Полная версия
Москва литературная №2 (9), 2025. Стихотворения. Проза. Рецензии. Интервью
* * *
Тишина у берега,Лодки на мели.Ночью вьюги белыеБерег замели.Всё под снегом спрятали,Но за кромкой льда —Бакены неснятые,Стылая вода.* * *
Этой ночью над равнинойДух земли струился пряный.И, преданьями хранимый,Брёл с востока конь багряный.И зануздан, и осёдлан,Но без всадника и целиПроходил по тихим сёлам,И подковы не звенели.А под утро дождик капал,Мать печалилась о сыне,На поляне заяц плакалДа шептались две осины.Слово и дело
Как сойдутся мудрецы,Мудрецы, мудрецы, —Гордецы и хитрецы,Хитрецы, хитрецы, —Что один наговорит,Говорит, говорит, —То десяток повторит,Повторит, повторит.А за ними и народ,И народ, и народБерёт слово в оборот,Оборот, оборот;Начинает повторять,Повторять, повторять;Начинает претворять,Претворять, претворять!Не усердствуй, не твори,Не твори, не твори! —Поскользнёшься на крови,На крови, на крови!Снова родина в огне,Вся в огне, вся в огне.Мать рыдает обо мне,Обо мне, обо мне.Мать рыдает о тебе,О тебе, о тебе.Всем воздастся по судьбе,По судьбе, по судьбе.Вновь сойдутся мудрецы,Мудрецы, мудрецы.Гордецы и хитрецы,Хитрецы, хитрецы.Скажут: «Что там за урод, —Вот урод, вот урод! —Сделал всё наоборот?Вот народ! Вот народ!»Солнце горячее
«Солнце горячее, очень горячее, —Тихо сказала старушка незрячая, —Как не печально, но, кроме него,Я не увижу уже ничего».Сверглось июльское солнце за крышами.Все это видели, все это слышали.Смолкло застолье. Лишь муха, жужжа,Джем золотой подъедала с ножа.То ли из космоса, то ли из ПушкинаВырвалось кроткое слово старушкино.Ночь наступила. Но мы всё равноСлавили солнце и пили вино.Под хвост, под дышло,
под копыта
Позавчера, воскресным днёмЯ разговаривал с конём.– Разбита жизнь моя, разбитаПросёлочная колея!Под хвост, под дышло, под копытаПопала молодость моя!– Мой дорогой, а я пишу.Я, как никто другой, пашу.– Зачем живём на белом свете,Зачем рождаемся на свет?Зачем нужны страданья эти,Которым оправданья нет?– Мой дорогой, а я пашу.Я, как никто другой, пишу.– Узда и кнут – какая гадость!Какая мерзкая юдоль!И ни одна на свете радостьНе пересилит нашу боль.– А я пашу, мой дорогой.Спешу я, как никто другой.– Но счастье – не луга с любовью,Не стойло, не мешок овса,А тот, последний путь на бойнюДлиною в целых полчаса… —Приходят кони табунамиИ разговаривают с нами.Наизусть
Я собираюсь понемногуВ ту, запредельную дорогу.Запоминаю наизустьЛюбовь и радость, боль и грусть.Но ветер памяти, как вишни,Отряс классические вирши:Храни меня, мой талисман… —А дальше темень и туман.Не за страницами былого —Во мне сначала было слово.Едва промолвишь: Отче наш… —И расточается мираж.Паром
Гудит паром, скрипит паром,Трещит паром брусчатый.Храпит Харон, трубит Харон,Мертвецким сном объятый.И рёв, и стон со всех сторон,И ветер свищет в уши:«Проснись, Харон! Подай паром!Явись по наши души!»На заберег со всех сторонНарод стекает с улиц:«Настало время похорон!Проснись, проснись, безумец!»Завяз паром, застрял паром,Засел паром на мели.«Вы мне, – взревел старик Харон, —Смертельно надоели!Молите, пусть не грянет гром,Не оскудеет Волга.Не торопите свой паром —Живите долго-долго…»Выбор
Какая досада —Стоять среди садаИ голос услышать:«А ну, выбирайВ мгновение ока,В два счёта, в два скокаБез ложной утайки:Ты в ад или в рай?»Какая досада!А я среди адаОтнюдь не капустуС оттяжкой рублю.Досада вторая —А я среди раяОтнюдь не безгрешноЦаревну люблю.И что там за спешка?Орёл или решка?Король или пешка?Указ или весть?Не надо, не надоНи рая, ни ада, —Такой преизбытокУ нас уже есть.Ушедшему лету вослед
