Кузина Кейт

– Это передняя, мисс, – прошептала Эллен, открывая дверь и на цыпочках проходя по комнате, где тяжелые занавеси скрывали арку. Она отвела в сторону одну из портьер, кивком и испуганной гримаской показывая, что Кейт должна войти.

В Длинной гостиной находились двое незнакомых Кейт людей. Она поколебалась, вопросительно глядя то на одного, то на другого.

Возле камина стоял джентльмен неопределенного возраста, а на кушетке сидел самый красивый юноша, которого Кейт когда-либо приходилось видеть. Под высоким лбом сияли большие голубые глаза, окаймленные длинными густыми ресницами. Нос был классически прямой, а недовольные губы изящно изогнуты. Его золотистые волосы выглядели как шелк. Они были довольно длинными, и одна волнистая прядь то ли случайно, то ли намеренно упала на лоб. Юноша откинул ее тонкой белой рукой и одарил Кейт взглядом дующегося на что-то мальчика.

Джентльмен вышел вперед, кланяясь и улыбаясь.

– Мисс Малверн, не так ли? Вы, должно быть, слышали обо мне, я – доктор Делаболь. Торквил, дитя мое, где же ваши манеры?

Это было сказано тоном мягкого упрека и возымело эффект – Торквил встал и неохотно отвесил поклон.

– Как поживаете? – спросила Кейт спокойно, протягивая руку. – А знаете, я вас не съем!

В его глазах вспыхнул огонек, Торквил облегченно рассмеялся и взял Кейт за руку.

– О, вы мне нравитесь! – произнес он импульсивно.

– Я рада, – ответила Кейт, делая попытку вырвать руку.

Его пальцы держали ее с неожиданной силой. Она была вынуждена попросить его отпустить ее.

– Даже если я вам очень нравлюсь, – сказала она с усмешкой.

Тучи снова сгустились. Он почти отбросил ее руку, пробормотав:

– Я вам не нравлюсь.

– Ну, я нахожу вас крайне невежливым, – признала она. – Однако осмелюсь предположить, что вы в плохом настроении.

На мгновение показалось, что юноша онемел от ярости, затем взглянул на Кейт, и тучи снова рассеялись.

– О, ваши глаза смеются! – воскликнул он. – Да, вы мне очень нравитесь. Если хотите, я попрошу у вас прощения.

– Торквил, Торквил! – сказал доктор Делаболь предостерегающе. – Я боюсь, мисс Малверн, что у нас сегодня несколько возбужденное состояние, не так ли, мой мальчик?

Она не могла избавиться от ощущения, что сказанное прозвучало довольно бестактно, но прежде чем она успела заговорить, в комнату вошел сэр Тимоти с тетей, опирающейся на его руку.

– О, вы опередили меня! – всплеснула руками леди Брум. – Торквил, сын мой!

Она двинулась вперед в облаке красновато-коричневого атласа и газа, протягивая Торквилу руки. Он церемонно поцеловал ей руку, а она обняла его другой рукой за плечи, принуждая (как показалось Кейт) поцеловать ее в щеку. Держа его за руку, леди Брум подвела сына к Кейт.

– Давайте обойдемся без формальностей! Кейт, дитя мое, позволь представить тебе твоего кузена Торквила! Торквил – это твоя кузина Кейт!

Кейт незамедлительно присела в глубоком реверансе, на который он ответил церемонным поклоном.

– Кузина Кейт!

– Кузен Торквил!

– Обед подан, миледи, – объявил Пеннимор.

– Сэр Тимоти, не проводите ли вы Кейт к столу?! – скомандовала ее светлость. – Она еще не знает дорогу.

– С удовольствием! – ответил сэр Тимоти, учтивым жестом предлагая Кейт руку. – Поразительный дом, не правда ли? Я всегда так думал. Кстати, должен предупредить вас, что обед может оказаться уже слегка остывшим – кухня уж больно неудобно расположена.

