Город, которого нет. Припять – путешествие в зону отчуждения

Однако, несмотря на эти изъяны, жизнь в Припяти кипела. Вечерами горожане прогуливались по «Бродвею» – улице Ленина, наслаждались беседами в кафе «Припять» или собирались на берегу реки у пристани. Одной из главных точек притяжения для молодежи считалась легендарная дискотека «Эдисон» Александра Демидова, проходившая в Доме культуры «Энергетик». Билетов часто не хватало, и тогда несчастный ДК брали настоящим штурмом разгоряченные любители танцев. Интересно, что эта дискотека пережила Припять на целых пять лет, продолжая собирать своих завсегдатаев уже в новом городе Славутиче, став символом непрерывающейся связи и памяти.

Удивительно для такого режимного города, но в Припяти существовали и очаги недовольства советской властью. В 1970 году произошел некий «бунт», о котором мало что известно, кроме того, что он остался без видимых последствий. А за год до аварии толпа молодежи перевернула несколько автомобилей и вступила в серьезное противостояние с органами правопорядка, о чем даже сообщили «вражеские голоса» – западные радиостанции. По городу циркулировали самиздатовские распечатки диссидентских материалов, а население вовсю слушало «Голос Америки» и Би-би-си. Этот факт особенно поразителен ввиду наличия совсем рядом крупнейшей станции радиослежения, как раз и предназначенной для перехвата сигналов противника.

И все же, несмотря на эти эпизоды, в целом местная жизнь протекала куда спокойнее, чем в любом другом провинциальном городке СССР. Основу населения составляли высококвалифицированные рабочие и инженеры, для которых престижная работа на атомной станции была превыше всего, а люди с «запятнанной репутацией» просто не могли получить допуск на такой стратегически важный объект.

Интересные факты из жизни Припяти до аварии:

• Молодость: средний возраст жителей составлял всего 26 лет. Это был город студентов, молодых специалистов и семей, полных энергии и устремлений.

• Изобилие: по сравнению со многими другими городами СССР в Припяти имелся достаточно богатый выбор товаров. Магазины неплохо снабжались, что объяснялось высоким статусом города.

• Заработок: работники атомной станции получали значительно более высокие зарплаты, чем в среднем по стране, что обеспечивало им комфортный уровень жизни и покупательскую способность.

• Развитая инфраструктура: Припять обладала одной из лучших инфраструктур в СССР, включая современные спортивные комплексы, бассейны, кинотеатры, библиотеки и школы. Город был спроектирован с учетом всех потребностей современного человека.

• «Витрина» и иностранцы: благодаря своему образцово-показательному статусу Припять часто посещали иностранные делегации и журналисты. Город активно использовался для демонстрации достижений советского социализма.

• Автопарк: Припять была одним из городов с наибольшим количеством автомобилей на душу населения в СССР, что отражало высокий уровень благосостояния жителей.

• Культурная жизнь: помимо знаменитой дискотеки в городе активно работали кружки, секции, студии самодеятельности. Припятчане отличались своей активностью и участием в различных культурных мероприятиях.

Две станции – парадная и секретная

Одновременно с возведением новых городских кварталов шло и строительство четырех энергоблоков Чернобыльской АЭС. Место для будущей станции выбирали долго и тщательно, начиная с 1966 года. Рассматривалось множество вариантов в Житомирской, Винницкой и Киевской областях.

В конечном итоге выбор пал на участок поймы реки Припять, неподалеку от села Копачи. Его признали наиболее подходящим благодаря неограниченным водным ресурсам и низкой плодородности земель, подлежащих отчуждению. Помогла также развитая транспортная инфраструктура в виде речного сообщения и железной дороги.

В 1970 году строители треста «Южатомэнергострой» приступили к рытью котлована под первый энергоблок. Его ввели в эксплуатацию 14 декабря 1977 года, а второй – годом позднее. Как это часто бывало в те времена, стройка столкнулась с дефицитом материалов и оборудования, что вынудило Первого секретаря Компартии Украины В. Щербицкого обратиться лично к Косыгину.

