Москва литературная №2 (9), 2025. Стихотворения. Проза. Рецензии. Интервью

Москва литературная №2 (9), 2025

Стихотворения. Проза. Рецензии. Интервью

Республика Литературная

ИД «Литературная Республика»

Руководитель проекта Ольга Бояринова

Администратор проекта Элеонора Коновалова

Выпускающий редактор Виктор Петров

Верстка Людмила Дёмина

Дизайнер обложки Ирина Королёва

© Республика Литературная, 2026

© «Литературная Республика», 2026

© Ирина Королёва, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-605-53630-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Слово редактора

Дорогие читатели!

Если читателям и авторам «Москвы литературной» задать вопрос: с чем связан для вас 2025 год, уверена, что большинство ответов будут – «Перемены». Изменения в общественной, экономической, социальной жизни настигают нас, кажется, ежедневно. Меняются климат и идеология, технологии и принципы, мнения казалось бы самых консервативных их носителей.

Этот тренд не обошел стороной журнал и его авторов. В каждом номере «Москва литературная» пополняется новыми рубриками. С этого номера мы вспоминаем произведения классиков, открыв раздел «Книжная полка».

Эдуард Артюхов, известный больше как поэт, издал книгу «Уроки деда», акцентная часть которой – 12 рассказов о формировании характера и ценностных ориентиров. Читателям журнала откроется еще одна его творческая грань. В рубрике «Литературные путешествия» опубликовано исследовательское эссе Эдуарда Артюхова об Александре Пушкине.

С большим удовольствием «Литературная Республика» представляет» Анну Маг. Знакомая по качественной так называемой «женской прозе», она, неожиданно для нас, проявила себя тонким, ироничным поэтом.

Предприниматель Алексей Старовойтов, на счету которого удачные бизнес-проекты, открыл в себе литературный талант, написав и издав художественно-документальную книгу «Шел Алеша по шоссе…», где делится своим удачным опытом и честно разбирает свои ошибки. Отрывок из книги опубликован в рубрике Еx Libris.

Что заставляет писателей меняться, каковы мотивы трансформации и где личная финальная точка у каждого для любых перемен – об этом рассуждают авторы журнала в рубрике «Мнения».

«Единственный способ осмыслить перемены – это погрузиться в них, двигаться вместе с ними и присоединиться к танцу», – говорил британский писатель и философ Алан Уотс. Танцуя, давайте помнить, что во времена самых масштабных и бурных трансформаций всегда остаются константы – талант, надежда, любовь, юмор, ирония. Все то, чем в полной мере наделены авторы журнала «Москва литературная» и их произведения.

⠀Ольга Бояринова,руководитель ИД «Литературная Республика»

Мастер

Владимир Бояринов: дорога к себе

Думая о переменах, мы не можем не вспомнить основателя издательства «Литературной Республики» Владимира Бояринова – поэта, который не только был готов к резким изменениям в своей биографии, но и умел обращать их во благ. Предлагаем проследить трансформацию Владимира Георгиевича от студента-технаря, «заочника» Литературного института им. А. М. Горького до признанного литератора, общественного деятеля, руководителя МГО СПР. Помогут в этом отзывы современников о его первой книге и произведениях периода творческого расцвета, воспоминания героя рубрики «Мастер» о своем первом рабочем дне. И, разумеется, стихотворения русского поэта Владимира Бояринова.

* * *

Трудно загадывать, как эту книгу – в чём-то озорную, звонкую, а в основе своей серьёзную, с глубинкой – примут там, за порогом издательства. Трудно потому, что мир-то впереди у неё какой – мир знатоков и любителей поэзии, мир взыскательного читателя. И вряд ли стоит опережать его мнение. Единственно, что даёт мне основание говорить о книге перед книгой, так это то, что я тоже читатель.