Кейт залилась смехом, но леди Брум, услышав замечание мужа, сказала:

– Что за чепуха, сэр Тимоти! И это притом, что я приложила столько стараний, чтобы заставить прислугу подогревать пищу.

– О да, Минерва, о да, – извиняясь, пробормотал он.

Столовая, которой они достигли, пройдя через галерею, парадную лестницу, широкий коридор и прихожую, была отделана черным дубом и затянута алым шелком. Несколько потемневших портретов не оживляли комнату. Комнату заливал свет четырех подсвечников, симметрично расставленных на длинном узком столе по обе стороны от массивного серебряного канделябра. Стулья принадлежали эпохе короля Якова I – с высокими спинками, обтянутые алой парчой. В углу комнаты, теряющемся во мраке, Кейт разглядела смутные очертания огромного буфета.

– Не очень по-домашнему? – прошептал сэр Тимоти.

– Не похоже ни на один из домов, где я бывала, – ответила она скромно.

– Браво! – отозвался Торквил, который как раз занимал свое место рядом с ней и услышал ее ответ. – Мама, кузина Кейт только что сказала, что наш дом не похож ни на один из домов, где ей приходилось бывать.

Кейт зарделась и бросила извиняющийся взгляд на леди Брум, которая, однако, улыбнулась ей.

– Думаю, что так, сынок. Помни, что жизнь не баловала твою кузину. Кроме того, она никогда прежде не видела мой дом. Что там перед вами, сэр Тимоти? Ах, рыба! Положите немного Кейт, но, заклинаю вас, не кладите ей икры! Многие считают ее аппетитной, но только не я.

– И не я! – содрогнулся Торквил. – Можно мне немного супа, мама?

– Оставьте икру мне и сэру Тимоти, – сказал доктор Делаболь. – Мы не станем пренебрегать ею, обещаю вам!

Поскольку он сидел напротив нее, Кейт теперь могла как следует рассмотреть его. Это был крупный мужчина с вкрадчивой улыбкой. Он был достаточно симпатичен, чтобы эпитет «привлекательный», которым его часто наделяли, не звучал совсем уж неуместно. У него были очень белые руки, а волосы мышиного цвета причесаны а-ля Брут. Но в его костюме ничего брутального не было, напротив, он производил впечатление щеголя. Может быть, подумала Кейт, из-за отлично накрахмаленного воротника его рубашки или из-за тщательно повязанного галстука.

Треску, телячье филе и суп оттеснили закуски: пирожки, угорь в винном соусе, фрикасе из кур. Кейт, зная, что ей предстоит еще отдать должное второму блюду, лишь чуть-чуть отведала телячьего филе и с благоговением смотрела на доктора Делаболя, который уже уничтожил большую порцию трески и теперь с аппетитом поглощал фрикасе.

На второе подали гуся, двух кроликов, краба, брокколи, шпинат и яблочный пирог. Все увиденное наглядно доказывало Кейт, что леди Брум держала домашнее хозяйство на высоком уровне. Она была не столько удивлена, сколько потрясена. Для человека, который знал, что умело приготовленной тощей курицей можно накормить трех голодных человек, и у которого редко находилось больше чем два шиллинга на обед, это изобилие представлялось поистине ужасающим. Торквил отведал краба, потом отставил свою тарелку и, капризно заявив, что краб несъедобен, принялся играть со своим куском яблочного пирога. Сэр Тимоти, деликатно отрезавший себе немного кролика, позволил леди Брум положить ему на тарелку ложку шпината и оставил его нетронутым. Кейт, сопротивляясь всем уговорам отведать гуся, закончила свою трапезу яблочным пирогом. Во время обеда леди Брум поддерживала легкий разговор, а доктор Делаболь рассказал один анекдот. Сэр Тимоти, устремив на Кейт уставшие глаза, задавал ей вопросы о военной кампании на Пиренейском полуострове, на которые она отвечала сначала застенчиво и смущаясь, а затем, когда он вспомнил сражения, которые пришлись уже на период ее взросления, с живостью. У него вырвался смешок, когда она описывала условия, в которых ей приходилось жить, «когда даже помещения штаба были ужас какими отвратительными!»

