Гонимый экзорцист

– Ты идёшь в самое сердце Скверны, – сказала она тихо. – Там тебе не помогут ни кинжал, ни даже та память, что ты купил в OssaKozma. Там нужно другое оружие.

Она подвела меня к резной шкатулке, той самой, что стояла под бирюзовым амулетом. Я часто замечал её раньше, но Мара никогда не открывала при мне этот ларец. Теперь же крышка откинулась, явив три тома в потёртых переплётах.

– Знаешь, что это? – спросила она, хотя ответ был написан на моём лице. – Церковь называет это «запретным». Твои бывшие собратья жгли такие на кострах вместе с теми, кто их читал. Но я дам тебе не книги. Я дам тебе понимание того, как устроена сила.

Я смотрел на корешки, чувствуя, как от них веет не просто возрастом – веет властью.

Казалось, сами тени в углах лавки насторожились, прислушиваясь к нашему разговору.

– В них нет заклинаний для чумы, – продолжала Мара. – В них есть нечто большее: знание того, как повелевать тем, что выше чумы. Имена, которые заставят трепетать даже Сердце Скверны. Пантакли, что укроют тебя от взгляда самой Смерти. И рецепты… рецепты для тех, кого уже не спасти молитвой.

Она говорила долго, а я слушал, впитывая каждое слово, как иссохшая земля впитывает первый дождь. Я узнал о Гримуаре папы Гонория – «Ключаре», что открывает двери в чертоги Начальств и Властей. Об Энхиридионе папы Льва – щите для изгоя, что остался без паствы, но не без веры. И о «Малом Альберте» – книге, где сама плоть мира обнажает свои тайны.

Когда она закончила, за окнами уже брезжил рассвет. Я спрятал пантакль на груди и шагнул в туман, унося с собой не только её дары, но и её слова.

Теперь, бредя по улицам умирающего города, я слышу эхо этих слов в каждом ударе колокола. Я вспоминаю её рассказы о гримуарах, понимая: она открыла мне не просто книги. Она открыла мне новое измерение моей собственной веры.

И когда я подхожу к очередному больному, когда вижу в его глазах тот же страх, что видел тысячи раз до этого, я чувствую – настало время вспомнить всё, что она говорила. Время заглянуть в те книги, что церковь назвала бы ересью, но что для меня теперь – единственный путь к спасению.

Вот что рассказала мне Мара той ночью, когда я в последний раз сидел в её лавке, слушая, как за стеной тихо позванивают колокола Плачущего Канцонье…

Слухи о лавке с бирюзовой вывеской доходили до меня задолго до того, как я впервые увидел её воочию. В умирающих городах Плачущего Канцонье слова разносятся странно – не ветром, не путниками, а самим воздухом, густым от ладана и предсмертных хрипов. Говорили о ведьме, что хранит в резной шкатулке не просто зелья и травы, а самую суть забытого знания. Знания, которое церковь объявила проклятым, но без которого, шептались чумные доктора в своих масках, не одолеть истинную природу Скверны.

Мне нужно было это знание. Не для себя – для тех, кого я ещё надеялся спасти. После того как я заплатил памятью в OssaKozma и узнал путь к Сердцу Скверны, я понял: молитвами, даже самыми ревностными, туда не войти. Там нужны иные ключи. Ключи, что отпирают двери не в душах людей, а в самом мироздании.

Я нашёл лавку на рассвете, когда колокола только начинали свой бесконечный плач. Она стояла особняком среди серых стен, и бирюзовая вывеска «Witch Queen» мерцала в тумане, будто маяк для тех, кто сбился с пути. Дверь оказалась не заперта.

Мара встретила меня в полумраке, среди колб и сушёных трав. Её бирюзовые глаза сразу остановились на клейме еретика у меня на лбу – она поняла, кто перед ней, раньше, чем я раскрыл рот.

– Экзорцист без прихода, – произнесла она не то с усмешкой, не то с горечью. – Такие редко заходят просто погреться. Что тебе нужно?

Я не стал лукавить. Рассказал о своём видении в OssaKozma, о Сердце Скверны, о том, что ищу способ не просто изгонять демонов, но поражать саму болезнь в её логове. И добавил:

– Мне нужен Гримуар папы Гонория. «Ключар».

При этих словах Мара замерла. В её глазах мелькнуло нечто – не страх, но глубокое, древнее знание цены, которую приходится платить за такие просьбы.