И вот говорю: эта поистине молодая книга написана не только профессионально, но и по любви – по любви к живому разговорному слову, по чувству жеста в слове и вообще – по отзывчивости ко всему тому, что окружает молодого поэта и просит слова.

В книге – наше время, время города и деревни, время больших свершений, время человека – деятельного, целеустремленного и, что тоже весьма немаловажно, – не лишенного чувства озорства и лирического склада.

Предисловие к книге В. Бояринова «Росстани». М.: «Современник», 1978 г.

С улицы

В 1974 году волею судеб меня перенесло из семипалатинских степей в столицу нашей родины. К этому времени я перешёл на второй курс заочного отделения Литературного института им. А. М. Горького. Из писательской среды я знал только одного живого поэта, руководителя семинара Егора Исаева, который ещё не был Героем труда и Ленинским лауреатом, но у меня даже мысли не возникало, чтобы обратиться к нему по поводу подходящей работы. Я просто собрался с духом и в один из ясных августовских дней вышел на поиск, как выходят в море или на охоту. На соседней улице располагалось издательство «Художественная литература». Когда решение принято – робость остаётся за дверью. Я переступил порог отдела кадров, где отставной полковник по фамилии Спок, щадя моё простодушие, сказал:

– Ты хоть понял, куда попал? Здесь работают жёны и дочки, – последние слова он произнёс врастяжку и многозначительно, воздевая указательный палец. – Они тебя съедят на десерт и очень быстро. А поезжай-ка ты на улицу Ярцевскую, – он написал адрес на квадратике бумаги, – там недавно открылось издательство «Современник». Если не возьмут – узнаешь хотя бы, где поэты свои первые книжки печатают.

И уже другой отдел кадров. Заведующая Галина Яковлевна ведёт меня в редакцию литератур народов РСФСР.

В маленьком, с позволения сказать, кабинете сидел крупный мужчина с вьющимися волосами и оленьими глазами.

– Юрий Поликарпович, вот вам кадр, поговорите с ним, – сказала заведующая и оставила нас наедине.

Мой работодатель был задумчив, если не мрачен. Он ведал в редакции литератур народов России поэзией.

Последовало несколько дежурных вопросов и односложных ответов.

– Кого любишь из современных поэтов? – вдруг спросил Кузнецов.

««Первый раз тебя вижу, а ты просишь в любви исповедаться, – мелькнуло в голове. – Не на того напал».

– Леонида Мартынова, – выпалил я.

– Старый маразматик, – сквозь зубы процедил Кузнецов. – Ещё кого?

– Игоря Шкляревского.

– Мелкота, – вконец разочаровался Кузнецов. И, давая понять, что разговор закончен, добавил: – Завтра принесёшь свои стихи.

Это теперь ясно, что неведомая сила вынесла меня прямиком на Юрия Поликарповича Кузнецова, у которого ещё не было знаменитых книг, но сам он совершенно чётко осознавал своё место в русской поэзии. И в каких бы дружеских отношениях мы порой ни находились впоследствии – язык не поворачивался назвать этого человека запанибратски по имени. Для меня он всегда был и остаётся Юрием Поликарповичем.

А тогда подумалось: «Ну и тип! Какие могут быть стихи! Да гори оно огнём!»

Однако на другой день я сидел в том же кабинете и с удивлением наблюдал, как терпеливо Кузнецов читает мою рукопись, раскладывая её на три стопки. Над одним из лирических откровений он хмыкнул: «Шла она, к другому прижималась, и уста скользили по устам».

Наконец он привстал, потёр руки, хлопнул ладонью по одной из стопок и объявил приговор, победно и разоблачительно глянув на меня:

– Это – Рубцов!

Хлопнул по второй:

– Это – твоё!

Третью он пренебрежительно и резко отодвинул от себя:

– А это отнеси в журнал «Юность».

Потом посмотрел на меня столь торжествующе, как будто положил на обе лопатки:

– Иди заполняй учётный лист.