– О, кузина, ты что, была на Пиренейском полуострове? – с любопытством спросил Торквил.

– О да! Я, можно сказать, выросла в Португалии. Хотя я была ребенком в то время и меня оставили с мамой и кормилицей в Лиссабоне, я ничего не могу рассказать об отступлении к Корунне. Первые военные действия, о которых у меня сохранились воспоминания, относятся к 1811 году, когда лорд Веллингтон пошел в наступление от Торрес-Ведрас и гнал перед собой врага аж до Мадрида!

– Как я тебе завидую!

– Правда? Но жить иногда было негде! Кроме того, на войне довольно опасно.

– Мне не должно быть до этого никакого дела, – заявил он, бросив на мать вызывающий взгляд. – Предполагается ведь, что моя жизнь просто прекрасна!

– Ты болтаешь много вздора, сын, – сказала леди Брум коротко, поднявшись и направившись к двери.

Один из лакеев распахнул перед ней дверь, и она вышла из комнаты, сопровождаемая Кейт, инстинкт которой подсказывал, что надо поблагодарить слугу, но рассудительность рекомендовала этого не делать. Наконец, она нашла компромисс между приличиями и фамильярностью, которую, была уверена, тетя не одобрила бы – она тепло улыбнулась ему. Лакей устоял и сохранил непроницаемое выражение лица, но позднее он отдал Кейт должное в кругу остальных слуг. Уж он-то всегда узнает Благородного человека, говорил он, и это Благородство не зависит от размеров состояния, отнюдь, чтобы там ни думали плохо осведомленные люди.

– Вот сэр Тимоти – Благородный, – бормотал он, – и вы не станете этого отрицать! А все почему? Потому что он не настолько высокомерен, чтобы не поблагодарить вас, если вы ему услугу оказали. А ее светлость никогда! Для чего? Она ведь такая заносчивая, что нас, слуг, даже не замечает! И у этого Делаболя Благородства ни на грош, потому что уж он-то слишком нас замечает! А вот у мисс Кейт оно есть!

Тем временем Кейт, не подозревая об этом панегирике в ее честь, проследовала за тетей в Желтую гостиную и теперь слушала, как тетя рассказывает о характере своего сына. По словам леди Брум, из-за того, что в детстве он был хилым, болезненным ребенком, его слишком избаловали, и в этой избалованности и кроются причины всех его шалостей и выходок.

– Не обращай внимания, когда он говорит всякую чепуху, – сказала она с легкой улыбкой. – Иногда мне кажется, что он бы сделал неплохую карьеру на сцене, хотя, признаться, я не имею ни малейшего понятия, откуда у него этот актерский талант.

– О нет, я не буду обращать внимания, – бодро ответила Кейт. – Не больше, чем на подчиненных своего отца!

– Дорогое дитя, – промурлыкала ее светлость. – Ты обладаешь таким здравым смыслом! У Торквила, боюсь, его и в помине нет, так что ты ему составишь прекрасную компанию. Я должна объяснить, что, хотя мы сочли невозможным направить его в школу, я решила, что будет неправильным допускать его в нашу взрослую жизнь, поэтому мы поселили его в западном крыле, где он живет… или, вернее, жил до настоящего момента с доктором Делаболем и своим камердинером, нашим преданным Бэджером.

На лбу Кейт появилась морщинка. Она рискнула спросить, сколько лет Торквилу, и была изумлена, услышав, что тому уже исполнилось девятнадцать.

– Ты, наверное, думаешь, – мягко сказала леди Брум, – что он уже должен быть в Оксфорде. К несчастью, его здоровье все еще внушает опасения, и нам не хотелось бы отсылать его из дома.

