Чёрные береты

Тогда Баркас отправил меня и старшего лейтенанта Рязань прямо забегать по окопам к украм лоб в лоб, что мы и сделали, но выскочили из окопа и побежали поверху. Мы же смелые, обстрелянные, рисковые воины, дурные. Я не знаю, как нас там не зацепило. Грубо говоря, нас ждали. Мы нырнули обратно в окоп, вернулись к Баркасу. Когда бежали, я точно увидел место, откуда поливал укроповский пулемёт.

– Покажешь! – говорит Баркас. – Ваху сюда!

Пришёл Ваха с огнемётами».

«Мы в траншее сидели. Парни выжидали, когда я выбью пулемётчика и они пойдут на штурм, – рассказывает Ваха. – Меня прикрывал наш пулемёт. Стрелять нужно было на расстояние 50 метров по блиндажу, оттуда, как показал Рама, работал вражеский пулемёт. Как он тройкой выстрелил, я вспышки увидел, первый выстрел сделал и вторым добил. Чувствовалось, что у хохлов наступил шок после огнемёта, и сразу – тишина. Говорят, что пулемётчик всё-таки остался живым и убежал, но ребята из роты Кедра его поймали».

Далее морские пехотинцы применили тактику отвлекающих боёв, по близлежащим высотам зашли противнику во фланг и смелым натиском овладели всем укрепрайоном. Бой был скоротечным. Рота Баркаса сначала продвигалась по окопам, уничтожая живую силу врага, затем выбивала остатки укропов из блиндажей. Зачастую блиндажи уже пустовали – противник бежал, оставляя позиции и своих убитых.

29 мая 2022 г. телеканал НТВ показал репортаж из взятого морской пехотой укрепрайона. Сопровождал съемочную группу и рассказывал о только что завершённом штурме как раз Баркас – командир роты старший лейтенант Алексей Лымарев.

Репортаж начинается с поездки журналистов на броне БМП к месту прошедших боёв. Корреспондент рассказывает под шум двигателя и встречного ветра:

– Морская пехота в Донбассе играет роль первопроходцев, когда разведчики и штурмовики открывают дорогу остальным подразделениям Российской армии и армии Луганской Народной Республики здесь, на лисичанском направлении. За каждого нашего морпеха киевский Генштаб уже назначил премию почти в тысячу американских долларов. Это информация от украинских пленных, которых за прошедшую неделю было много. Пробит путь в сторону города Попасная. Вот улица освобождённого Александрополья. А это уже взятая недавно Викторовка и, наконец, – важнейший укрепрайон на высоте. Это лабиринт глубоких бункеров с глубокими траншеями.

Здесь все очень капитально, да? – спрашивает корреспондент у Баркаса при входе в очередной бункер. И показывает телезрителям: – Бетон, железо. Ещё один бетон. Брали с отвлекающим манёвром, как когда-то в 43-м, штурмом.

Старший лейтенант Баркас, в балаклаве до самых глаз, серьёзный и собранный, с автоматом в руках, продолжает разговор:

– Запрыгнули к противнику в окопы…

– Прямо в окопы запрыгнули?

– Да, подходили по высотам. Это старая линия так называемой немецкой колонны, здесь шли бои в 1942–1943 гг., и эти все окопы, все опорные пункты нацисты воскресили.

Корреспондент продолжает репортаж:

– Вот фото взятого укрепа с беспилотника. Частично скрытый за деревьями нацистский символ изрядно потрепала наша артиллерия, но очертания свастики понятны. Украинские нацформирования не просто капитально окопались на высотах, они сохранили саму идеологию подразделений вермахта. Восемь взятых в плен неонацистов теперь клянутся, что не при делах, часть обитателей бетонного укрепа сбежала в ближайшие леса, но большинство не добежало, многие военнослужащие ВСУ были уничтожены на позициях. Им предлагали сдаться, но они решили по-другому.