В 1982-м на станции произошла довольно серьезная авария: разрыв одного из тепловыделяющих элементов (ТВЭЛа), из-за чего первый энергоблок долго простаивал. Скандал удалось замять, пожертвовав должностью главного инженера Акинфеева, но все планы были выполнены, и по итогам пятилетки ЧАЭС даже представили к награждению орденом Ленина. Однако первый тревожный звонок так и остался неуслышанным.

1981 и 1983 годы ознаменовались пуском третьего и четвертого энергоблоков соответственно. Станция постоянно расширялась, а в проектах уже значились пятый и шестой блоки. Все это гарантировало постоянную и высокооплачиваемую работу тысячам новых жителей города. Под будущие жилые микрорайоны уже расчистили обширную площадку.

Мало кто тогда подозревал, что совсем рядом, всего в нескольких километрах, скрывался еще один город – сверхсекретный Чернобыль-2, обслуживавший станцию загоризонтного радиолокационного слежения (ЗГРЛС). Он разместился в лесу, северо-западнее настоящего Чернобыля, всего в 9 км от ЧАЭС, но не значился ни на одной карте. Однако его гигантский стальной радар, прозванный военными «Дугой», возвышался почти на 140 метров и прекрасно наблюдался отовсюду в округе.

Эту махину обслуживала почти тысяча человек, для которых построили поселок городского типа, с единственной улицей имени Курчатова. Естественно, его обнесли колючей проволокой по периметру, а предупредительные знаки установили за 5 км до запретной зоны. Иногда и это не помогало: здешний лес славился грибными местами, и офицерам КГБ приходилось гоняться за грибниками, отбирая урожай и снимая номера с машин.

Разумеется, такая строжайшая секретность порождала массу слухов и домыслов. Самый популярный гласил, что в лесу испытывают психотронное оружие, способное в час икс с помощью радиоволн превратить враждебно настроенных европейцев в дружелюбных зомби. Эту версию всерьез обсуждали даже в Верховной раде Украины в 1993 году.

На самом же деле единственным предназначением ЗГРЛС было отслеживание пусков баллистических ракет НАТО с направлением захвата на страны Северной Европы и США.

Подобные станции построили также в Николаеве и Комсомольске-на-Амуре. Сама же «Дуга», уникальная по своим размерам и сложности, была смонтирована в 1976 году, а испытана в 1979-м. В Черниговской области установили мощнейший источник коротких волн, которые проходили через всю территорию США, отражались и после улавливались чернобыльским радаром. Данные для обработки поступали на тогдашние мощнейшие компьютеры, чью производительность можно сравнить с современным недорогим смартфоном.

В станции также числился ЦКС – центр космической связи. Для его обслуживания возвели целый комплекс с жилыми и техническими помещениями. После аварии на ЧАЭС он использовался для размещения солдат, работавших ликвидаторами.

Близость Чернобыля-2 к атомной станции не случайна – объект требовал колоссального количества электроэнергии. Несмотря на всю свою уникальность, радар имел массу недостатков. Он был бесполезен для обнаружения точечных ракетных запусков и мог «ловить» лишь массированные атаки, характерные для ядерной войны. К тому же его мощные излучатели глушили переговоры воздушных и морских судов европейских стран, что вызывало бурные протесты. Рабочие частоты пришлось сменить, а оборудование доработать. Новый ввод в эксплуатацию запланировали на 1986 год…

Была ли какая-то предопределенность у событий, перечеркнувших плавное течение мирной доаварийной жизни? Известно, что жители близлежащих деревень поговаривали: «Идет время, когда будет зелено, но не весело». Очевидцы утверждали, что некие старухи пророчили: «Будет все, но не будет никого. А на месте города станет расти ковыль».

Можно снисходительно отнестись к этим «бабушкиным сказкам», но есть описание сна мастера ЧАЭС Александра Красина. В 1984 году ему приснился взрыв на четвертом блоке, причем во всех деталях, которые произошли два года спустя. Он предупредил своих родственников о грядущей аварии, но идти к начальству с этой идеей не решился.