– О нет, мэм, я вовсе так не думала. Но… но он уже взрослый мужчина и кажется несколько странным, что его все еще держат взаперти! – честно призналась Кейт.

Леди Брум рассмеялась.

– О нет, дорогая. Не взаперти. Что за странная мысль пришла тебе в голову. Нам просто пришлось поселить его в отдельном крыле. Ты, без сомнения, заметила, что он подвержен смене настроения, и стоит ему разволноваться, как у него тут же начинается ужасная мигрень. Она очень изнуряет его, но облегчить его страдания может только полная тишина.

Не будучи прежде знакома с болезненными молодыми людьми, Кейт приняла сказанное на веру и умолкла. Вскоре в комнату вошли джентльмены, был разложен столик для игры в триктрак, и сэр Тимоти осведомился у Кейт, играет ли она в эту игру.

– О да, сэр, – ответила она шутливо. – Я часто играла с отцом и считаю себя знатоком.

Сэр Тимоти фыркнул.

– Ну что ж, идите и сразитесь со мной, – пригласил он. – А не играли ли вы с вашим отцом в пикет?

– Очень часто, сэр.

– Поглядим. Делаболь мне не соперник, а Торквил питает ко всем этим играм отвращение. В этом он похож на свою мать, которая пики от трефов не отличит! Верно, Минерва?

Она улыбнулась ему, как улыбается мать, которой не слишком интересен лепет ребенка, и пригласила доктора Делаболя присесть рядом с ней на кушетку. Они принялись негромко беседовать о чем-то, а Торквил, сидя у рояля, что-то лениво наигрывал. Оторвавшись на минуту от игры, Кейт взглянула на него, и ее поразило выражение крайней подавленности на его лице. Его глаза были угрюмы, а губы трагически искривились. Но прежде чем Кейт успела подумать об этом, ее внимание было отвлечено сэром Тимоти, который мягко сказал:

– Я не думаю, что вам следует делать дубль, не так ли, Кейт?

Глава 4

Следующее утро Кейт провела в исследованиях. Ее гидом был Торквил. Он, казалось, отбросил прочь свое уныние и был довольно мил. Он провел ее по всему дому, не исключая свое собственное крыло, и развлекал ее, рассказывая свою версию его истории.

– А здесь, – сказал он торжественно, открывая дверь, – комната для хранения документов! Почему ты не склоняешься в почтительном реверансе? Предупреждаю тебя, мама ожидает этого от всякого, кто входит сюда! Ей стоило стольких стараний собрать все наши документы и хранить их тут. Не думаю, что папа когда-нибудь позаботился бы сделать это, но умоляю, не передавай ей мои слова! – Он бросил на нее косой, лукавый взгляд. – Разве не странно, что она, не будучи урожденной Брум, беспокоится обо всем этом больше, чем папа? Ей помогал Мэтью – о, доктор Делаболь! Я зову его Мэтью. Кто еще мог сделать для этой библиотеки каталог! Ну, ты достаточно увидела? Может быть, показать тебе сад?

– Да, пожалуйста, но позволь мне сначала взять мою шаль.

Он проводил ее до спальни и стоял в дверях, облокотившись на дверной косяк, засунув руки в карманы, пока она меняла свои легкие туфли на полусапожки и закутывалась в шаль. Его движения были полны врожденного изящества, а одежда являла собой образец элегантной небрежности – расстегнутый воротничок, незатейливо повязанный шейный платок, охотничья куртка нараспашку, а прядь блестящих волос упала на лоб.

– Ты очень живописно выглядишь, – заметила Кейт. – Тебя можно принять за поэта!

– Я и есть поэт, – холодно отозвался Торквил.

– Нет, правда? Вот, оказывается, в чем причина!

– Причина чего?

– Твоего слегка растрепанного вида, конечно. Ой, ну не делай такое лицо! Разве над тобой никто никогда не шутил?

