Ты моя самая свеженькая. Там, где кончается Вселенная

— Мой вектор направлен строго вниз, — усмехнулся Люцифер. — Дезертирство — лучшая форма творчества. Там — сыр, формы и бюрократия. А здесь — трубы. Здесь тишина. Белочка с её баллистическими орехами. Ты с твоей мудростью. Здесь я могу просто существовать, не заполняя ничего. Даже мыслей.

— Мысли в формах не нуждаются, — заметил Сергеич. — Их и так много. И все нелицензированные.

— Именно.

Белочка цокнула снова. Теперь это означало: «Вы оба философы. А я хочу есть».

— Секунду, — Сергеич запустил щупальце в складку одеяния и извлёк бутерброд. С кровью. Для Люцифера.

Тот принял, критически осмотрел и надкусил.

— Божественно. Мама Сара?

— Она. Передала через трубы. Сказала: «Архангел — тоже человек, хоть и с дефектами. Пусть ест».

Люцифер жевал молча. Белочка грызла орех. Сергеич смотрел на воду, уносящую обрывки форм, невыполненные обещания и чьи-то потерянные надежды.

— Как думаешь, — спросил Люцифер, — они справятся?

— Конкретизируй.

— Наши. Те, кто в отеле. Эби, Костя, Ася, Сёма, Глинка, Федя… весь этот цирк.

— Трубы всё знают, — сказал Сергеич. — Но я отвечу как старый бог на пенсии. Они справятся. У них есть то, чего нет у БНД.

— Что?

— Шашлык. Семья. Изолента. Вилка. И Пустота, которая за них. А у БНД — бумага. Бумага горит при контакте с реальностью.

— Ты же говорил, что не жёг формы.

— Лично — нет. Но я знаю, что они горючи. Это называется вера.

Люцифер усмехнулся. Впервые за долгое время.

— Знаешь, — сказал он, — когда-то я вёл легионы. Варил чай для Кодзи 2.0. А теперь сижу в канализации, в твоих тапках, и чувствую… покой. Это странно.

— Это исцеляет, — поправил Сергеич. — Спокойствие — привилегия тех, кому некуда бежать. В трубах суета бессмысленна. Всё, что должно утечь, уже утекло. Или утечёт. Какая разница.

Белочка цокнула в третий раз. Резюме: «Вы правы. Но я всё ещё голодна».

— Ладно, — Сергеич поднялся. — Пора. Мама Сара обещала спустить шашлык. Клянётся, что он не промокает. Лично благословила.

— Такое бывает? — удивился Люцифер.

— С Мамой Сарой бывает всё. Особенно то, чего не может быть.

Они ушли в темноту. Трубы ответили тишиной. Только вода текла, унося всё лишнее. А история, как известно, никогда не проходит мимо. Даже если протекает по канализации.

ГЛАВА 3

Утро третьего дня блокады выдалось пасмурным. Даже по меркам Планеты Пузырей, где серость считалась нормой, сегодняшняя мгла казалась подчёркнуто официальной — будто само небо заполнило форму 1-Н «Небо как недружелюбное явление» и замерло в ожидании визы.

Улитки БНД незыблемо несли вахту. За сорок восемь часов неподвижности они успели покрыться мхом, сомнениями и слухами. Офицеры в скафандрах из уплотнённого уныния напоминали садовых гномов-переростков. Поговаривали, что самые преданные уставу сотрудники перестали моргать — экономили энергию на протоколы.

Внутри отеля завершались приготовления к активной фазе сопротивления.

Глинка замерла на верхней ступени крыльца, хищно перебирая пальцами по рукоятке своей верной вилки. Рядом с ней, нервно переминаясь с ноги на ногу (правая была приклеена на рассвете свежим слоем моментального состава, но издавала подозрительные щелчки), застыл Костя. Чуть поодаль маячили Ася, Сёма и Федя — последний то и дело заходился в нервном чихе, рассыпая вокруг себя рой мелких искр.

— План кампании предельно лаконичен, — провозгласила Глинка. — Я выдвигаюсь к флагманской улитке и тыкаю вилкой в стратегически важные пустоты. Костя следует за мной и в критический момент теряет ногу, чтобы создать у противника суматоху. Федя обеспечивает огневую поддержку: чихает на офицеров, пока они не погрязнут в оформлении формы 4-П «Пожар». Ася и Сёма ведут непрерывный саркастический репортаж. Вопросы?

— А если у тебя отберут вилку? — спросила Ася.

— Не отберут. Вилка — сакральный объект. А священное, согласно параграфу 7, пункту 3, приложению 4, изъятию не подлежит. Лично ознакомилась с этим положением сегодня ночью во сне.

— И насколько этот источник котируется? — усомнился Сёма.

— Сны — это та же реальность, только очищенная от примесей формы 1-С «Сон как попытка уклонения». Поэтому их легитимность абсолютна.

Костя тяжело вздохнул, бросил взгляд на свою правую ногу, которая в ответ лишь зловеще хрустнула, и шагнул вперёд.

— Я в строю. Главное, чтобы клей не подвёл.