Вряд ли советский инженер верил в потусторонние силы и вещие сны, но факт остается фактом: ровно за сотню лет до его ночного кошмара произошел самый известный похожий случай, когда репортеру газеты «Бостон Глоб» Эду Сэмпсону приснился страшный взрыв на далеком туземном острове. Тот записал свой сон на бумагу, и сообщение по ошибке напечатали во всех газетах. Репортера уволили за обман, и только через неделю потрепанные корабли принесли весть о катастрофическом извержении вулкана Кракатау, в нескольких тысячах километров от Бостона. Совпали все детали, описанные репортером в записке. В отличие от Александра Красина, репортер Сэмпсон стал мировой знаменитостью. Но больше ни разу в жизни не смог ничего предсказать.

Как бы то ни было, обратный отсчет был запущен, и «зеленые, но невеселые времена» не заставили себя долго ждать.

Взбесившийся реактор

«Что предшествовало удару, очевидцем которого стали Юрий Трегуб и остальные работники станции? И можно ли было его избежать? Кто виноват?» – эти вопросы активно дискутировались как сразу после аварии, так и десятилетиями позже.

Существуют две противоположные точки зрения. Первая утверждает, что главной причиной катастрофы стали конструктивные недоработки самого реактора и несовершенная система защиты. Вторая обвиняет во всем операторов, указывая на непрофессионализм и низкую культуру радиационной безопасности. И у той и у другой имеются веские аргументы в виде мнений специалистов, заключений всевозможных экспертиз и профильных комиссий. Как правило, версия о «человеческом факторе» выдвигалась проектировщиками реактора, защищавшими честь мундира. Им оппонировали эксплуатационщики, не менее заинтересованные в сохранении лица.

Попробуем оценить причины и последствия аварии с точки зрения независимого наблюдателя, тем более что такие разборы многократно делались самыми разными экспертами, никак не связанными с вовлеченными организациями.

Представьте себе, что нужно вскипятить самовар. Для этого вам нужен огонь. Атомная станция и есть огромный, очень умный самовар, который кипятит воду, но не обычным огнем, а с помощью нестабильных атомов урана-235.

Как работает атомная станция? Объясняем популярно.

– Как работает ядерный реактор?

– Что?

– Вопрос простой.

– Вот только ответ не так прост.

– Разумеется. Вы считаете, что я слишком глуп, чтобы понять? Переформулирую: расскажите, как работает ядерный реактор, или я прикажу одному из солдат сбросить вас с вертолета.

(Разговор Щербины с Легасовым, сериал НВО «Чернобыль»)

Что такое атом? Это как крошечная Солнечная система, где по орбитам вокруг ядра крутятся электроны. А ядро состоит из еще более мелких частиц – протонов и нейтронов. Так вот, уран-235 – капризный атом, очень легко разваливающийся, по бильярдному принципу.

Представьте себе бильярдный стол. Когда вы бьете кием по одному шару (это будет нейтрон), он ударяет в другие шары (это ядра урана-235). Когда нейтрон попадает в ядро урана-235, оно делится на две части и при этом «выстреливает» 2–3 новых нейтрона. Это как один бильярдный шар ударил в другой, и от него отскочили еще два-три шара, которые полетят дальше и ударят в новые шары. Такой процесс, когда каждый удар порождает новые удары, называется цепной реакцией деления. Он используется в атомных бомбах и на атомных электростанциях, но с разными целями.

Цель атомной бомбы – чтобы шары разлетелись как можно быстрее и ударили как можно больше других шаров, чтобы все бахнуло сразу. На атомной станции все по-другому. Их задача состоит в том, чтобы «бильярдный процесс» шел очень аккуратно и постоянно, как тикающие часы. То есть, чтобы в каждом следующем «ходе» участвовало ровно столько же «шаров», сколько в предыдущем.

Это как если бы вы хотели, чтобы в вашем костре всегда горело одинаковое пламя – не слишком сильное, чтобы не сжечь все вокруг, и не слишком слабое, чтобы не потухнуть. Вот это равновесие в реакторе описывает эффективный коэффициент размножения нейтронов. Если этот коэффициент равен единице – то есть каждый нейтрон вызывает ровно одно новое деление, – то реактор работает стабильно, как хорошо отрегулированный двигатель. Если он меньше единицы, «огонь» в реакторе затухает. А если больше – он начинает разгоняться, как машина, которая катится с горы и набирает скорость. Тогда реактор может просто взорваться от набора мощности и перегрева.