– Ты знаешь, о чём просишь? – тихо спросила она. – Это не лечебник для чумных бараков. Это инструкция по вызову Начальства. Тех, кто стоит над демонами. Ты хочешь говорить с Властями?

– Я хочу приказывать им, – ответил я. – Именем Того, кто выше их всех.

Мара долго смотрела на меня, потом кивнула сама себе и подошла к резной шкатулке, что стояла под бирюзовым амулетом. Шкатулка была старая, тёмного дерева, с узорами, напоминающими сплетённых змей. Мара открыла её – и я почувствовал, как воздух в лавке стал плотнее, будто само время замедлило бег.

Она достала самый ветхий том – кожаный переплёт потрескался, страницы хранили следы воска и копоти.

– Вот он. Гримуар Гонория. Мой дед называл его «Ключарём». Здесь расписано, когда резать чёрного петуха, куда закапывать его сердце, какими знаками чертить круг на полу. Имена на семьдесят два лада – Адонай, Тетраграмматон, Исхирос… Язык сломаешь, пока выговоришь. Но если выговоришь правильно, в нужный час, натощак и после трёх дней поста – стены задрожат.

Она раскрыла книгу на середине и провела пальцем по строкам.

Вот, смотри. «Великое заклинание для изгнания бесов, как из людей, так и из неразумных животных». Здесь не просьба, а приказ. «Демон! Изыди из тела…

заклинаю тебя изойти во имя того, кто был заклан в Исааке, продан в Иосифе, кто был распят как человек… кровью которого Св. Михаил, сражаясь с вами, победил вас».

Я слушал, и каждое слово отзывалось во мне дрожью. Это было то, что я искал – не молитва, а оружие. Власть, данная напрямую, минуя все церковные инстанции, которые отвергли меня.

– Но знание имеет цену, – сказала Мара, закрывая книгу. – Ты уже заплатил памятью в OssaKozma. Готов ли заплатить снова?

– Чем? – спросил я.

Она посмотрела на клеймо у меня на лбу.

– Этим. Твоим изгойством. Ты и так уже отлучён, но я говорю не о формальностях. Если ты возьмёшь Гонория, если применишь его – обратного пути не будет. Даже твои бывшие собратья, если увидят, что ты повелеваешь духами именем, которое они боятся произносить, сочтут тебя не просто еретиком, а колдуном. Ты станешь врагом для всех – и для церкви, и для тех, кто ищет лёгких путей.

– Я уже враг для чумы, – ответил я. – Остальное не важно.

Мара усмехнулась, и в этой усмешке было что-то материнское, усталое.

– Тогда садись. Чай будешь? С полынью.

Мы пили горький отвар, а она рассказывала. О том, как Гонорий собирал эти знания, как их передавали тайно, как жгли тех, кто владел ими. Она показывала мне пантакли из другой книги, Энхиридиона папы Льва, и объясняла, как сочетать защиту с нападением. Но главное – она учила меня читать «Ключар» не глазами, а кровью, не умом, а волей.

– Там, в Сердце Скверны, – говорила она под утро, – ты встретишь не просто демонов. Ты встретишь саму идею болезни. С ней нельзя договориться молитвой. Ей можно только приказать. И для этого нужны имена, что заставят трепетать даже тьму.

Перед самым уходом она снова открыла шкатулку и достала пантакль, завёрнутый в чёрный шёлк.

– Возьми. Это из Энхиридиона. «Иисус, проходя посреди них, удалился». Я сделала его для себя, когда меня гнали из последней деревни. Теперь он нужнее тебе. Носи на груди, под рясой.

Я спрятал пантакль, а Мара протянула мне Гримуар Гонория.

Бери. Но помни: каждая страница – это сделка. Ты будешь платить за каждое заклинание. Иногда – воспоминаниями, иногда – частицей себя. Так устроена эта сила. Но если ты действительно хочешь добраться до Сердца Скверны – без него не обойтись.

Я взял книгу. Она была тяжёлой, тёплой, будто живой. Выходя из лавки в серый рассвет, я слышал за спиной голос Мары:

– Возвращайся, экзорцист. Если вернёшься – расскажешь, что увидел там, внизу.

Я не обернулся. В кармане лежал «Ключар», на груди – пантакль, а впереди, под звон колоколов, меня ждал Собор Вечной Агонии и спуск в Сад Чумных Узлов. К Сердцу Скверны.

Собор Вечной Агонии возвышался над городом, как сломанный позвонок гигантского зверя.