На мгновение показалось, будто Торквил обиделся, но затем он неохотно рассмеялся.

– Нет, никогда. Ты собираешься продолжать делать это, кузина?

– Ну, не то чтобы собираюсь, я определенно буду это делать. Ты должен помнить, что я жила среди солдат. Молоденькие офицеры, знаете, всегда отпускают шутки и разыгрывают друг друга, в армии каждый должен быть готов стать предметом насмешек. Ну что ж, пойдем, я готова.

Торквил пробормотал что-то неразборчиво, но Кейт стала просить его повторить свои слова, чувствуя, что кузена нужно оставить в покое на некоторое время, чтобы он обрел душевное спокойствие. Кейт молчала, пока не увидела цветущую клумбу.

– О, какая прелесть! Твоя мама говорила, что она уделяла саду особое внимание. Пожалуйста, дай мне наглядеться на цветы! Если тебе, конечно, не скучно.

– О, все на свете сплошная скука! – отозвался Торквил, пожимая плечами. – Быть Брумом, быть наследником, быть живым. Тебе когда-нибудь хотелось вообще не появляться на свет?

Подозревая, что он сгущает краски, она ответила после некоторого раздумья:

– Нет. Когда дела идут совсем плохо, я всегда думаю, что завтра будет лучше. Часто так и бывает – вот, например, твоя мать нашла меня если и не в крайней нужде, то по меньшей мере, когда я еле-еле концы с концами сводила, и пригласила в свой дом. Так что не отчаивайся, Торквил!

Она закончила свою речь, пылко сжав его тонкую руку, и улыбнулась, глядя на его худощавое лицо. Он жадно смотрел на нее несколько мгновений, прежде чем стряхнуть ее руку, и сказал резко:

– Что ж, теперь пойдем посмотрим на итальянский садик, и розовый садик, и садик с клумбами, и бельведер, если ты желаешь. О да, есть еще садик с разными целебными травами и аллея! Ты немногое увидишь в это время года, но, осмелюсь сказать, тебе ведь все это безразлично.

Однако Кейт стояла на своем.

– Но мне вовсе не безразлично. Покажи мне, пожалуйста, бельведер. Я уже видела его из окон своей комнаты, и мне показалось, что из него должен открываться восхитительный вид на озеро!

Торквил отвесил преувеличенно любезный поклон и весело сказал:

– Как пожелаешь, кузина! Нам сюда.

Она в молчании последовала за ним по тропинке, ведущей к бельведеру, и почти столкнулась с ним, когда он неожиданно остановился, схватив ее за руку, и повернул ее лицом к себе.

– Ты боишься меня, кузина Кейт? – спросил он.

– Боюсь тебя? Нет, отчего мне тебя бояться? – возразила она.

– Ты подпрыгнула!

– Надо думать, раз ты меня так напугал! – возмутилась она. – Ради бога, Торквил, перестань ломать комедию! По крайней мере, со мной, потому что на меня, что бы там ни чувствовали остальные окружающие, все это не производит никакого впечатления. Теперь, если ты соблаговолишь отпустить меня, мы продолжим наш путь к бельведеру.

Он фыркнул и ослабил болезненную хватку.

– Я сильный, правда? – Он пошевелил длинными пальцами, глядя на них с восхищенной улыбкой. – Я мог бы задушить тебя одной рукой. А по мне этого не скажешь, верно?

– Нет, но ничего восхитительного я в этом не вижу, – сказала она, потирая руку. Досада на его лице вызвала у нее желание посмеяться над ним. Она улыбнулась.

– Сдавайся, Торквил! Тут ты попал пальцем в небо: я не слишком-то впечатлительна. А теперь пойдем к бельведеру. Тетя наверняка спросит, показывал ли ты мне его, и, если ты осмелишься ответить, что не показывал, да поможет тебе Бог.

Он бросил быстрый взгляд через плечо, словно боялся увидеть леди Брум.