Нога сохраняла нейтралитет, но пока держалась.

Группа двинулась к оцеплению.

Главный офицер БНД, завидев процессию, извлёк жезл-вилку и приготовил форму 3-П «Предупреждение о недопустимых деяниях».

— Ни с места! — гаркнул он. — Вы пересекаете зону блокады. Любой шаг повлечёт штраф, депортацию и клеймо в реестре деструктивных элементов.

— Моё имя там уже семь веков, — парировала Глинка. — Так что пугать меня реестрами — всё равно что рыбу водой.

Она вскинула вилку. Офицеры попятились. Улитки начали испускать тревожную слизь.

— Это холодное оружие! — заявил Главный. — Требую сдать объект на хранение. Форма 1-О «Оружие как проблема» наготове.

— Это не оружие, — возразила Глинка. — Это инструмент первичного потребления реальности. Им либо едят, либо устанавливают справедливость. Зависит от прожарки оппонента.

— Запрещено демонстрировать колющие предметы представителям власти!

— А я и не демонстрирую. Я провожу испытания на прочность вашего терпения.

Она сделала шаг вперёд. Оцепление откатилось. Улитки втянули головы, превратившись в безмолвные валуны.

Костя, поймав момент, виртуозно потерял ногу. Конечность с сухим стуком рухнула прямо перед главной улиткой, застыв в позе, которая одновременно выражала и протест, и полное безразличие. У офицеров началась паника.

— Самопроизвольный демонтаж биоматериала! — закричал Второй офицер. — Форму 3-Г «Отвалившаяся часть тела»! Где печать?!

— У меня нет формы на запчасти, — меланхолично отозвался Костя. — Я продукт глубокого распада. У меня текучесть кадров в организме — норма.

— Диагноз должен быть подтверждён справкой!

— Справка отвалилась ещё в эпоху Возрождения. Вместе с левым предплечьем.

Федя выдал серию чихов. Искра угодила в вентиляцию раковины флагманской улитки. Та задымилась. Офицеры бросились заполнять форму 4-П «Пожар как непредвиденное обстоятельство», забыв про Костю и его ногу.

— Отступление! — скомандовал Главный. — Это не вооружённый конфликт, это балаган. А на балаган у нас нет формы 1-Ц «Цирк как непреодолимая сила». Перегруппировка!

Улитки развернулись. Делали они это с грацией гружёных барж, но решительно. Блокада была временно снята.

Глинка опустила вилку. Костя приладил ногу на место. Федя выдал финальный, триумфальный чих.

— Первый раунд за нами, — сказала Ася.

— Это только прелюдия, — вздохнула Эби, наблюдавшая из окна. — Но важно то, что мы сохранили вилку. А вилка — это не просто столовый прибор. Это манифест. Мы сами выбираем, что накалывать на острие своей судьбы.

— И где это написано? — спросил Сёма.

— Нигде, — улыбнулась Эби. — Поэтому их методы против нас бессильны.

Компания отправилась на веранду. Аромат маминого шашлыка, не знающий границ и запретов, уже созывал героев на трапезу. Мама Сара признавала только одну форму — форму идеально прожаренной котлеты. И никакие указы БНД не могли этого изменить.

В зале заседаний Бюро Недвижимых Движений воцарилась атмосфера, которую даже оптимист назвал бы «унылой». Главный офицер замер во главе стола, вцепившись в жезл-вилку как в поручень на тонущем лайнере бюрократии.

Перед ним лежал рапорт о вчерашнем фиаско. Документ был влажным — младший референт рыдал прямо в процессе регистрации.

— Подводим итоги, — сказал Главный, обводя подчинённых взглядом, в котором тлели угли административного гнева. — Докладывайте.

Второй офицер поднялся. Его скафандр выглядел помятым и безжизненным — ночные кошмары в клетку не способствуют сохранению формы.

— Потери: одна улитка выведена из строя дымовой атакой. Три офицера в психологическом ступоре после созерцания самопроизвольного демонтажа конечности у субъекта Кости. Четыре формы 4-П «Пожар» заполнены с ошибками и возвращены на переоформление. Моральный дух — ниже плинтуса. Плинтус, кстати, тоже пострадал — его повредили отступающей улиткой.

— Что с вилкой?

— Вилка у Глинки. Предложение обменять её на комплект ложек было отвергнуто.

— В какой форме?

— В форме направленного тыканья в сторону нашего представителя.

Главный зажмурился, словно пытаясь стереть картину из памяти.

— У нас есть форма 1-В «Вилка как объект повышенной опасности»?

— Есть. Но её составляли ещё в эпоху первых костров, когда вилки только начали вносить смуту в умы. С тех пор документ не обновлялся, зарос пылью и сомнениями.

— Пыль — категория устранимая. Сомнения — вот наш враг. Что ещё?

Третий офицер, обычно молчавший, подал голос:

— Пустота наблюдает. Сидит на крыше отеля, пьёт чай и транслирует улыбку неустановленного образца. Это деморализует личный состав сильнее, чем вилка.