Его шпили пронзали низкое небо, и с них, казалось, стекала сама тьма – густая, осязаемая, въевшаяся в камень глубже, чем лишайники и копоть погребальных свечей.

Я стоял у массивных дверей, окованных почерневшей бронзой, и в руке моей тяжело лежал Гримуар Гонория. Мара сказала: каждая страница – сделка. Но теперь, глядя на этот портал в преисподнюю, я понимал: сделка уже заключена. В тот миг, когда я взял книгу, я согласился платить.

Внутри собора царил тот особый холод, который не имеет отношения к температуре воздуха. Это был холод оставленности, холод пустых нефов, где эхо шагов теряется в вышине, не находя отклика у святых, давно покинувших свои ниши. Витражи не пропускали свет – они только пережевывали его, превращая в мутную, болотную муть.

Я прошёл к алтарю, где вместо распятия зияла пустота. Там, под алтарной плитой, начинался спуск. Лестница уходила вниз, во тьму, которая не рассеивалась даже от самых ярких факелов. Говорили, что те, кто спускался туда без должной защиты, слышали через несколько ступеней шёпот – имена собственных умерших, зовущие их присоединиться к танцу в Саду Чумных Узлов.

Я открыл Гримуар. Мара научила меня: прежде чем войти во тьму, нужно назвать тьме её истинное имя. Не для того, чтобы отпугнуть – для того, чтобы напомнить, кто здесь повелевает.

Первая страница, закладка из сухой полыни. «Заклинание для входа в запретные места».

Я заговорил, и мой голос, вопреки законам акустики, не породил эха. Слова уходили в камень, впитывались им, будто сами стены жаждали этой вибрации:

Адонай… Ты, чьё имя – закон для миров. Тетраграмматон… Ты, чья сущность – огонь, ставший буквами. Исхирос… Ты, чья сила сокрушает твердыни. Я, гонимый, но не отверженный, вхожу во владения тени именем Твоим, которое выше всякой тени.

Гримуар учил: когда произносишь имена Начальства, ты не просишь защиты – ты назначаешь себя их посланником. Ты становишься не просителем, а проводником воли. И тьма обязана расступиться, ибо она сама создана Словом.

Я шагнул вниз.

Лестница вилась бесконечно, и вскоре я перестал понимать, где верх, где низ. Пространство здесь подчинялось иным законам – оно дышало, сжималось и расширялось в такт неведомому сердцебиению. Где-то на третьем десятке ступеней я услышал шёпот. Он звал по имени, голосом матери, умершей, когда мне было семь.

Гримуар на поясе дёрнулся, будто живой. Я вспомнил второй постулат Гонория: «Духи лживы, но они не могут солгать в том, что касается их собственной природы. Спроси у тьмы, кто она, и она ответит правду, ибо не умеет иначе».

Я остановился и произнёс второе заклинание, то самое «Великое заклинание для изгнания бесов», что показывала Мара:

– Демон! Изыди из тела сего места! Я осеняю знаком святого Креста твой мрак. Бог предвечный и всемогущий, разорви все его цепи и связи! Отверзи, Господи, врата своей славы, дабы, будучи отмечен печатью твоей мудрости, я избавился от зловония, нападений и похотей нечистого духа!

Шёпот оборвался всхлипом. Лестница перестала виться и выровнялась, выведя меня к арке, за которой начинался Сад.

Сад Чумных Узлов не был садом в привычном понимании. Это был лабиринт из жил и артерий, прорастающих сквозь камень. Стены здесь пульсировали, и в такт их пульсации в воздухе разносился тихий, заунывный звон – будто пели миллионы заражённых лёгких.

В центре каждого узла, каждой опухоли на стенах, мерцал свет – не живой, не мёртвый, а тот, что бывает у гнилушек в осеннем лесу. Это были воспоминания умерших, застрявшие между мирами. Скверна питалась ими, переваривала их медленно, превращая человеческие жизни в гной, из которого рождались новые демоны.

Я достал пантакль, подаренный Марой. Металл нагрелся, засветился тусклым бирюзовым светом. «Иисус, проходя посреди них, удалился» – эти слова вдруг обрели плоть. Я шёл, и узлы расступались передо мной, не смея коснуться. Я проходил посреди них, а они не могли меня тронуть – потому что час мой ещё не пришёл.