В ядерной энергетике вместо сложного «эффективного коэффициента размножения нейтронов» часто используют более простое понятие – реактивность. Представьте реактивность в виде педали газа в автомобиле. Когда она около нуля, реактор работает в стабильном режиме, как машина на круиз-контроле. Положительная реактивность – это когда вы жмете на газ, и реактор «разгоняется», увеличивая свою мощность. Отрицательная реактивность – это когда вы отпускаете газ или жмете на тормоз, и реактор глохнет, его мощность падает.

Теперь вернемся к нашим «бильярдным шарам» – нейтронам. При делении урана-235 их выделяется 2–3 штуки. Но нам для поддержания стабильной реакции нужен только один. Остальные остаются лишними. Причем нейтроны, которые только что «выстрелили», летят слишком быстро, как «смертоносные пули», по выражению академика Легасова из сериала НВО. Они плохо попадают в цель, то есть в ядра урана. Для точной стрельбы их нужно замедлить. Это как при бросках мяча в корзину: если делать это слишком сильно, он пролетит мимо. Нужно правильно рассчитать силу.

Для замедления нейтронов в реакторе используют специальные материалы, которые называются замедлителями. На Чернобыльской АЭС для этого применяли графитовые стержни, как в карандашах, только очень большие. Графит не поглощает нейтроны, а просто замедляет их, делая более «покладистыми» и увеличивая шансы попасть в ядро урана.

Количество нейтронов и скорость их замедления зависят от того, как работает реактор. Когда в нем свежее топливо (много урана), нейтронам легко найти цель, и «огонь» горит очень сильно, то есть реактивность высокая. Но по мере выгорания урана реактивность падает, процесс затухает. Поэтому нужно постоянно регулировать «количество шаров на нашем бильярдном столе».

Для этого в реакторе есть поглотители – вещества, которые как будто «ловят» лишние нейтроны и выводят их из игры. Представьте губку, которая впитывает воду. Стержни из таких поглотителей (например, борные или кадмиевые) можно вводить в реактор или выводить из него. Если «огонь» затухает (реактивность падает), стержни-поглотители вынимают, чтобы дать нейтронам больше свободы и увеличить реактивность. Если же реактивность повышается, то стержни-поглотители опускают в реактор, чтобы «погасить» лишние нейтроны и снизить активность.

Когда реактор только запускают, в нем очень много «свободных» нейтронов, поэтому туда вводят много таких стержней, чтобы «успокоить» реакцию. А потом по мере выгорания урана их потихоньку вытаскивают.

Практически все, что находится внутри реактора, хоть немного, но поглощает нейтроны. Даже вода, циркулирующая по реактору для его охлаждения. Специальные насосы – их называют главными циркуляционными насосами (ГЦН) – постоянно гоняют воду через реактор, словно огромный вентилятор, не дающий двигателю перегреться. Тепло, которое выделяет расщепленный уран, передается этой воде, а потом ее используют для выработки электричества.

Чернобыльские реакторы РБМК-1000 похожи на огромные вертикальные цилиндры. Внутри них, как карандаши в стакане, стоят стержни с ядерным топливом. Это и есть наш уран-235. Каждый такой «карандаш» окружен графитовыми блоками-замедлителями. А между ними есть специальные каналы, куда можно вводить и выводить стержни управления и защиты. Все это постоянно омывается водой, циркулирующей снизу вверх.

Вода в реакторе очень горячая, примерно 280 градусов Цельсия, но из-за огромного давления в 70 атмосфер не закипает полностью, а лишь частично превращается в пар. Эта смесь потом поднимается в специальные «бочки», барабаны-сепараторы. Там пар отделяется от воды: первый идет на турбины, которые крутятся и вырабатывают электричество, а вторая возвращается обратно в реактор, чтобы охлаждать его дальше.

Пар после турбин тоже остывает, превращается обратно в воду и снова отправляется в барабан-сепаратор с помощью насосов. Так реактор не перегревается, и все идет по кругу.