– Вот именно. Побежали скорее!

Он схватил ее за руку и потащил за собой по тропинке. Ей не удалось подхватить юбку, но она все же добежала до бельведера, запыхавшаяся и смеющаяся, с порванными оборками.

– Гадкий мальчишка! – принялась браниться она, выдернув руку. – Посмотри, что из-за тебя я сделала со своим платьем! Теперь мне придется сколоть его булавками.

Она открыла ридикюль, вытащила оттуда картонку с булавками и, сидя на ступеньках, принялась возмещать понесенные убытки.

Торквил, наблюдавший за ней с большим интересом, спросил, всегда ли она носит с собой булавки.

– Всегда, потому что никогда не знаешь, когда они могут понадобиться. Ну вот! Надеюсь, это продержится до того времени, когда мне удастся добраться до иголки с ниткой, и моя тетя не увидит меня в сколотой булавками юбке! А то она примет меня за неряху! О, теперь я могу, наконец, наслаждаться видом и… О да! Здесь действительно красиво! Как права была твоя мама, решив построить бельведер именно здесь! Можно мне войти?

– Входи! – радушно пригласил он.

Она поднялась по ступенькам и очутилась в летнем домике. В комнате стоял стол и один стул. На столе оставлена книга, рядом с ней – чернильница.

– Это чья-то комната? – спросила Кейт. – Наверное, мне нельзя сюда?

– О нет, я не возражаю.

– Ты-то не возражаешь, а как насчет твоей мамы?

– А ей-то что? Не она же здесь сидит.

– Значит, эта комната твоя? С твоей стороны было очень любезно позволить мне войти.

Кейт подошла к окну и оперлась на каменный карниз, глядя между изящными колоннами на озеро, лежащее внизу, на деревья и цветущий кустарник за озером.

– Как красиво, – произнесла она взволнованно, – очень красиво и очень печально. Почему стоячая вода всегда навевает печаль?

– Не знаю, не думаю. Пойдем к мосту.

Кейт вслед за Торквилом спустилась по ступеням к каменному мосту, переброшенному через самое узкое место озера. Торквил облокотился на перила и наблюдал за Кейт с насмешливой улыбкой.

– Ну же, подойди сюда, – вкрадчиво сказал он. – В мои планы не входит утопить тебя.

Она рассмеялась:

– Ты правда не сделаешь этого?

– Нет, если ты не пожелаешь.

– Я определенно не пожелаю!

– Неужели? Совсем? А я частенько думаю, насколько приятно было бы утопиться.

– И вовсе это не приятно! – взвилась она. – Ты хочешь, чтобы от твоих слов мурашки по коже бегали? Предупреждаю, у меня лишенный фантазии ум! Что лежит за озером?

– О, там лес. Ты хочешь прогуляться туда?

– Больше всего на свете! А у нас есть время? Который час?

– Понятия не имею. А какое это имеет значение?

– Я подумала про тетю.

– Почему?

– Ну, может, ей захочется, чтобы я что-нибудь сделала для нее.

– Маме? Да господь с тобой, ей не нужно, чтобы кто-то что-то делал для нее! – проговорил он нетерпеливо. – Кроме того, она сама велела мне показать тебе все здешние достопримечательности.

– Ах, ну в таком случае… – Кейт уступила.

Бродить по лесу было приятно – он защищал от легкого, но прохладного ветерка, солнечные лучи просачивались через кроны деревьев. Здесь были проложены просеки, а на полянах высажены голубые колокольчики. При виде цветов Кейт вскрикнула от восторга и с трудом позволила увести себя от чудесного зрелища.

– Как я тебе завидую! – воскликнула она. – До прошлого года мне не доводилось жить в английском поместье, а тогда уже весна прошла. Оттенки осени были прекрасны, но, боже, как же лил дождь!

– Где это было?