Гримуар на поясе шептал. Не словами – знанием. Я понимал, что вижу: каждый узел – это не просто скопление чумной энергии. Это искажённая молитва, непрожитая жизнь, проклятие, не нашедшее адресата. Гонорий учил: «Чтобы повелевать, нужно знать имена. Но чтобы исцелять, нужно знать историю».

Я остановился у самого большого узла, размером с человеческую голову. Внутри него билось что-то знакомое, почти родное. Я всмотрелся – и увидел лицо. Своё собственное. То, каким я был до изгнания, до клейма, до того, как потерял память о первом изгнанном демоне.

Голос из Гримуара – не Мары, не книги, а самой сути «Ключаря» – произнёс во мне:

– Ты можешь освободить его. Отдать ему остатки своей прежней жизни, чтобы он перестал быть узлом. Но тогда ты окончательно забудешь, кем был. Останется только цель.

Третий постулат Гонория: «Сила не даётся даром. Каждое заклинание – жертва. Но жертва, принесённая во имя высшего, становится благословением».

Я положил руку на узел. Он был горячим, как в лихорадке. И прочитал заклинание из «Малого Альберта» – то самое, о снятии порч, что показывала Мара. Только вместо бараньего сердца – моя собственная память.

– Ростин, Класта, Аувара, Хаста, Кудодия, Дуранея… Я отдаю тебе то, что уже не принадлежит мне. Иди с миром туда, где нет ни чумы, ни узлов.

Узел дрогнул, лопнул, выпуская наружу свет – чистый, прозрачный, пахнущий детством. Он поднялся вверх, сквозь толщу земли, туда, где, возможно, ещё звонили колокола. А я почувствовал, как в груди образовалась пустота. Ещё одно воспоминание ушло навсегда.

Но впереди, в конце лабиринта, уже угадывалось нечто иное. Не узел, не стена, не пульсирующая плоть. Там, в самой глубине, билось Оно – Сердце Скверны. Чёрное, огромное, ритмично сжимающееся и разжимающееся, перекачивающее по жилам мира отравленную кровь.

Я сжал в руке пантакль. Раскрыл Гримуар на последней, чистой странице. И шагнул вперёд, зная, что следующее заклинание будет последним. Или для меня, или для этого мира.

Книги запретных писаний

Вот страницы из «Энхиридиона папы Льва», переписанные рукой гонимого экзорциста, чья исповедь была нам явлена ранее. Я сохранил мистическую суть гримуара, но облачил её в плоть того мрачного мира, где колокола не умолкают, а ведьмы Чёрной Розы плетут свои чары.

[На полях, каллиграфическим, но немного дрожащим почерком]

Нашел этот фолиант в тайнике под алтарем разрушенной часовни в пригороде Плачущего Канцонье. Странно, но страницы его не тронула сырость, а металлические пантакли на обложке, казалось, слабо светились в темноте, словно их натерли светляками. Говорят, эту книгу сам Папа Лев III вручил Карлу Великому. Не знаю, правда ли, но сила в ней чувствуется – древняя, римская, но не та, что заповедана в соборах, где мне выжгли клеймо. Сила эта – в слове, запертом в знак.

Энхиридион, или Карманная Книга Света

Переписано с латинского списка 1660 года, найденного в склепе.

Знай, странник, идущий сквозь чумной туман, что эта малая книжица составлена не для забавы. Ее рисунки и молитвы – не просто шепот, а крик, обращенный к устроению мира. Я сам, гонимый, убедился: они работают не только против видимых врагов – солдат епископа или городской стражи, но и против тех, кто рыщет в ночи, против ядовитого дыхания Скверны и даже против отчаяния, что тяжелее любого железа.

Наставления, как должно действовать.

Тот, кому посчастливится (или же будет суждено роком) держать эту книгу, должен хранить её в новом кожаном мешочке, лучше всего – из шкуры ягненка, закланного без пролития крови на землю, как учат ведьмы. Носи её всегда при себе, на голой груди, под рясой или рубищем.

Каждое утро, едва первый луч проклюнет тьму (а в Канцонье это случается редко), читай хотя бы одну страницу, стоя на коленях лицом к востоку. Делай так, как делал император. Я пробовал – даже сквозь гул погребальных колоколов слова эти прочищают разум.

Наипаче всего твори милостыню. Нищим, что ютятся в развалинах Собора Вечной Агонии, подай монету или краюху. Ибо сказано мудрыми: небесные гении, коим поручено блюсти порядок, становятся твоими друзьями, когда ты милосерден.