Когда реактор работает на небольшой мощности, вода будет холоднее. Когда на полной – горячее. А значит, и количество пара и воды в системе охлаждения будет меняться. И вот тут начинается самое интересное про воду. Она влияет на нейтроны по-разному. С одной стороны, поглощает нейтроны, как наша губка, уменьшая «огонь». С другой стороны, она их замедляет, как наш графит, и наоборот, разгоняет. Какая из этих функций будет главнее, зависит от устройства реактора. В РБМК-1000 вода служит еще и дополнительным поглотителем нейтронов. Не самое удачное решение, как оказалось.

Представьте, что реактор начал разгоняться – реактивность стала больше нуля. Это значит, что «огонь» горит все сильнее, температура в реакторе и воды в системе охлаждения начинает расти. А что происходит с водой, когда она сильно нагревается? Она превращается в пар! Больше пара – меньше плотность воды. А раз воды меньше, то и поглощает нейтроны она хуже. Это приводит к тому, что жарит все сильнее, реактивность еще больше увеличивается. Это как если бы вы тушили пожар водой, а она вдруг сама начала испаряться и подбрасывать дрова в огонь.

Вот это и называется положительным температурным коэффициентом реактивности. В обычных условиях, когда реактор работает нормально, специальные стержни-поглотители (наши «пожарные») должны это компенсировать и не дать реакции разогнаться. Но в ночь с 25 на 26 апреля 1986 года реактор 4-го энергоблока ЧАЭС оказался в очень необычном, опасном режиме, и этот «эффект подбрасывания дров» сыграл роковую роль.

Полное незнание проектировщиками воздействия пара на мощность реактора оказалось самым главным несовершенством защиты. Тогда считалось, что в этом случае мощность должна упасть, а надежных расчетных программ и возможностей для лабораторных экспериментов не было. Лишь много позже практика показала, что пар дает такой скачок реактивности, причем за считаные секунды, что мощность увеличивается стократно, а медленные регулирующие стержни так и остаются на полпути в момент, когда атомный джинн уже вырывается из бутылки.

«Хорошо. Теперь я знаю, как работает ядерный реактор. Вы мне больше не нужны»[2].

Абсолютная ненадежность – предостережения ученых и КГБ

Реакторы РБМК разработал в 60-х годах НИКИ энерготехники Минсредмаша СССР, а научное руководство осуществлял Институт ядерной энергетики им. Курчатова.

ЧАЭС стала третьей станцией, где установили такой тип реактора. До этого им «осчастливили» Курскую и Ленинградскую АЭС, явно из экономии. Ведь раньше в СССР, да и во всем мире, применяли реакторы, заключенные в корпуса из сверхпрочных сплавов, а РБМК такой защитой не обладал. Это позволило существенно сэкономить на строительстве – увы, за счет безопасности. К тому же топливо на нем можно было перезагружать без остановки, что тоже сулило немалую выгоду.

Реактор создали на основе военного, вырабатывавшего оружейный плутоний для оборонных нужд.

Проект имел врожденный порок в виде тех самых стержней, регулирующих цепную реакцию. Они слишком медленно вводятся в активную зону – за восемнадцать секунд, вместо трех необходимых. В результате реактор получает слишком много времени для саморазгона на мгновенных нейтронах, которые и призваны поглощать стержни. К тому же при строительстве ЧАЭС для экономии бетона на 2 метра уменьшили высоту подреакторного помещения, в результате чего длина стержней тоже уменьшилась – с 7 до 4 метров.

О возможных печальных последствиях тогда практически никто не задумывался, ведь идею абсолютной безопасности атомной энергетики продвигал сам А. П. Александров, глава Академии наук СССР. Никто из ученых не решался всерьез спорить с ним, и лишь в другом ведомстве нашлись люди, поставившие под сомнение компетентность проектировщиков и строителей будущей крупнейшей атомной станции. Речь идет, конечно же, о Комитете госбезопасности.

Одновременно со строительством ЧАЭС в Припяти развернулся городской отдел УКГБ. Делами на самом объекте занимался 3-й отдел 2-го Управления контрразведки. В его компетенцию входил сбор данных о строительстве станции, ее работе, сотрудниках и возможностях диверсионной деятельности вражеских разведок.