Из репортажа становится понятно, что против камчатских морских пехотинцев воевали бойцы 24-й Львовской бригады[7]. Сколько отваги, натиска понадобилось нашим парням при взятии этого укрепрайона! Но они взяли его и, отдохнув три дня здесь же, в блиндажах и бункерах, пошли на Врубовку – к стратегически важному для снабжения ВСУ транспортному узлу.

О взятии опорника рассказывал и разведчик гвардии старший лейтенант Барс: «Наша группа заходила наверх на опорник, заводила группы, а Баркас со своими парнями запрыгивал на опорник, считай, в лоб, т. е. взяли хитростью, отвлекли во фланги, то есть сделали вид, что будем заходить фланговым движением, а в это время, укропы не ожидали, Баркас со своими людьми запрыгнул в окопы напрямую, и начали штурмовать опорник. Противник не ожидал этого, был вообще обескуражен таким наглым ходом. Парни во главе с Лёхой взяли этот опорник без особого труда, без потерь, грамотно всё Лёха сделал, расставив людей, руководя их действиями. По большинству если взять, то Баркас был один из тех ротных, кто запрыгивал на этот опорник напрямую, потому что Шершень с Кедром руководили этими действиями со стороны. Т. е. я был наверху этого опорника, так сказать, с правого фланга, Баркас запрыгивал снизу влобовую, поэтому его парни там грамотно действовали, захватили опорник, точки огневые, которые он должен был захватить, а люди Шершня заходили со мной сверху с моими парнями. В дальнейшем закрепились на этом опорнике, распределили, кто где будет находиться, чьи подразделения где занимают позиции и т. д.».

Баркас со своей ротой уходил через деревню и железную дорогу в лесополку, где соседняя рота нарвалась на засаду и потеряла одного бойца, также было несколько раненых.

«Мы затянулись, вошли во взаимодействие с союзниками – тоже ребята пехота, разведка, но не наши, – рассказывает гвардии сержант Рама. – Зашли в ту лесополку, там всё зачистили, сутки в ней пробыли, вернулись обратно по тому же маршруту и втянулись в левую сторону от Врубовского леса. Втянулись и закрепились уже потемну. На следующее утро пошли зачищать лес, чтобы могло спокойно работать наше обеспечение. Ходили тогда Баркас, я, Река-54, Бугор, Трофим, Паштет, Вал. Олейников Пашка – Паштет, или Кирпич, конечно, был самый дерзкий, молодой, он вообще ничего не боялся. Примерно таким же были Вал и Трофим. Они в огневой поддержке числились, и я не особо с ними контактировал, постоянно был впереди либо где-то рядом, но знал характер этих ребят. Их три молодых пацана было. Я их еще с Попасной помню, они дерзкие вообще, ничего не боялись.

Пулемётчик Большой тоже в группе огневой поддержки был. Старший матрос Аяс тоже в огневой поддержке. Но они начали ходить в штурмовой группе, как раз Баркас добавил их всех в штурма, тогда много было народу: ещё и Заяц, Тираж, Акелла, Ваха, Якорь. Тираж уехал потом; Зайца, по-моему, затрёхсотило, но это позже».

Здесь группа Баркаса попала под миномётный и пулемётный огонь противника, да так, что головы невозможно было поднять. Хорошо, что успели окопаться. Баркас вышел на артиллеристов и просил огня.

О той критической ситуации рассказывает командир артдивизиона подполковник Белый: «Их прижали конкретно, и Лёха нас крыл отборным матом. А работать я не мог, он с людьми был в непосредственной близости с противником, и я не мог работать, танкист Сталь тоже не мог работать – они могли погибнуть от наших же осколков. Мы сидели, пытались по максимуму приблизиться, отработать, „Мавик“[8] поднимали – работали со Жнецом. Ну никак не можем им помочь. Тогда они откатились. Баркас по связи: „Я возвращаюсь“. Там километра 3 до опорника. Сталь сразу: „Я поехал в Попасную, сейчас Баркас придёт и будет раздавать нам“. Я ему: „Ну, давай, бросаешь меня под танк“. Ничего, Лёха вернулся, поговорили. Он: „Я всё понимаю. На эмоциях, конечно, было“. Я ему: „Ну и ты нас пойми, мы не можем вами рисковать. Наводчик всего ошибётся вполделения, а полделения – это 15 метров на эту дальность. Этого хватит. Полделения прицела – 15 метров недолёт“. Все живыми у него вернулись, и даже трёхсотых не было, а это главное».