* * *

Юрий Кузнецов создал свою державу, свой поэтический мир, прописал свои законы и каноны. Строжайше охраняя чистейшие родники русского языка, поэт возвёл храм на берегу народной памяти, где прозвучали и поныне звучат откровения, которые опередили время и предсказали надвигающийся хаос.

⠀Владимир Бояринов
Слово о поэте

Казалось бы, невозможно пробудить лирические чувства в наше явно нелирическое время одними стихами. Но оказалось возможным. Наверное потому, что творческий настрой поэта определяется не только проблемами и коллизиями сегодняшнего дня, но и всей русской историей, русской природой, широтой и тайной русской души. Иначе говоря, любовью к Отечеству, не согнувшемуся под властью временщиков, не отдавшего чужеземцам свою самобытность, не предавшему свою историческую память.

Однажды прочитав стихи В. Г. Бояринова к ним хочется возвращаться, еще раз ощутить исходящую от них энергию и теплоту, еще раз порадоваться и удивиться. Именно такое чувство возникает при каждой новой встрече с большим талантом.

Патриотизм поэзии В. Г. Бояринова – это не что-то дежурное, это естественный образ его мыслей и чувствований, это главенствующий мотив всего его творчества. В его стихах русская природа – это не фон, на котором происходят те или иные события, она – «соучастница» этих событий, их органическая составляющая. Такой подход автора создает ощущения некой целостности, помогает глубже понять и почувствовать происходящее, вызывает доверие к нему. Герои его стихотворений – живые люди со всеми их достоинствами и недостатками, сильными и слабыми сторонами. Они не только узнаваемы, они знакомы, близки нам по духу, по своим переживаниям, радостям и горестям. Они вызывают симпатию и сочувствие у читателя, так же как у поэта.

Следует подчеркнуть, что В. Г. Бояринов в своих поэтических зарисовках, наблюдениях и обобщениях выверено точен и воспринимается читателем не только как поэт, но и как социолог, познавший историческую сущность происходящего, как философ, проникший в мировоззренческие глубины поступков и проступков людей, их поисков и заблуждений.

В его поэтическом творчестве не только очевиден собственный подход к отражению нынешних реалий, его неравнодушие и заинтересованность в благополучной судьбе России, но и явно виден свой поэтический стиль.

Стихи В. Г. Бояринова не перепутаешь ни с какими другими. Они звучат и как лирическая песня, и как озорные частушки, всегда находящие отзвук в сердцах читателей.

⠀Вилен Иванов,член-корреспондент РАН, доктор философских наук, профессор

⠀

И главнее стихов в жизни у меня ничего и никогда не будет. Стихи меня вынесли из Сибири в Москву.

Благодаря стихам я нашел свое место в жизни.

Надо уметь пользоваться тем, что тебе подарено по жизни.

⠀Владимир Бояринов

Метель

В краю таежном и далеком,Там, где нельзя окинуть окомНи глушь дремучую, ни степь,Метель посажена на цепь.Когда она в ночи завоет,Проснется сердце и заноет,И боль становится остра,И не забыться до утра.Там – за Смородиной-рекою,Там – за калиновым мостом,Открытый бурям и покою,Стоит и мой крестовый дом.Там по суглинистому скатуКрылечко стелется к закату,По брови вросшее в быльеИ стерегущее жильеКогда трещат в печи поленья,Когда сильней обыкновеньяМетель на волчий дует след, —Пускай в окне не гаснет свет.В краю таежном и далекомТому бесстрастность выйдет боком,Кто, греясь возле очага,Не вздрогнет, словно от испуга,Не выйдет в ночь на голос друга,На крик о помощи – врага.