Первым документом отдела, располагавшего классными аналитиками, стала справка от 19 сентября 1971 года, в которой оценивались технические характеристики будущей ЧАЭС. В ней отмечалось отсутствие у Минэнерго Украины опыта эксплуатации подобных сооружений, низкий уровень подбора кадров, недостатки при строительстве. Тогда чекистов никто не стал слушать. В 1976 году киевское УКГБ направило спецсообщение руководству ведомства о «систематических нарушениях технологии проведения строительно-монтажных работ на отдельных участках строительства». В нем приводились убийственные данные: несвоевременно поставляется техническая документация от проектировщиков, сварные трубы Кураховского КМЗ полностью непригодны, но приняты руководством станции, бучанский кирпич для строительства помещений имеет прочность в 2 раза ниже нормативной, и т. д. Бетон для бака жидких радиоактивных отходов (!) уложили с нарушениями, грозившими утечкой, а его обшивка оказалась деформированной. Заканчивалось сообщение, как водится, несовершенством охраны от возможных диверсантов, которую доверили сплошь пенсионерам-вохровцам.

Всю стройку будущей станции буквально нашпиговали доносчиками, писавшими о любом ЧП или пренебрежении нормами строительства. Те «стучали» в городской отдел КГБ, возглавляемый капитаном Клочко, а чекисты отправляли подробные донесения по инстанции, в Киев.

В 2020 году украинские архивы были частично рассекречены и выложены в общий доступ. Их анализ показал: несмотря на особую опасность атомных станций, их строительство велось обычными советскими методами, с полным пренебрежением к СНиП (сборникам строительных норм) и технике безопасности.

Замена стройматериалов и их расхищение, низкое качество работ, тяжелые травмы работников – словно на поспешном возведении совхозного коровника бригадой пьяных шабашников.

Но «глас вопиющего чекиста» утонул в пустыне бездействия. Первый секретарь Компартии Украины и фактический хозяин республики Владимир Щербицкий на предупреждения Председателя КГБ УССР Виталия Федорчука реагировал весьма вяло, посылая на станцию очередную «дежурную» комиссию. Ну, ей-богу, не останавливать же стройку из-за того, что сварное оборудование наших югославских друзей из «Энергоинвеста» и «Джуры Джуровича» оказалось бракованным! А то, что при высоких температурах создается угроза аварии, – это ж еще доказать надо…

Вся эта скрытая от посторонних глаз борьба закончилась многостраничным секретным докладом Председателя КГБ Юрия Андропова в ЦК КПСС в 1979 году, но каких-то радикальных последствий он не вызвал. Станцию ввели в эксплуатацию в том виде, в каком она была готова, и дальнейшая работа велась по действующим на тот момент стандартам.

Тем временем в 1983–85 годах на ЧАЭС произошло 5 аварий и 63 отказа основного оборудования. А целая группа работников КГБ, предупреждавших о возможных последствиях, получила взыскания за «паникерство и дезинформацию». Последнее донесение датировано 26 февраля 1986 года, ровно за 2 месяца до аварии, о недопустимо низком качестве перекрытий 5-го энергоблока.

Шли предупреждения и со стороны ученых. Профессор Дубовский, один из лучших специалистов СССР по ядерной безопасности, еще в 70-х предупреждал об опасности эксплуатации реактора такого типа, подтвердившейся во время аварии на Ленинградской АЭС в 1975 году. В тот раз только случайность спасла Северную столицу от катастрофы.

Сотрудник Института атомной энергии В. П. Волков забрасывал руководство докладными о ненадежности защиты реактора РБМК и предлагал меры по ее совершенствованию. Руководство бездействовало. Тогда настырный ученый дошел до директора Института академика Александрова. Тот назначил экстренное совещание по этому вопросу, которое почему-то не состоялось. Больше обращаться Волкову было некуда, поскольку его всесильный начальник возглавлял тогда заодно и Академию наук, то есть считался высшей научной инстанцией. Еще одна отличная возможность пересмотреть систему безопасности была упущена. Уже позже, после аварии, Волков со своим докладом пробьется к самому Горбачеву и станет изгоем в своем Институте.