С августом знойным расстались,Кончились летние дни,Нам на прощанье осталисьВоспоминанья одни.Лето на солнце сгорело,Испепелилось дотла.Девушка песни допела,Женщина свечи зажгла.Мы распростились со сказкойВетер вослед зарыдал.Ты оглянулась с опаской.Я на судьбу загадал…Песня живого огня
Весеннему ливню протянешь ладонь,И кажется — звёздный осыпался колос.Безлюдно и тихо. Но вечный огоньВ ночи обретает и силу и голос.Крылатая песня живого огняВосходит кругами высокой печали.И звёзды яснеют, молчанье храня;И древним преданьям не спится ночами.И вечная память за песней воследВосходит на стогнах салютом Победы.Огонь изглубинный, вливаясь в рассвет,На внешних полях поднимает побеги.И вновь голубеют погожие дни —И солнце выводят на майское небо.Слагают былину живые огниПогибшим в годину страданий и гнева.Ключи от печали
Ни страдать, ни рыдать я не стану в ночи,Я вчера потерял от печали ключи.Пусть мерцают во тьме. Пусть другой бедолагаИх поднимет со дна колдовского оврага.Пусть сомненья его раздирают на части,Пусть ревнует глупец и сгорает от страсти.Звезды над бедолагой рассыпали смех.Я в углу рассмеялся счастливее всех!Срок
Я умру на заре. Боже мой,И на это достанет отваги.Буду долго лежать, как живой,В придорожном овраге.Молча, без покаянья, одинОтойду. Будет дождичек капать,Будет ветер касаться седин,Будет горлинка плакать.Журавли надо мной прокричат.Пусть кричат – их никто не осудит.Ни жены, ни детей, ни внучатДаже близко не будет.Там отец, там родимая матьЖдут меня. Так о чем я стенаю?Лучше б смертного срока не знать.Я доподлинно знаю.Холодеет мятежная кровь,Стынет белое тело.Ты хотела сказать про любовь?Ангел мой, ты успела.В мире моих снегов
В мире, где вечераТонут в немой глуши,Только ещё вчераНе было ни души.Ночью светлым-светлоОт первобытных звёзд.Время вразвалку шлоНа заревой погост.В мире моих снеговВоздух студёный чист,Путаных нет следов,Дерзкий не слышен свист.Только откуда трельВышла на берега?И голосит капель:«Марья, зажги снега!»Вот, навалясь на тын,Время пошло на слом:«Хватит, медвежий сын,Спать беспробудным сном!»Я открываю дверьРезкому стуку вслед:«Что там ещё за зверь?Что там ещё за свет?»С птицами на плечах,С радостью на лицеВижу тебя в лучахНа золотом крыльце.Я выхожу во двор,Сонный оставив склеп……Это с тех самых порЯ от любви ослеп.* * *
За кленовую ветку лунаЗацепила нечаянно боком,И смеётся, и смотрит онаНа меня немигающим оком.«Ты не спи, – говорит, – потерпи.Хочешь, сделаем снежные стругиИ с тобою махнём по степиПоднимать за погостами вьюги?»«Ничего, – говорю, – не хочу.Ты сама это знаешь прекрасно».И лицо от неё ворочу,И забыться стараюсь напрасно.Надышала на окна луна —Это что за нелепая шутка?Но горят на стекле письмена:Как прочтёшь – и отрадно, и жутко.Моя держава
Гудит, стенает, завывает,Во мгле свирепствует метель,Перины снежные взбиваетИ стелет царскую постель.И кровью брызжет на подушки,Срывая ягоды с рябин.А мне теплым-тепло в избушке,А мне спокойно – я один.Уединение – державаНебесных замыслов в ночи,Пока перо моё не ржаво,Пока огонь гудит в печи.Гвозди номера
Елена Талленика
Поэт, прозаик, дизайнер-стилист. Живет в Москве. Окончила химический факультет Чувашского государственного университета. Дипломная работа опубликована как научная статья в журнале Российской академии наук.
Член-корреспондент Международной Академии наук и искусств. Член Союза писателей России, Российского Союза Писателей, Московской городской организации СПР, Русского литературного клуба.