Белая лебедь

Как же так? Что же ты натворила!Это все от твоей красоты.По весне тебя сглазил Ярило, —Обернулась облаком ты.Стало облако лебедью белой.Но стрелой в синеве промелькнул,Взвился в небо недобрый и смелыйИ тебя на лету умыкнул.Где ты? Был я во вражеском стане,Что раскинулся в диких степях.Был на острове славном Буяне.Гостевал у Кощея в цепях, —Да на тех ли тяжелых галерахВ запредельных соленых морях.Был на рынках людских и в гаремахПо нелегком пути из варяг.Но нигде о тебе ни намека,Даже слыхом нигде не слыхать…Я вернулся живым издалека,Стали раны мои засыхать.Больше сердцу любовью не бредить,Если новой любви не дано…Что там? Снег.Кто там? Белая лебедьСнова крыльями бьется в окно.

Из детства

Я бегу. Полки разбиты.Отступая налегке,Укрываюсь от обидыНа заветном чердаке.Здесь ветра свистят, как черти;Здесь уже который годПосле бабушкиной смертиБогородица живет.Мы давно уже знакомы,И, похожестью маня,Все глядит она с иконы,Словно бабушка моя.Пусть она меня в обиду,Словно бабушка, не даст;Пусть рассердится для видуИ прикрикнет: «Вот я вас!…»

***

Только перепел свищет о лете,Только ветер колышет траву.Обо всем забывая на свете,Я гляжу и гляжу в синеву.Ничего я для неба не значу,Потому что на вешнем лугуЯ, как в детстве, уже не заплачу.Не смогу.

Поздно

Август осыпался звездно,Зори – в багряном огне.Поздно досматривать, поздно,Встречи былые во сне.Встретим улыбчивым словомПервый предзимний рассвет.Прошлое кажется новым,Нового в будущем нет.Дорого только мгновенье,Только любовь на двоих.Ты отогрей вдохновеньеВ теплых ладонях своих.Веки с трудом поднимаю,Слезы текут из очей.Как я тебя понимаю,Ангел бессонных ночей.Полночью я просыпаюсьС чувством неясной вины.Каюсь, любимая, каюсь!Поздно досматривать сны!Эта лихая погодаС первой снежинкой в горстиНам не подскажет исхода,Нам не подскажет пути.Вырваться надо на волю,Надо дойти до концаНам по бескрайнему полюДо золотого крыльца.В темени невыносимойМы спасены от бедыСветом звезды негасимой,Светом падучей звезды.

Предчувствию вослед

Я возвращусь не прежде,Чем прозвенит рассвет.Лечу вослед надежде,Предчувствию вослед.Звезда моя земная,Моя земная суть,Сама того не зная,Предначертала путь.Запел, забился зяблик,В груди затрепетал:«Не трогай райских яблок!» —А кто бы спорить стал.Зачем о прошлом плакать,Зачем скорбеть, когдаВонзаешь зубы в мякотьЗапретного плода?А косточки от яблок,Подхватывая влет,Клюет залетный зяблик.И пусть себе клюет!

Струг небесный

Ты увидишь не скорееВоскресения, мой друг,Как я высек из хореяИменной работы струг.Вровень с ветром, вровень с тучейЯ поставил паруса,И вознесся струг летучийВ заревые небеса.Не страшны ему цунами,Не грозит ему тщета,И лихими временамиНе разъедены борта.То не ропот русской вьюги,Не борей свистит в кулак, —То заспорили на стругеПушкин и Гораций Флакк.Ломоносов, как я понял,И Державин тоже здесь.Или я еще не помер,Или помер, но не весь.Как уйду я – рать святаяЗа отеческим селомПропоет в скитах АлтаяСтароверческий псалом.Звякнут ядерные цепи,Вздрогнет дедушка Иртыш:«Видят матушкины степи,Как высоко ты паришь!»И пышна, и величава,Пропоет вослед Москва:«Я твоя земная славаИ законная вдова!»Сокрушенные ашугиИ шаманы языкаСложат о небесном стругеСвод сказаний на века.Заповеданы секретыНа столетия, мой друг:– Кто вцепился в хвост кометы?– Кто уселся в звездный струг?И пока на Красной ПреснеХоть один живой поэтРаспевает наши песни —Есть Господь, и смерти нет!