Лесной массив под Врубовкой, май-июнь 2022 г.

Лесной массив в районе Врубовки, куда зашли штурмовики после взятия опорника Б-1, большой и густой, в трёх метрах уже никого и ничего не увидишь. К тому же лес пересекает глубокий заросший овраг. В такой обстановке трудно воевать, всегда можно напороться на противника, и тогда боестолкновение неизбежно пройдёт, что называется, нос к носу, и неизвестно, чья возьмёт.

Рота Баркаса получила задачу войти во Врубовский лес, дойти до оперативной точки № 14, окопаться и ждать дальнейшей команды.

«Лес густой, новая трава ноги забивает, автомат цепляется, дёргается, – вспоминает гвардии сержант Рама. – Я уже устал, весь на нерве, постоянно фыркал. Лёха мне: „А чего ты? Ты ж мне говорил, что в разведку уйдёшь, привыкай ногами ходить“. Он это говорил, и дальше я уже спокойно шёл.

И всё, вскоре мы нарвались на вражескую точку. Их не видно, сидят где-то в низине, а мы наверху. И другая наша группа наверху. И мы с двух точек не можем их увидеть. Даже примерно. Как к ним подойти, не сообразим. Предложили им сдаться, покричали, минут 15 покурили, полежали. Покидали туда из АГС – Баркас корректировал. Ещё покурили. И минут через десять их АГС по нам начал долбить. Мы откатились по-тихой. В этот момент коробка шла к ним на эвакуацию, наши пацаны увидели, как она по дороге прошла. На нас ребята-разведчики по рации вышли, говорят: „Там к вам пехота едет на бэхе“. Мы как раз немного откатились и в сторону ушли. А они начали в это время с тридцатки бронебойно-зажигательными долбить. Наши докладывают, что коробка вернулась, увезла с собой двух раненых, а приехало то ли шесть, то ли восемь укров, и мы думали, что они сейчас пойдут искать нас. Мы состыковались с другой группой, с разведки были пацаны четыре человека, они по лесу тоже наматывали. С ними скооперировались, потому что где-то встречать надо, цеплять, отрабатывать, чтобы самим не попасться. В итоге мы вернулись туда, где группа огневой поддержки сидела, начали окапываться, потому что непонятно, что будет дальше, а укрытие всё равно какое-то должно быть. Начали окапываться, Баркас в этот момент с группой разведки ушёл проверить тропу, вернулся и говорит: „Вам 10–15 минут, собирай группу, мы уходим, будем по-другому действовать“.

Собрались, пошли. От точки отошли по лесу метров 500–600, и ту точку начали „Градами“ закидывать. Не знаю, у командира иногда были такие предчувствия, он прямо чувствовал, когда надо уйти. Я не могу это объяснить, но было не раз.

Мы вернулись на эти же опорники, там командный пункт уже расположился. А когда АГС по нам лупил, одного мальчишку немного зацепило, а меня глухануло. Около меня упало, я в этот момент в овраге находился. И я злой, на взводе. А мы там как: днём набегаешься, мокрый весь, а ночью холодно, и переодеться не во что, ничего нету с собой – ни спальников, ни одеяла. Короче, я простыл. Командир говорит: „Нас пока вывели, мы где-то два-три дня будем здесь, выезжай в Стаханов, не знаю, делай там что хочешь, у тебя три дня, через три дня я жду тебя здесь. Пролечись, закройся в комнате, пропейся, чтобы сюда приехал с нормальной головой, мне надо, чтоб ты был со мной“. Короче, он меня отпустил.