Имеет звания: «Елена Талленика – поэт года 2017» (МГО СПР); «Елена Талленика – поэт года 2024» (НП «Литературная Республика»); «Звезда», «Мастер», «Гранд Меценат», «Гранд – Магистр» и «Премьер – Магистр» (Международный Фонд ВСМ). Награждена медалями «Патриот России», «75 лет Победы» и «80 лет Победы в Великой Отечественной войне»; «Георгиевская лента- 250 лет», «Святая Русь»; рядом общественных наград Российского союза писателей и Московского городского отделения СПР: «Цветаевские костры», орденом «За вклад в литературу России ХХI века» и другими.
За значимый вклад в развитие портала Стихи.ру награждена медалью «Просветители Кирилл и Мефодий». Отмечена медалью «Литературный Олимп» Евразийского Союза писателей, медалью Петра I Международной академии наук и искусств. Награждена звездой «Наследие» II и III степени Русского императорского дома и Российского союза писателей. Победитель конкурсов: «Лучшая книга года», «Поэт XXI века», «Поэзия XXI века», «Слово к русскому народу», «Писатель, современник, гражданин», «Москва – Нью-Йорк», «Россия – Франция».
Участник программы Русского литературного салона в Центре науки и культуры в Париже. Лауреат литературных премий имени М. И. Цветаевой, И. А. Бродского, А. А. Ахматовой, М. А. Волошина, Н. С. Гумилева, В. В. Маяковского; Сергея Есенина «Русь моя» и других. Лауреат Кубка мира по русской поэзии, конкурса «Серебряный Крест» с вручением серебряного креста «Во славу Божию». Многократный финалист национальной литературной премии РСП «Поэт года» и «Наследие».
Произведения автора переведены на несколько языков. В 2018—2025 годах вошла в число авторов «Антологии русской поэзии». Публиковалась в сборниках МГО Союза писателей России, «Каталоге современной литературы», альманахах Российского союза писателей, НП «Литературная Республика». Регулярно выступает на поэтических чтениях Российского союза писателей и в столичных литературных салонах. Участник Кубка большого Московского СЛЭМа – 2024. Исполнила роль в полнометражном фильме Евгения Степанова «Основной вопрос».
Автор 14 книг. Творчество Елены Талленики высоко оценивают рецензенты и критики. Из аннотации к некоторым книгам:
«ЛИКБЕЗНА…» – «сборник уникальных стихотворений с ярко выраженным авторским почерком на грани гениальности и безумства. Мистическая, экзистенциальная, чувственная, философски окрашенная лирика о поиске и разрушении собственного „Я“ в мире, лишенном любви и сочувствия, а также об обретении счастья в простых вещах, дарованных природой, Богом и человеческим теплом, – обезоруживает искренностью. Эта книга – монолог Духа, обращённый к надежде, вере, любви и ко всей Вселенной».
«НОЧЬ ВЫСОКОГО ДО…» – поэтическое цунами автора, сравниваемого критиками с Цветаевой, Бродским и Маяковским, но, несомненно, имеющего ярко-выраженную индивидуальность. Любители и знатоки поэзии безошибочно узнают ее уникальный стиль: современный язык, непредсказуемость последующей строки, всеобъемлющую чувственность и безбрежность Мысли. Сотканная из тончайших нитей души, поэзия автора подкупает искренностью, небезразличием, прямотой и честностью. Это Книга о Себе самой и о каждом из Нас… Елена Талленика – известная московская поэтесса. В ее стихах – энергия подсознания, яркие образы и чуткая душа лирической героини. Эти стихи надо уметь прочитать сердцем.
Немного от мамы, немного от папы…
остальное – работа над собой.