Дума

Ты в раздумье раскрыла обложку —Со страниц раскатились грома.Ты сама допустила оплошкуИ ответишь за это сама.Двадцать лет эта книга таилась,Двадцать лет, подбирая ключи,Бесшабашная сила томиласьИ дремала на русской печи.Ты зачем одинокие ночиРастревожила гулкой грозой?Ты зачем беспросветные очиОкропила живою слезой?Заворочался лежень от шума,От крылатого зуда в руке, —И твоя сокровенная думаЗагудела в моем кулаке.Зажужжала, заныла, запелаЗолотая от солнца пчела;Потаенные струны задела,Окаянные путы сожгла.Медом ягодным плоть налитаяОслепила своей чистотой.– Хорошо ли тебе, золотая?– И не спрашивай, мой золотой!Я пойду на Тугарина-змея,Отсеку ему девять голов.Этой сказке перечить не смея,Жди меня еще девять годов!Жди меня. Как расчищу границы,Щит на вражьих воротах прибью, —Отпущу из победной десницыСокровенную думу твою.

Pervigilium Veneris

Кто грозовой воды испил,Того желанье не погубит.Еще полюбит, кто любил;Кто не любил, еще полюбит.Весна идет! – и зацвелиПодснежники в оленьих взорах.Весна идет! – и журавлиИграют свадьбы на озерах.Олень победно вострубил,Взойдет заря – журавль вострубит.Еще полюбит, кто любил;Кто не любил, еще полюбит.

* * *

Мы метали снежки – не ножи,Но как сильно и метко метали!Мы друг друга пытали: «Скажи,А под сердце они попадали?»Ради жертвенной жизни самой                      Утопали на ложе.На клубы вихревые зимой                      Становились похожи.Этот стон, этот сон до зариСлаще ангельской песни.Ты меня умоляла: «Умри!»Умоляла: «Воскресни!»Все сбылось.А без грешных страстейВ этом жертвенном залеМы похожи на лишних гостей,Тех, которым на дверь указали.

* * *

Все дожди, но уже не медовые,Все идут, но уже стороной.Были дни золотые, бедовые,А беды среди них – ни одной.Было время, да к осени минуло.Ни вдова и ни мужу женаПроводила веселого, милого,Да вот так и осталась одна.Но дожди не забыла медовые,Помнит их и желанный, родной,Были дни золотые, бедовые,А беды среди них – ни одной.

* * *

Ой да не по нашей волеРасходилась вьюга в поле!Вьюга в поле расходилась,Наша доля заблудилась.Ой да не по нашей волеНе нашлось приюта доле.Наша доля волком воет —Никто двери не откроет.

Бегемот

Книга Иова (40:10—19)Вот бегемот, творенье, как и ты.Траву жуёт, как прочие скоты.Но в чреслах прорастает                    прочность древа,Таится крепость в пуповине чрева,Кедровый хвост нисходит со спины,В причинном месте жилы сплетены,Как из пластин стальных                                  хрящи и зубы,А кости – словно бронзовые трубы.И никакая в мире Божья тварьС ним не тягалась ни теперь,                                          ни встарь.И нет в руках Создателя оружияОтважнее, чем он, и неуклюжее.Он почивать уходит в тростники,Находит тень под ивой у реки;Он целые потоки выпивает,Когда в жару поглубже заплывает,И даже Иордан, испитый всласть,Не утолит разинутую пасть.Сон соблазнит – и сладкая дремотаЗаворожит сознанье бегемота…И в этот миг, когда недвижим взор,Между ноздрей вонзается багор!