И помни: не смей искушать Бога праздным любопытством. Духи, даже самые малые, не терпят игр. Они здесь, в этом мире, чтобы помочь нам в нужде, а не тешить нашу гордыню. За этим я и сам проследил, когда Очи Видения едва не выжгли мне душу за чрезмерное любопытство.

О Начале Евангелия от Иоанна.

In principio erat Verbum… В начале было Слово.

Эту молитву я читаю чаще всего. Когда чумные блохи роем кружат над маской доктора, когда тени становятся слишком длинными, я шепчу: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Эти слова – как серебряный кинжал, выкованный не в пламени Скверны, а в самом горниле Истины. Они – первый и самый надежный пантакль.

О таинственных рисунках.

Знаки, что ты увидишь на этих страницах (а я срисовывал их с величайшим тщанием при свече из желтого воска), суть не просто чернила на бумаге. Они обладают той же природой, что и розы ведьм Чёрной Розы – концентрированной волей. Как шипы тех роз хранят силу Скверны, так и эти глифы хранят в себе отпечаток небесного порядка.

Достаточно носить их на себе с благоговением, и они создадут невидимый круг, сквозь который не пробьется ни стрела, ни злое слово, ни хвороба. Не веришь? Вспомни медного змия Моисея. Вспомни пестрые прутья Иакова. Не магия это, а тайная симпатия мира, где все связано невидимыми жилами.

Покаянные псалмы.

Псалом 6: Господи! не в ярости Твоей обличай меня…

Хорош, когда немощь одолевает. Я читал его над умирающими от чумы, и иногда боль отступала ровно настолько, чтобы человек успел прошептать последнюю волю.

Псалом 31: Блажен, кому отпущены беззакония…

Тот, кто боится, что его тайные грехи (а у изгнанника их много) откроются людям, пусть читает этот псалом трижды на дню. Я проверял: язык врагов моих деревенеет, и они забывают, зачем пришли.

Псалом 37: Господи! не в ярости Твоей обличай меня…

Святой Иероним сказал, что он исцеляет падучую. В наших краях это редкая болезнь, но вот от укуса чумной блохи, когда тело сводит судорогой, он помогает, если носить его слова, начертанные шилом на серебре.

Псалом 50: Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей…

Этот псалом – как окропление иссопом. Читаю его всегда после того, как приходится применять силу или когда к горлу подступает тошнота от вида разлагающихся тел. Он очищает лучше любой крещенской воды, которую церковники считают своей монополией.

Псалом 101: Господи! услышь молитву мою…

Для женщин, что не могут родить в этом проклятом мире. Напиши имя гения Силти кровью голубя на девственном пергаменте, и пусть жена носит его между лопаток. Видел я, как после этого в пустынных домах начинал слышаться детский плач – звук, почти забытый в Канцонье.

Псалом 129: Из глубины взываю к Тебе, Господи…

Для получения откровения во сне. Положи под голову три кедровых листа с именем Стилу, и Скверна, возможно, покажет тебе во сне не только свои узлы, но и пути к спасению. Мне она показала путь к лавке Мары.

Псалом 142: Господи! услышь молитву мою, внемли молению моему…

Говорят, Давид не знал поражений, пока читал его. Я не воин, но когда иду в самое сердце зараженного квартала, этот псалом – мой щит.

Литании святым.

Sancta Maria, ora pro nobis.

Я взываю к Ней. К Деве, что родила Свет во тьме. Ей, чей образ не осквернили ни чума, ни людская злоба, изгнавшая меня. Она – последний оплот для таких, как я, проклятых, но не сломленных.

Молитва Папы Льва.

Я переписал её золотом, насколько мог. Вот она, сила, обещанная императору:

«Слово, ставшее плотью, пригвожденное ко кресту… Я заклинаю тебя твоим святым Именем, оградить эту тварь (или меня, грешного) от всех злых нападок со стороны демонов и злых духов… Бегите же, исчезните, демоны, заклятые враги людей! Ибо вот Крест Господа, бегите, враги! Лев от колена Иудина победил!»

Сильные слова. Я чувствую, как они жгут язык. После них даже воздух в комнате становится чище, а звон колоколов – тише.

О ключах к молитвам.

В этой книге сказано: чтобы молитва подействовала, нужно в определенный день и час начертать её на пергаменте, а кресты отметить кровью из мизинца левой руки. Кровь – это жизнь. Это та самая сущность, которую Чумные Доктора собирают в свои стеклянные ампулы. Только здесь она отдается не для изучения болезни, а для защиты. В этом мире, где сама смерть поёт канцоны, только жертвуя частью себя, можно обрести силу.