⠀Елена Талленика– — нервозность пальцев – —
я – мим – нервозность пальцев воздух очертив в стекло уткнулась: умри на сцене если так здоров что ноги клешам на тельник полосатый крест нательный спины сутулость я – мим я мимо возгласа прошла грим от higoshi он – манекен он чей- то уикенд стекло – преграда в чужой стране за слоганы борьба малюткой йеной гиены трастов на мозги плюют монетки градом нервозность пальцев чувства выдает обыкновенно за токио забавно наблюдать наощупь лица дизайнерские стили маскарад защитных масок жара залив не выпустит волны не освежиться на градуснике риска поднялась грозяще glassу: за тридцать… хорошо тому кто мал кто мил юн певче а если сорок и грозится срок морщинкой губной… я – мим спасает от higоshi грим мой возраст вечен всегда семнадцать пусть берет нуар зумм цейса крупно… японочки – земная милота японой мамы молочные – на ожерелья зуб люби и тискай но в черном все какой же я везун во всем упряма токийских модниц не хотела но пополню списки витринных гряд не обходя ищу стекло побольше чтоб можно было сразу с мостовой легко вместиться тогда воображение-вещун мной гейшей горшей твою тоску в чужой стране витрин увидит в лицах… я-мим я не умею осязать на оттиск пальцев прикосновение захватывает дух мое свободам мое нижней нежней волне слизать на пирсе в водах которые в аомори кабалятся райдзи в угоду…
– — либо – —
просто скажи люблю выманив зверя возгласа вой растяну во времени на глубину зрачка я не сама прошу я старовером логоса по алфавитам рыщу в берестяных клочках я никому сестра и никому попутчица я никому жена сытностью здравных блюд в красных флажках загон самая горькая участью либо скажи люблю либо стихи убьют…
– — духа огня призовут
для итога… гогену – —
прочь из парижа от клекота города воротом стиснута шея бант сальный старый костюм будто швеями вспоротый трубка раскурена пыхом кресальим прочь в полинезию с сыльными беглыми черными цве’тными желтыми белыми в днище лазурное франции родины все ли колонии нынче уродины все… приглядишься и взгляд остановится на малолетке из мирного племени если красавица рыбкою ловится если от родичей харч за пленение грех не воздастся традиции сложены сложно ли девочку сделать беременной кисти и краски таланту вельможенны белая кожа холстов кратковременна …муза – зови ее жестом и криком палкой гони если хочет свободы все что окажется равновеликим только инстинкт продолжения рода ей любопытно тебе одержимо где там датчанка с пятью сорванцами разве ты первый без слез и нажима женщин меняешь клянясь праотцами любишь не правда обряд просвещения новое слово в ее обиходе полинезийка сродни угощению в богом забытом краю и народе лет через сто фанфароны в манишках живописуя гогеновы будни прелести юной техоры в париже так же возлюбят ее не убудет жаль что не знала о вечной джоконде вечном законе: судьба гениальна думала люди на время уходят старый cocen путь не выберет дальний выбрал – париж не ссылает навечно слава и деньги не ждут слишком долго если француз поступил опрометчиво духа огня призовут с чувством долга…
– — амба – —
я прихожу читать в библиотеку писем выкраивая ночь как двоечник студент зерном рациональным разметан звездный бисер мне даже свет не нужен он лишний оппонент тому что в отраженье оконной амальгамы на что влияет время и целибат луны в депо трамвай последний и номер моногамный в библиотеке писем посланье выходным один у совпаденья пороховой запальник другим трамваям амба я их взрываю все а этот сувенирный пустив по рельсам спальни сама легла в колеса окрасить красным снег который выпал утром из порванных конвертов он целый год не таял не тает и теперь в библиотеку писем вход разрешен бессмертным в эпистолярном жанре не избежать потерь…
– — флейц… небо
нарисованное алым – —
глаза их встретились на прошлого манер так будто век не уходило время вязало шарф в испанское кашне и под абриго ладило кисет не просто всем а им сложней поверь жестокое познали убыстренье еще юнцами начали любить а встретились и каждый лунно сед давай посмотрим что произойдет через мгновенье после смены века бессмертие да это все обман в зрачках то полутает то вдруг жжет и некуда поставить пышный куст не любит роз любовница эль греко от чьей реинкарнации до жен так далеко как крит от сиракуз ведь зрителю не отточить манер остались в прошлом больше не вернутся на первом междометии вздохну а на втором рассудок призову увы и ах те двое это мы глазами встретились уже не обмануться ведь небо будто алым полыхнув стемнело первой выпустив сову давай понаблюдаем я за ней и за тобой я