Аленький цветок

Я срубил крестовый дом,Говорят: «Грешно».Дописал печальный том,Говорят: «Смешно».Ловок на руку и спорЗавидущий бес.Запылал в саду костёрДо небес.О любви заветный томЗапылал в огне.Запылал крестовый домСо цветком в окне.Если завтра я умру —Погорюй чуток.Я на небо заберуАленький цветок.Буду нежить, чтобы рос,Буду поливать.Всех, кто дорог мне до слёз,Буду вспоминать.

Страда

Все мужики – в упругой силе,И все досужи покосить.Покрасовались, покосили,Пора бы и перекусить.Мы чёрный хлеб вкушаем с луком,Мы лук обмакиваем в соль,И в том, что царствуем над лугом,Не сомневаемся нисколь.Мы и сказать бы не сказали,Мы и помыслить далеки:Какими жуткими глазамиГлядятся в небо васильки.Они и скошенные дышатИ голубым огнём горят,Они и видят все, и слышат,И ничего не говорят…

Земляника

Медведь набрёл на грибника,И в лес погнал его, покаГрибник с обрыва не сорвался.Он покатился кувырком,Но зацепился пиджакомЗа крепкий куст, и жив остался.Висит над пропастью грибникИ замечает в тот же миг —Внизу другой медведь возник —Беда представилась двуликой.От безысходности завыв,Грибник увидел – весь обрывУсыпан крупной земляникой.Держась одной рукой за куст,Он плод сорвал…Ах, что за вкус,Насквозь пронизанный страстями!Над пропастью,на волоскеПодольше бы висеть в тоскеИ землянику есть горстями!

* * *

Когда из поволокиПробрезжит на востокеРассветная межа,Пускай тебе приснитсяОсенняя зарница —Заблудшая душа.Впусти ее без страха,Она всего лишь птахаМеж небом и землей,В своем скитанье давнемНе ставшая ни камнем,Ни мудрою змеей.За то, что эти годыДелила все невзгодыИ горести твои,Нарви ты ей морошки,Корми ее с ладошки,Водой ее пои…

* * *

Еще дымок над крышей вьетсяИ переходит в облака —А дом отцовский продается,Как говорится, с молотка.Еще стоит цветок гераниНа подоконнике моем,Тропинка узкая до баниЕще не тронута быльем.Еще ночные бродят сказки,И ветер стонет как живой,И без утайки, без опаскиЗа печкой плачет домовой.Трещат сосновые поленья,Горчит смолевый чад и тлен,И все четыре поколеньяГлядят потерянно со стен.И старики глядят, и детиС поблекших снимков… И меняНикто на целом белом светеНе встретит больше у плетня.

Гадюка

На сугреве сомлела гадюка,В ядовитое впав забытье.В три погибели скручено тугоПодколодное тело ее.Все положе восходит и вышеРасторопное солнце весны.И дыханья змеиного тишеНад ползучей сплетаются сны.А во снах – заливные левады,Виноградье небесных садовИ в грехах искушенные гадыПод упругою плотью плодов.Но зачем, накреняясь как птица,Ясный всадник летит на нее?И взметнулась в порыве десница,И блеснуло в деснице копье!Над седым ковылем просвистело.Полыхнуло в глазах кумачом —Это солнце с утра захотелоПозабавиться ярым лучом.И затем потревожило гада,Безмятежным уснувшего сном,Чтоб с избытком не вызрело ядаУ него на сугреве земном.

Одна ночь Ивана Денисовича

Бор сосновый. Ночь – как деготь.Мошкариный перепляс.Тонкий месяц – рысий коготьВ грузном облаке увяз.Бродит хищник тихой сапойС пылью звездной на усах,Перекатывая лапойОблака на небесах.Бродит рысь тропой кромешной —Ночь проходит без следа.Кровянеет над скворешнейОдинокая звезда.Что-то будет, что-то будет!Вот вонзился коготь в тын…Сына родина забудетИль ее забудет сын?Станет блудным, станет сучьимИ чужим через годок.Коготок скользнул по сучьям,А по коже – холодок.Даже вслух никто не спросит:И куда же он исчез?Рысий коготь травы скоситГде-нибудь на Пер-Лашез.Лишь тогда его полюбитОбезумевшая мать,И хвалы ему вострубитВсепрощающая рать.Что ему до лести лисьей,Если плоть укроет мрак?Рвет потемки коготь рысийИ не разорвет никак…Лучше прошлого не трогатьИ не знать – что впереди.Тонкий месяц – рысий коготь,Старых ран не береди.