Его ещё до этого подначивали офицеры: „Зачем ты, Лёха, идёшь первым, зачем ты ходишь с группой? С тобой что случится, кто будет командовать людьми?“ Он отвечал: „Да, а если мои пацаны попадут там в передрягу? Вот я сейчас Раму отпущу с группой – и они у меня пропадут где-нибудь, я куда к ним лететь должен? Это вы можете своими из подвалов командовать, а я должен всё своими глазами видеть. Я не могу отдавать приказы, когда не знаю обстановки“. Поэтому он всегда ходил первым. Два раза за всё время, сколько мы с ним отработали, шёл я первым. В тот момент он по связи входил во взаимодействие с союзниками, а второй раз что-то по карте смотрел, а нужно было двигаться, стоять нельзя, и я вперёд пошёл. Это всего пару раз было.

А ещё про его храп расскажу. Если ты вперёд Алексея не уснул, то можешь забыть про сон, он храпел очень жёстко. На меня ругался, что я ночью кашляю: „Надо тихо сидеть: если спалят, нам будет хана“. А сам храпел. А я уже привык ко всему: стрелкотня, прилетает что-то – мне до фени, я буду спать, но к его храпу привыкнуть не смог. Во-первых, вымотаешься, весь день в постоянном движении, надо просто сесть и закемарить где-нибудь. Фишку отстоишь, потом спальником или чем-нибудь с головой накроешься, и неважно, что там происходит, снаружи. Но если Баркас спит, то… И Рязань такой же, они вдвоём. Когда группа Рязани к нам подошла, закрепилась, я говорю: „Вот предстоит ночка, вся лесополка будет слышать“.

И вот я уехал в Стаханов – и больше, увы, живого Баркаса, Лёшу Лымарева, любимого командира, уже не увидел, дальше он воевал без меня и погиб без меня…»

«В лесные вылазки, когда штурмовая группа уходила вперёд, отрываясь от своих, мы старались брать с собой побольше боекомплекта и поменьше остального, – рассказывает гвардии сержант Якорь. – Из еды – банку тушёнки или кусок горбуши, но воду каждый брал по своему усмотрению, потому что постоянно ходили, да ещё и по жаре. А ведь на тебе много чего: амуниция, броник, шлем, автомат… Например, в Попасной я взвесился в полном облачении с боекомплектом – 116 кг, а вес тела у меня 72. Вот и побегай. Сильно страдает молодёжь, не умеющая правильно потреблять воду. Пить надо меньше и реже, она ослабляет. А на ночь восполнить её нехватку. Например, мой знакомый разведчик Тимоха бегал без воды по нескольку суток, и ничего.

В лесу нам здорово досаждала укроповская бэха. Она появлялась словно ниоткуда, работала пушкой и опять скрывалась. Мы пытались выследить её, это на некоторое время стало нашей основной задачей. Вскоре нашли точку эвакуации укров, куда к ним подходит эта бэха, забирает людей, подвозит БК и уезжает. Нашли, вычислили, приготовили засаду, но в это время получили сообщение, что командир соседней роты Шершень попал в окружение, ведёт бой с превосходящими силами противника, может не выдержать, надо выручать. Баркас оставил в засаде сержантов Акеллу и Вала, огнемётчика Ваху и матроса Олейникова, а мы, остальные, срочно выдвинулись на выручку Шершня».

Сам гвардии капитан Шершень (тогда он был ещё старшим лейтенантом), когда ему вручали в Кремле Звезду Героя России, рассказывал журналистам о той ситуации следующее:

«Подразделение под моим командованием действовало в передовом отряде, выдвинулось в район лесополосы, заняло район, начало подготовку к дальнейшим действиям для выполнения поставленной задачи. Подразделений много находилось в этом районе, соседи справа, слева, большое скопление замаскированной техники.

В район проникла диверсионно-разведывательная группа противника, она вскрыла стоянку техники, расположение войск и пыталась отойти обратно к своим, чтобы передать все эти данные, всё, что они вскрыли. Но при отходе они сначала нарвались на двух командиров штурмовых групп моих, которые получили ранения, завязали с ними бой и в дальнейшем вышли прямо на мой КМП, на котором я находился вместе с командиром соседнего подразделения, с офицером. Вот мы вдвоём завязали с ними бой, чтобы сковать действия, не дать им отойти, и буквально до последнего магазина мы вели бой и ждали прибытия штурмовой группы. После прибытия штурмовой группы начали подтягиваться ещё часть сил, и мы стали уже сообща сковывать действия ДРГ противника.