за собой устала вся на виду мне старость не идет и на глазах как будто ожила той памятью эльгрековой любви так преждевременной как будто вырастала не в тех средневековых городах где только мясники не в кружевах но все противоречия не в нас – флейц – небо нарисованное алым и века мало оказалось вот и ждем теперь что снова отведет от той не проявившейся черты ни на асфальте ни на щечно-впалом извечном выражении тоски что носогубным складкам счет ведет он время для меня опередил быть понятой за триста лет до срока смотри как нежат руки покрова и как ломает внутренний огонь а кто сейчас в натурщицы возьмет кому известны морок и морока что остается – только цвет кровав в посланиях к судьбе мой дорогой в них голосу прорваться суждено я на него всецело полагаю душа нагая тело обретя останется на фресках бунтовать не управляемо сюжетами стило лишь угольным наброском балаганьим из барной суеты островитян в ее чистосердечье уповать…
– — осень арля хотела даров…
ван гогу – —
ты бежал к горизонту старясь за солнцем успеть и пока не зайдет на холстах искупать как в крови пару грустных историй предназначенных юной козетте ведь париж не пристоен не достоин вот этих травин ты почти не дышал бил этюдник по горлу хребту где-то вылюбят ту чья улыбка останется в камне ты бы пил с рыбаками забывался в объятьях таскух но тоски одиночество было больше чем искус охальный небо делалось выше осень арля хотела даров виноградники зрели зверем чувства и сброженным соком сумасшедший ребенок вздорный старец любимец воров быть безухим кощунство но кощунственней стыд о высоком что загнали в тщедушье человечьих футляров из тел не умеющих ждать появления первенца света на листе на росе на траве на коре в наготе и желать своей смерти в обуянной тоской страсти цвета не безумен лишь ангел исцеление больший недуг кто свободен от мук не пятнает холсты так интимно мысль о благе противна вы же членовредитель мой друг скажет пастырь жёпастый изреченьем ослабив латинным разве это подарки золотые брелоки часов все что скучно холсту проститутке подарено ухом принимай потаскуха из газетной обертки в число от рождения гения отсчитав тридцать семь сухо-глухо тридцатьсемь тридцатьвосемь тридцатьдевять тридцатьдесять все жив и как будто не мечен револьверною пулей в сплетенье эти мальчики тени может ты приставал к ним скажи не любовен гогену обезумел от слез и хотенья глухо-сухо все тайны запечатает черный сургуч кто талантом могуч так же слаб тайне слава излишня и пока ты бежишь за закатом подл форменный случ… ай безумие вздернет револьверно при виде мальчишек…
– — неволя поиска формальна
обновленьем – —
по фрейду подсознаньем укрепясь оговорись каратной цепью якорь держит ибо скажи могли бы глядя как в упор в окно в афишу в желтый глаз-софит держа на трех пюпитрах клинопи’сь так тяжела так неподъемна либо на полуобороте ледником смети озвучьем: больше не зови… мир без меня и дальше устоит а ты… неволя обновленья и оглавленья требует глава и головы так кровожадна юность а где-то стонет клавесин старинн интимен и торжественен в томленье духовен стал ли признак половым не стал а я… я болью в дых проклюнусь молодчику дыхание собью не знающему знаков клинопи’си седому мужу вреден аппетит в дых-поддых каждая строка пока и старика до слез не довела как жизнь доводит до черты навистной оговорись признаньем запрети я чувствую ты где-то в облаках я это видела во множестве других устройство – термин тела анатомий а я и в душе только о душе никто не слышит расстроенное пение мое пьеро печальный фортепианно понял бы но негр лилов и форменно клише все бабы юрки как в подвале мыши… не обо мне… я – темень кладовых сама подвал средневекова камнем любовен призрак порох отсырел ничуть не грея факелы коптят так долог век оказанный тебе все умерли жив только мураками и если я его переживу переживи и ты в моей строке хотя б…
– — иероглифом облака – —
постановочный кадр обессиленному не повторить не сдержать горизонт выдающейся силой атланта до него увязать в междурядьях событий говорить о бесилии и терять эту чертову нить в поле зрения в ощущении ночи полярной и андах нарисованный край не приблизить пунктиром шагов горизонтов так много я откуда-то знаю о каждом иероглифом облака над твоей головой иегов и приветствием странника в тель-авивской кофейне отважен он назвал меня музой имя странно немодно сейчас говорим о тебе арамейский хорош шифровальшиком чувствия схимы по музеям разносится Илии Или лама савахфани в речах я запомнила намертво кофе чинный в то утро был с хиной…
– — вот поэтому знает