Белая кость

Соседский пёс, полупородка, —Полуовчарочий оскал,Полутерьерская бородка, —Вниманья общего искал.Я потрепал его по холке,Слегка за ухом почесал.«Ты – зверь! Тебя боятся волки!» —Многозначительно сказал.На знак привета и участьяОн сел, он выронил язык,Он замахал хвостом от счастья:«Ты проницательный мужик!»Он принял стойку, встрепенулся,Залаял вдруг назло врагам,Исчез мгновенно, вновь вернулся, —И кинул кость к моим ногам.

Божий день

День сгорает на закате,Исчезает без следа,Без стенаний об утрате,О потере навсегда.Пусть он был не самый лучший,Пусть не чудо из чудес, —Это же не пёс заблудшийПоявился и исчез.Время вязкое в туманеПо наитию течёт.Может быть, в моём карманеДней таких наперечёт.Оклик, брошенный на сдачу:– Собирайся, старый пень! —Вдруг услышу, и заплачу:Догорает Божий день…

Ковчег

Я накануне пил за Ноя,Пил за ковчег, за люд и скот,За веру в царствие иноеИ за спасительный исход.Пир отгремел. Всю ночь на блюдеСияло яблоко во мгле,В незапечатанном сосудеВино томилось на столе.Парило. Тучи пьяным строемПод блеск зарниц на приступ шли.Видения искристым роемГудели, реяли и жгли.Ной в сновиденьях рваных плавал,Когда в супружеский ночлегПроник промысловатый дьявол:«Признайся, дева: где ковчег?»В объятьях стиснул шестикрыло,Печать сомнений стёр со лба.Она раба. Она открылаНебесной тайны погреба.Разверзлись хляби. И протопалОкольный гром, пьяней вина.Земля хмельна была потопом,Была погибелью полна.Навстречу буре разъярённой,Спрямив спасительный разбег,Ной вывел в море разорённыйБесовским промыслом ковчег.И мы плывём на судне утлом,Разбитом и родном до слёз.Мы не потонем завтра утромИ послезавтра между звёзд.Псалмы поём. А в трюмы хлещет.Справляем бал у сатаны,А сердце бедное трепещет:«Мы спасены! Мы спасены?»Восходит солнце на рассвете,Печатям стёртым вопреки.Да хоть потоп! – живём как детиИли слепые старики.

Как нынче ночь светла

– На нашем берегу костров                                не разжигают.На нашем берегу такая тишина!Но пахнет по ночам осиновою гарьюИ даже ваша музыка слышна.—Донёсся звонкий смех.                           И зримо, и весомоУдарилась волна о ледяной причал.На вашем берегу                          играют Мендельсона…Как нынче ночь светла!                          Как слышно по ночам!—Осенние дожди давно отморосили.Деревья, и дома,               и дальний плёс в снегу.Красиво ты живёшь.               Живи еще красивей!На противоположном берегу.

* * *

Словно ушла от погони,Словно спасенье нашла —Так и упала в ладони,Страхом своим обожгла.—Птица моя голубая,Полно чураться чудес —Это тебя, погибая,Вымолил я у небес.—Или чужую сквозь слёзыНе увидала слезу?Хочешь, на вольные плёсыНынче тебя отнесу?—Вербы к земле пригибая,Ветер свистит у плетня.Птица моя голубая,Не улетай от меня.

Какие слова говорил