– В Кембриджшире, недалеко от Уисбича. Я поступила гувернанткой к двум гадким, испорченным детишкам, и поскольку старшему было всего семь, наши прогулки были ограниченны. Слава богу, я ушла оттуда прежде, чем мне подкинули третьего ребенка!

– Гувернантка! – повторил он, выглядя пораженным. – А мама знает об этом?

– Разумеется, знает! Можно сказать, что она и спасла меня. – Кейт пытливо посмотрела на Торквила: – Она не сказала тебе?

– Мне? О нет! Как ты могла предположить такое? Она никогда ничего мне не рассказывает.

– Ну, может быть, она подумала, что я хочу сохранить это в секрете.

– Тогда уж скорее это ей хотелось сохранить все в секрете. Моя дражайшая мама держит весь мир на расстоянии вытянутой руки.

Кейт была поражена ядовитыми нотками, проскользнувшими в его голосе. Поколебавшись, она неуверенно произнесла:

– Ты не должен говорить так, и уж меньше всего со мной. Не забудь, у меня есть все причины быть благодарной твоей матери. Я просто ошеломлена ее добротой.

– Да неужели, боже милостивый! Интересно знать почему? – Его глаза сузились и странно мерцали. – Готов поклясться, что для этого существует какая-то причина! Но что это может быть?

Его взгляд скользнул по лицу Кейт, но, увидев ее крайнее неодобрение, Торквил отвел глаза.

– О, ты шокирована? – усмехнулся он. – Ты веруешь в то, что родителей нужно любить и почитать? Ну, а вот я не люблю и не почитаю их, слышишь? Не люблю и не почитаю! Со мной тут все обращались как с ребенком – не позволяли делать то и это, жил я тут как затворник, подсматривал за… – Он внезапно умолк, лицо его исказилось от ярости. Торквил закрыл его руками и проговорил прерывающимся от волнения голосом: – Это она во всем виновата! Отец у нее под каблуком… о, ты не знаешь! Ты не можешь знать! Мы все боимся ее, да, все, даже Мэтью! Даже я!

Слова его утонули в истерическом рыдании. Тронутая и пораженная Кейт осмелилась положить руку на плечо Торквила.

– Ты ее единственный ребенок, и… ты не очень здоров. Ее забота о тебе проистекает из ее любви, ты так не думаешь?

Его руки бессильно упали, и взгляду Кейт предстало искаженное лицо, на котором ярко блестели глаза.

– Любовь?! – воскликнул он. – Любовь? У мамы? Вот это здорово! Боже милостивый, что за чушь!

Неожиданно он оцепенел и вцепился Кейт в руку, напряженно прислушиваясь.

– Я так и думал! Мэтью или Бэджер шпионят за мной! Если они спросят, что я говорил тебе, не выдавай меня, никому не выдавай! Обещай мне!

Кейт успела только уверить Торквила в своем молчании, как он внезапно отпустил ее. На поляну вышел доктор Делаболь и помахал им рукой.

– Вот вы где! «Можете быть уверены, – сказал я ее светлости, – что Торквил повел мисс Кейт взглянуть на колокольчики!» Дорогие мои, вы представляете себе, который сейчас час?

– Ну, я поинтересовалась у кузена, когда он предложил прогуляться по лесу, но он ответил, что это не имеет значения. А потом мы увидели колокольчики! – весело ответила Кейт.

– Они прелестны, не правда ли? Ими можно любоваться часами! Но уже минул полдень, и вас дожидается второй завтрак.

– Уже полдень? О, мы немедленно должны повернуть назад! – воскликнула пораженная Кейт.

– Напротив! Нам следует направиться вперед, – сказал доктор, мягко улыбаясь. – Лес переходит в парк, и, если мы пойдем по этой тропинке, очутимся в двух шагах от дома. Между прочим, что вы думаете о бельведере, мисс Кейт?

Доктор шел рядом с ней, но вместо Кейт с ним заговорил Торквил.

– Как ты догадался, что я показывал ей бельведер? – спросил он подозрительно.