больше он никогда и ни на кого не поднимал руку. Если жизнь нас чему и учит, полагал Карни, так это тому, что необязательно жить, как тебя учили. И неважно, откуда ты происходишь, – главное, куда идешь.
Руби выбрала другой город, а Карни – торговлю мебелью. Семью. Что угодно, кроме той жизни, которую он знал в детстве.
Они с Руби помянули недобрым словом и старую школу, и ненавистных учителей. Кое в чем совпали. У нее было милое круглое лицо; когда Руби смеялась, Карни думал: правильно она сделала, что переехала в Вашингтон. Была бы возможность вырваться из Гарлема, а уж в причинах недостатка не будет.
– Твой отец работал в автомастерской тут неподалеку, – сказала она.
Отец Карни и впрямь время от времени работал в мастерской под названием «Чудо» – когда иссякал основной источник его доходов. Стабильная работа с почасовой оплатой. Пат Бейкер когда-то был подельником Карни-старшего, но потом завязал. Правда, завязал он не слишком туго: нельзя сказать, чтобы документы на все машины, стоявшие во дворе его мастерской, были выправлены по всей форме. В мастерской была текучка – так называл это Карни, – как и в лавке Ароновица. Как и у него самого. Товары приходили и уходили, подобно приливам и отливам.
Пат был должен его папаше еще с тех времен и при необходимости подбрасывал работенку.
– Работал, – согласился Карни, ожидая подвоха.
Обычно, если заводили речь о его отце, рассказывали какую-нибудь неприглядную историю. «Я видел, как два полицейских выволокли его из „Финиана“», или «Он лупцевал этого придурка крышкой помойного бака». А Карни гадал, какую мину скроить.
Но Руби не стала травить сомнительных баек.
– Мастерская закрылась несколько лет назад, – добавил он.
Они договорились о цене на диван и кресло.
– Может, возьмешь и радио? – спросила Руби.
Приемник стоял возле книжного шкафчика. Хейзел Браун ставила на приемник красную вазу с искусственными цветами.
– Радио не возьму, – ответил Карни.
Он заплатил управляющему несколько баксов, чтобы тот помог отнести диван к машине, а за креслом он завтра пришлет Рыжего. Шестьдесят четыре ступеньки.
* * *В помещении, где ныне располагался магазин «Мебель Карни», раньше тоже был мебельный, как и до него. Магазин Карни работал уже пять лет – дольше, чем Ларри Эрли (отвратительный тип, продавец из него никудышный) и Гейб Ньюман: этот смылся среди ночи, оставив разгневанных кредиторов, семью, двух любовниц и бассет-хаунда. Человек суеверный решил бы, что место проклято и мебельный здесь прогорит. Помещение и впрямь неприглядное, но и в таком, чем черт не шутит, можно сколотить состояние. Незадавшиеся махинации и несбывшиеся мечты предыдущего арендатора стали той плодородной почвой, на которой расцвели честолюбивые замыслы самого Карни: так поваленный дуб гниет и питает желуди.
Арендная плата для Сто двадцать пятой улицы была умеренной, местоположение – удачным.
По причине июньской жары Рыжий гонял вентиляторы. Была у него надоедливая привычка сравнивать погоду в Нью-Йорке со своей родной Джорджией, по его рассказам, краем чудовищных ливней и адского зноя. «Это еще что!» Во всех несрочных делах Рыжий проявлял чувство времени, свойственное жителям маленьких городков. Прирожденным торговцем он не был, но за два года у Карни обзавелся своего рода простоватым обаянием, покорявшим некоторых покупателей. Недавно он выпрямил свои густые рыжие волосы – спасибо парикмахерской Чарли на Ленокс – и преисполнился новой уверенности, что сказалось на росте продаж.
Выпрямил не выпрямил, а в тот понедельник в магазине не происходило ничего.
– Ни души, – сообщил Рыжий, когда они заносили диван Хейзел Браун в отдел подержанной мебели, причем сообщил так жалобно, что Карни даже растрогался. К стандартной схеме продаж Рыжий относился подобно фермеру, озирающему небеса в поисках грозовых туч.
– Жарко, – ответил Карни. – Людям не до того.
«Хейвуд-Уэйкфилд» они поставили на видное место. Отдел подержанной мебели теперь занимал двадцать процентов торгового зала – Карни высчитал площадь до дюйма, – а в прошлом году всего десять. Продажи подержанной мебели медленно, но пошли в рост, едва он заметил, что такого рода товары привлекают тех, кто ищет, где подешевле, тех, кто прогуливается по магазинам, потому что сегодня получил зарплату, да и тех, кто просто проходил мимо и решил заглянуть к нему. Новая мебель у него первый сорт, он официальный представитель «Арджент» и «Коллинз-Хэтэуэй», но и подержанная тоже неизменно пользуется спросом. Если уж выбирать, ждать ли товар со склада или сразу уехать домой с вольтеровским креслом, кто же откажется от своей выгоды? Внимательность Карни гарантировала, что мебель клиенты получат отличную; так же внимательно он выбирал и подержанные лампы, и технику, и ковры.
Карни любил до открытия магазина пройтись по торговому залу. В эти полчаса утренний свет лился сквозь большие витрины, от банка на другой стороне улицы. Карни отодвигал диван от стены, поправлял табличку «РАСПРОДАЖА», аккуратно раскладывал рекламные буклеты производителей. Его черные туфли стучали по половицам, бесшумно ступали по плюшевым коврам, а там, где кончались ковры, снова стучали по полу. Карни был убежден, что зеркала привлекают внимание к разным секторам зала, и в утренние обходы проверял правильность этого убеждения. После чего открывал магазин Гарлему. Здесь все принадлежало ему, в этом невероятном королевстве, сколоченном его трудолюбием и смекалкой. На вывеске его имя, пусть все знают; правда, лампочки перегорели, и оттого вечерами вывеска навевает уныние.
Карни сходил в подвал, проверил, поставил ли Рыжий телевизоры куда просили, и удалился к себе в кабинет. Обычно он носил пиджак – старался выглядеть представительно, – но не в такую жару. Он был в белой рубашке с коротким рукавом, между средних пуговиц заткнут галстук из ацетатного шелка. Карни засунул его туда, когда грузил приемники, – чтобы не мешался.
Он уселся за стол, проверил счета: минус то, что заплатил за приемники несколько лет назад, минус деньги за телевизоры и мебель миссис Браун. Остаток наличности в кассе глаз не радовал, особенно если жара не спадет и покупателей не прибавится.