Сейчас чувство гордости прежде всего за свой личный состав, за тех командиров штурмовых групп, которые со мной были сначала и до конца там…»

Шёл на выручку товарищам и командир роты старший лейтенант Алексей Лымарев – Баркас – со своими ребятами. Не в его правилах было оставлять боевых друзей в смертельной опасности.

«Бежали по жаре 2,5 километра, – рассказывает об этом гвардии сержант Якорь. – Запалились. Баркас подбадривает, торопит: „Пацаны, надо успеть! Там наших намертво зажали“. Бежим. Прибегаем, а там уже целое войско собралось, Шершень с офицерами обнимается. Мы могли бы и не прибегать, но разве в такой ситуации нашего Баркаса удержишь! Он, даже не раздумывая, бросил всё и побежал.

Тут приходит сообщение от наших пацанов, что бэха вышла на точку эвакуации, можно стрелять. Я доложил об этом командиру. Он говорит: „Отставить открывать огонь, пусть не палятся. И она в ответ не будет стрелять по ним“».

«У нас и птурщик был, и Паштет с гранатомётом, но Баркас не разрешил открывать огонь, – вспоминает этот случай огнемётчик Ваха. – Сказал, что лучше не надо, вдруг что, а к нам ни поддержка, никто не подойдёт, а вокруг хохлы».

«Я задавался вопросом: почему командир не разрешил подбить бэху? – продолжает Якорь. – Потом понял: он боялся за пацанов, ведь там даже старшего не было, он посчитал, что мы быстро: туда и обратно. Даже если бы они подбили бэху, то личный состав хохлов частично остался бы, а наших всего четыре человека было. То есть он боялся за них и сказал, чтобы они себя не обозначили. Типа всё равно мы её вычислим ещё раз».

И вычислили, вышли на эту бэху. Опять устроили засаду в точке эвакуации противника. Но не вышло – выстрел матроса Павла Олейникова оказался неудачным. Бронемашина очень быстро шла, и граната пролетела за кормой. Бэха скрылась за пригорком и слышно было, как она там ездила, видимо, собирала своих.

– Ладно, – сказал Баркас, – попробуем взять её по-другому.

Он послал сержанта Романа Горлова на дорогу, где должна была проехать эта бэха. Тот переполз поле и на дороге поставил противотанковую мину. Но БМП так и не наехала на мину, ушла. В тот раз этим украм повезло, но не повезло их наблюдателям, которых морпехи вскоре обнаружили. Одного уничтожил Борода, второй скрылся, зато задачу свою он не выполнил.

Ещё об одном подвиге Алексея Лымарева по спасению боевых соратников рассказывает командир взвода морской пехоты 40-й отдельной бригады, позывной Адвокат:

«Помню один случай, где мне вновь повстречался Алексей Сергеевич Лымарев. Это было в Попасненском районе, населённый пункт Викторовка, в укрепрайонах ВСУ. В тот момент, когда наши подразделения взяли господствующие высоты и заняли доты противника, нашу группу нацисты зажали в лесополосе. Казалось, всё, парней не спасти, там была ловушка. Мы не знали, что делать, как поступить. И мы попросили помощи у роты морской пехоты под командованием Лымарева. Самым первым появился сам Алексей Сергеевич. Он быстро, даже можно сказать, молниеносно оценил обстановку и принял решение. Попросил много дымовых шашек и скомандовал, чтобы после того, как начнется задымление, ребятам начать отход, а нам – прикрывать парней.

Мы сделали так, как сказал Алексей Сергеевич, и ребят спасли! Это был настоящий подвиг, который мы запомним навсегда!»