сенокосец швейцарский – —
сэр простите я ищу сент-готард чертов мост перевалы швейцарии альпы более лысы чем кажутся руль машины крутя собрала за собой целый хвост но никто не ответил на мосту все водители в гаджетцах я спросила рабочих: на оранжевых майках принты мир латает дороги а куда заведут он не знает и они не ответили в грунт вгрызаются словно кроты гастарбайтер networkа ценит время погода дрянная без надежды на помощь в чисто поле к косильщику трав седовласый дедок вопрошаю где мост нет ответа и тогда без надежды говорю там Суворов трех глав государств иностранных убедил в мощи русского вето и случается чудо: аааа Suvoroff дед машет рукой и перстом указует направление к славному месту: перевал сент-готард чертов мост и ущелье с рекой там где русская слава навсегда на кресте и окрестно где в скале монумен и молчащее эхо уррррааа где пять тысяч солдат упокоили души и судьбы и один общий крест с ощущением было вчера ибо буквы не стерты камень тверже беспамятства блудней: австрияки забыли как предали не выполнив долг что заставили стыть у люцерна на водах холодных что был воин разут что сапог износился до ног без овса -пали кони и солдаты стояли голодны как союзников ждали обещавших оружие гурт провиант и подпругу и взамен летней зимнюю форму а австрийская сволочь обманув говорила гуд-гуд пусть идут в чем пришли этим дали французикам фору я вживаюсь в Суворова я вжимаюсь спиною в скалу я иду по мосту под французские пули и ядра: гнал солдата и верил боже правый а верил кому итальянцам австрийцам англиканцам османам всем к ряду как ему поступить если воинский долг так велик если он не велит отступления и своеволья вот поэтому знает сенокосец швейцарский сей лик ибо славен Суворов кто прошел чертов мост Божьей волей как по лысой скале перевал и ущелье прошли пушки падали вниз поднимали и снова тянули офицерские шарфы чистый шелк не гнилой кашемир после взрыва связали доски моста и снова под пули а когда покатились с сент-готарда французику в тыл и две тысячи пленных повели к императорской спеси уготован опале слег Суворов от ран под латынь Feci quod potui faciant meliora potentes1 и скончался Суворов и остался Суворовым в песне…
– — я треножила сердце
кипятком – —
ты со мною всегда во снах приходил и сегодня брал за руку и крепко держал запястье стиснув было больно но вырвать его не давал дети жены какие-то люди я лелеяла мальчика: котик называла по имени девочку-куклу не могла вспомнить фильмы актрисы все диваны заполнены кресла и стулья так много в моих гостях твоей родни я стояла одна посреди невниманья и гомона и глаза ощущала на венке застывшей крови ты смотрел из молчания из отчаянья из лесного звериного голода просыпалась лежала подолгу в слезах за начало болезни принимая пытаясь вернуться в себя но и новому сну как листу канцелярский резак повторяя сюжет молча держишь за руку а в глазах и семья и семь я… я треножила сердце кипятком так болело тобой стихнув менее более позволяло уснуть опять но как только стон-сон как сто-звон в каждой вене звенел голубой просыпалась лист белый пришедшей строкою кропя я писала наощупь во тьме как слепой высоту малой буквицы угадав сон сомкнувший ресницы не давал развести огонь на часах электронных не минуты считала года ни живой и ни мертвой сомнамбуле вещей луны балаболь а когда стихло в горле я с новым рассветом сдалась так бессонна усталость так устал от бессонницы мозг без аптечных отваров и без снадобий зельных чья власть убивала бы личность чей дурман всех забвений громозг я проснулась мгновенно венно коственно мышечно враз мне хотелось нектара шоколада лозы виноградной даров значит сахар упал голос внутренний ставить горазд медицинский диагноз там где нас убивает любовь…
– — мода на варваров – —
в сургучных печатях разломленных надвое в непосланных письмах чернил разводах от капель дождя из небесных хлябей лежит астролябия для светил а если подумать она без надобы планеты вращаются год за годом но не обещается их сближений закон тяготения запретил ведь мода на варваров я то знаю семнадцатый век англиканский сговор фуражным зерном пополняются стойла валяют сукно сухари крошат блестит палаша рукоять резная на сходнях саутгемптона люд торговый и можно представить чего им стоило забыть что всему головой душа так было всегда кто-то молится высшему законники правят параграф на буквицу казнить невозможно уже помиловать вы подали власти пример мой друг а я на платке факсимиле вышила чихать или кашлять лить слезы от луковицы вопрос не планета повис надмирово но так далеко от простертых рук…