Имена.

Trinitas, Sother, Messias, Emmanuel, Sabahot, Adonay…

72 имени Бога. Я шепчу их, когда тьма сгущается настолько, что не видно собственной руки. Каждое имя – как удар колокола, разгоняющего морок. Они напоминают мне, что даже здесь, в изгнании, надо мной есть порядок, который сильнее хаоса чумы.

Слова Адама.

Есть здесь и слова, которые Адам произнес, оказавшись в Лимбе, на берегу Ахерона. Valeanduda Zazas, Adonay… Кто будет носить их в дороге, не собьется с пути и не падет от руки разбойника. Я сшил их в подкладку своего сапога. Дороги Плачущего

Канцонье полны лихих людей, и эта предосторожность ещё ни разу меня не подвела.

[Внизу страницы, приписка, сделанная той же рукой, что и основной текст] Переписывая это, я чувствую, как моя собственная память о первом изгнанном демоне становится всё призрачнее. Я заплатил за знание, и плата моя – часть меня самого. Но эти слова, эти имена – они теперь моя новая память. Мой новый путь. Я иду в темноту, к Сердцу Скверны, неся в себе свет, украденный у древних книг и запечатанный кровью моего мизинца. Да будет так.

Из заметок гонимого экзорциста

Очерки по книге Льва, папы римского

О молитвах против врагов.

Domine Jesu Christe Fili Dei vivi… Господи Иисусе Христе, Сыне Бога живого…

Переписал этот возглас на пергаменте кровью из безымянного пальца. В книге сказано: творить сие в среду, в час вечерний, когда луна на ущербе. Я делал иначе – в тот миг, когда за мной по пятам гнались слуги епископа, посланные, дабы схватить еретика. Я заперся в склепе, где пахло тленом и ладаном, и читал эти слова, сжимая в руке Очи Видения.

И враги мои – я видел это сквозь мутное стекло подвала – остановились. Они топтались на месте, как слепые котята, кружили меж надгробий и ушли ни с чем. В книге сказано, что молитва сия обращает вспять тех, кто ищет тебя со злом. Иудеи, пришедшие за Христом в Гефсиманский сад, пали наземь от одного лишь слова «Аз есмь». Так и мои преследователи пали – не телом, но намерением. Забыли, зачем пришли.

Я ношу эту молитву на шее, зашитой в тряпицу. Она не делает меня невидимым, но делает меня чужим для их злобы.

О молитве путешествующих.

Agla pentagrammaton, on, Athanatos… Агла пентаграмматон, Он, Афанатос…

Странные имена, пахнущие ересью и древними песками. Я нашёл их в этой книге и сначала хотел вырвать страницу – слишком уж они походят на те заклинания, за которые меня изгнали. Но потом вспомнил: Мара говорила, что истинная сила не делит имена на «наши» и «чужие». Она либо есть, либо её нет.

Я взял эту молитву с собой в самое пекло – в Сад Чумных Узлов, под Собор Вечной Агонии. Там, где воздух густ, как патока, а тени имеют зубы. Там, где корни Скверны прорастают сквозь кости. Я шептал её, пробираясь по лабиринту, и чувствовал, как что-то невидимое расступается передо мной. Будто стражи, поставленные у врат, получали приказ пропустить своего.

Карл Великий, говорят, брал эту книгу в походы. Я не император, но мой поход – страшнее любой войны. И молитва эта – мой щит.

О знаке Креста и пяти ранах.

Crux Christi salva me… Крест Христов, спаси меня.

В церкви меня учили, что крест – это символ. Тут, в книге Льва, он – оружие. Меч, заклинающий сталь. Я переписал и эту молитву, ту, что длинной вереницей призывает все раны, все гвозди, все копья, все страсти Господни, дабы защитить тело от железа вражеского.

Ирония судьбы: церковь, давшая мне крест, теперь хочет пронзить меня мечом. А я, проклятый ею, заклинаю их мечи тем самым крестом, который они же называют своим. Заклинаю копьём Лонгина, гвоздями, терновым венцом. И железо, направленное в меня, теряет свою силу – я проверял это не раз, когда наёмники кардинала пытались остановить меня на большой дороге. Их клинки скользили по моей рясе, будто по льду.