Вспоминает связист, главный корабельный старшина, прикомандированный к морпехам, позывной Хна:

«Нас вывезли на МТ-ЛБ в лес перед Врубовкой, в тот проклятый лес. Привезли на ноль[9]. Самый страшный лес, такого дальше уже не было. По крайней мере, я так думаю. Слева от нас действовала рота Кедра, мы посередине, и справа – рота Шершня. Мы потихоньку, на мягких лапах, как инструктировал нас Баркас, стеной шли по лесу, производили зачистку. И когда уже с нуля полностью вошли вглубь леса, по рации поступила информация, что в лес высадились около 80 человек ДРГ: „Имейте в виду, что они идут к вам“. Это Баркасу сообщили. У него с собой три рации: „Моторола“, „Бауфенг“ и „Турбоскай“. Он всегда по „Бауфенгу“ передавал информацию, я слушал, как связист: „Останавливаемся, группируемся, распределяем огневые точки, готовимся, будет бой“ и т. д. И на этот раз было понятно из сообщения, что впереди укропы. Как оказалось, это диверсионно-разведывательная группа, но их человек восемь было. Мы шли прямо, они просочились между нами и ротой Кедра, дошли то ли до нуля, то ли близ нуля, там возле МТ-ЛБ сидел ополченец ЛНР, механик-водитель, подвёз боеприпасы, сидел курил. Они зашли к нему со спины, благо что не убили, но взяли в плен.

Баркас понял, что противник проскользнул к нам в тыл, развернул группу, дал команду группе Тесака тоже развернуться, и мы пошли за этой ДРГ. Догнали и завязали бой. Двоих задвухсотили, кто-то убежал, скрылся в лесу, и одного ранил в ногу Баркас».

Продолжает гвардии сержант Док: «Мы выдвинулись до точки, она была недалеко, заняли её, окопались. На этой точке были вроде бы овраги, но, похоже, очень старые окопы времён ВОВ. Когда я выкапывал укрытие, мне попадались мелкие человеческие косточки и даже один позвонок. Стал его откладывать, но тут подошёл Баркас и говорит:

– Док, лучше положи, не беспокой мёртвых.

Мы расположились в этой точке. В этот же день на парней, которые были с краю, напоролись украинцы, была короткая перестрелка, после чего украинцы отступили, но наша позиция уже была выдана. По нам весь день стреляли с „Градов“, но, слава Богу, стреляли мимо.

На следующий день пошла разведгруппа вперёд и напоролась на украинцев, у которых был в плену ополченец ЛНР. Одного украинца убили, одного ранили и освободили ополченца. Раненого украинца повели на позицию Баркаса, Баркас стал его допрашивать, я стал оказывать помощь. Повязка была у него наложена, видимо, свои наложили, я её снял, рану обработал и опять перевязал. Ополченец, которого освободили, оказался из одной деревни с пленным. Соседи. Почти по Шолохову: один за красных, другой за белых. Ополченца Баркас к своим отправил».

Ребята сняли на телефон видео с этим пленным украинцем, когда рану ему обрабатывает Док.

Рассказывает Хна: «Бедняга и плакал, и что только ни говорил: „Я с Киева, меня мобилизовали, схватили, всю семью перережут“. Он боялся. Баркас у него забрал телефон и приказал вести его на ноль».

Тесак:

«Баркас одного ранил, второго пацаны завалили. Начали раненого обыскивать, я шмонал его, у меня видео есть, но Баркас там не попал на видео. И Баркас говорит:

– Давай носилки, понесём его, чтобы нашим отдать.

Несём его. Я носилки об одно дерево, потом о другое. Он взмолился:

– Не, я лучше сам пойду.

Мы вчетвером несли. Бросили, он сам дальше шёл, хромал, но шёл».

О том же продолжает Хна:

«Баркас приказал положить пленного на носилки и отнести на точку, это метров сто. Тесак его пробивал, обыскивал. Мы кладём пленного на мягкие носилки, а там лес, кусты, мы его тащим. Тесак психанул:

– Бросим эту падаль!

Промедолом его в ногу – бах – и говорит:

– А теперь бегом перед нами!

Конечно, тот не побежал, но пошёл. Легче ему стало.

Когда довели пленного до места и вернулись, Баркас говорит:

– Смотрите, какой у нас красивый, хороший украинец.

Они разблокировали его телефон и увидели, что это настоящий нацист, который нам просто в ухо втирал, что обычный военнослужащий. Свастика, флаги со свастиками. И военные полицейские, когда его уже в тылу раздевали, на нём свастику нашли, нам сообщили для интереса. Это не обычная армия, нет. У них вот такие нацики всем и всеми рулят, остальные прислуживают по-хохлацки, у них менталитет такой – прислужники, жополизы или боятся. Недаром Тесак психовал, он сразу понял, что за тип нам в руки попал. Были бы они один на один, мог бы и прирезать гада. И не только Тесак. Но Баркас не позволил обижать пленного, тем более добивать: информация всё равно необходима, да и не можем мы уподобляться хохлам, которые издеваются над нашими пленными, а то и сразу убивают».

Тогда же в руки морпехов попала радиостанция украинцев. «Баркас хотел передать её начальству в штаб, потом решил оставить себе, – говорит гвардии сержант Якорь. – Я её взял, стал слушать переговоры противника, хотя не всё, конечно, разбирал по-украински. Противник понял, что мы их группу перебили, и передаёт: „Кто жив остался должен одиночный выстрел сделать“. Чук! Выстрел был только один. А до этого они сказали своим уходить, потому что это место сейчас будут закидывать „Градами“. Я командиру об этом доложил. Он: „Как ты это понял?“ Я говорю: „Командир, тут хочешь не хочешь догадаешься, что они приказывают дёру дать и что это место будет „Градами“ обстреливаться“. Он понял меня и роту отвёл. Мы ушли дальше вниз. А на том месте начались разрывы, но нас там уже не было».

Двое суток провела группа Баркаса на новой точке во Врубовском лесу. Каждый вырыл себе окопчик, в том числе командир, хотя отсиживаться и ночевать предпочитал в овраге.

В последнюю ночь на этой точке пошёл дождь.

«Я просидел до утра без сна, ещё и ковриком накрылся, – рассказывает Хна. – Курить нельзя, спички зажигать нельзя, поэтому на ощупь достал дождевик, он в грязи, но пришлось надеть. Когда стало светать, оглянулся на Баркаса, он метрах в трёх от меня лежал, а он спит прямо в воде. И ничего, спит. Окликнул его:

– Командир, ты хоть маленько сдвинься в сторону, дождь идёт, ты мокрый, в луже лежишь.

– Да? – Он приподнялся, увидел под собой лужу, отодвинулся.

Давай мы с ним тихонечко смеяться.

И опять приказ: идём вперёд. Баркас, как обычно, собирает старших групп, они садятся кучкой, думают, рассуждают, как выполнить поступившую задачу, кого куда расставить. Он всегда советовался с младшими командирами, разговаривал с ними. И себе всегда место оставлял впереди группы, позади нас никогда не ходил. Недаром все подтверждают, что только один Баркас из трёх ротных всегда шёл впереди. Другие ходили позади и командовали со стороны. Оно вообще-то так и положено, но не для нашего командира. Он даже ругался: „Вы вперёд меня не вздумайте шагнуть, никогда чтоб такого не было“. Все это знали. А он всё видел, понимал, куда наступить, куда повернуть. Самый важный его подвиг в том, что он ценил наши жизни, благодаря этому в нашей роте многие остались живыми. Да, были пятисотые, которые отказывались, но он больше всех из трёх командиров сохранил жизней. Единицы мы потеряли, да и то только тогда, когда погиб и сам Баркас, до этого потерь вообще не было, только трёхсотые. Да и погиб Баркас лишь потому, что бой принял на себя. Мы всегда были на шаг впереди каждой роты, он никогда ничего не боялся, и мы ничего не боялись, понимая, что вот он, командир, реально за ним иди – и ничего не случится. Взять хотя бы меня, я не боевой военный, вообще не боевой, я связист, просто ходил со штурмовой группой, но я учился, смотрел на Баркаса, смотрел на парней, на того же Тесака, как они себя ведут, как и что делают, как пригибаются, когда наступают – куда смотрят. И я смело шёл за ними – опытными и надёжными».