— Пустота — не наша юрисдикция. У нас нет формы 1-П «Пустота как процесс». Следовательно, мы имеем право её игнорировать. Параграф 7, пункт 3, примечание 2: «Несуществующее не подлежит протоколированию».

— Игнорировать Пустоту — всё равно что не замечать отсутствие фундамента, — заметил Четвёртый офицер. Тот самый, что в прошлый раз дезертировал к шашлыку. К удивлению всех, он вернулся. Мама Сара сказала: «Желудок полон — марш исполнять долг. Должность сама себя не отсидит».

— Ты опять за своё? — спросил Главный.

— Я за реальность. Против нас триумвират: вилка, шашлык и Пустота. У нас — бумага, уныние и улитки, которые при виде искр впадают в панику.

— Что предлагаешь?

— Сменить стратегию. Не блокаду, а переговоры. Не форму 1-В «Война», а форму 1-М «Мир». Она пылится в архивах веками. Никто не решается её заполнить, потому что конфликт привычнее, а мир требует усилий.

Главный задумался. Реальность Планеты Пузырей начала скрипеть — подстраивалась под тяжесть божественной думы.

— Мир — это тоже форма, — сказал он. — А формы — наш базис. Но что мы можем им предложить?

— У них есть всё, кроме одного, — сказал Второй. — Спокойствия. Блокада действует на нервы, даже если они это скрывают.

— Мы можем выдать разрешение. Форма 1-С «Спокойствие как санкционированная пауза». Юридически это почти мир.

Главный посмотрел на Четвёртого. Тот пожал плечами.

— Мои тезисы озвучены. Дальше решайте. А я пойду проверю улиток. Они, кажется, начали подпевать Феде, когда он чихает. Это симптом разложения.

Он вышел. Остальные замерли.

— Голосуем, — сказал Главный. — Кто за продолжение блокады?

Поднялись три руки.

— Кто за переговоры?

Рука Четвёртого, уже скрывшегося за дверью, не считалась. Никто не поднялся.

— Консенсус. Блокада продолжается. Но меняем тактику на пассивное наблюдение. Ждать — наша специальность. Мы пересидим всех. Даже здравый смысл.

— А если они нападут первыми?

— Тогда форма 1-А «Агрессия как ответная мера». Уже завизирована, ждёт в сейфе.

Главный поднялся, поправил воротник и вышел.

В зале осталась канцелярская моль. Она доела рапорт о поражении и принялась за форму 1-М «Мир». Бумага была пресной и невкусной. Впрочем, подлинный мир на этой планете редко обладал приятным послевкусием.

Пока в штабе БНД подсчитывали убытки и строили планы пассивного наблюдения, на кухне отеля «Атлантида-Палас» царила атмосфера, которую можно было назвать «предбоевой» только при богатом воображении. Скорее — «предобеденной». Мама Сара не признавала войн, блокад и прочих форм, отвлекающих от главного — своевременной подачи горячего.

Мангал дышал жаром, выбрасывая в вытяжку клубы ароматного дыма. Дым, вопреки декретам БНД и законам физики, просачивался сквозь блокадное кольцо и достигал самых отдаленных уголков Планеты Пузырей. Барсуки, учуяв запах, чихали вином с удвоенной силой, а пузыри аннулировали рассветы без всякой необходимости — аромат маринада заменял им смысл бытия.

Вокруг стола, накрытого клеёнкой в цветочек, собрались ключевые фигуры сопротивления. Клеёнка пережила семь проверок, два локальных Рагнарёка и одну попытку Кости использовать её в качестве дельтаплана. Её мнением дорожили.

Глинка сидела во главе, положив вилку рядом с тарелкой. Вилка сияла чистотой. Глинка никогда не ела вилкой — она ела руками. Вилка была не для еды, а для дела. Руки она мыла с фанатизмом хирурга. Вилку — никогда. Истина в дезинфекции не нуждается.

Эби расположилась слева, с чашкой чая и бутербродом, который она собирала с точностью часовщика. Хлеб — степень прожарки «лёгкое недоумение». Масло — слоем молекулярной толщины. Сыр — строго сверху, по вектору магнитной аномалии. Порядок был важен. Даже в хаосе.

Костя сидел справа, периодически проводя перекличку конечностей. Пока комплект был полным. Правая нога, правда, отстукивала азбукой Морзе сигнал «SOS», но держалась на честном слове и остатках божественного клея. Запасная рука всё ещё была в агентстве, но Костя решил не беспокоиться — рука взрослая, сама разберётся.

Ася и Сёма заняли места напротив. Бантик на локте Сёмы завязался в узел «военный совет», но, заметив, что на столе нет карт, переквалифицировался в узел «а вдруг дадут добавку».

Федя кружил под потолком, методично чихая искрами в сторону вытяжки. Вытяжка, обладавшая стальными нервами и пятилетним стажем работы в условиях гастрономического безумия, лишь устало гудела в ответ.

— Первая стычка была разминкой, — начала Глинка, вонзая зубы в шашлык. — БНД отползли зализывать бланки, но не сдались. Их тактика — измор ожиданием. Но и мы не лыком шиты. У нас есть вилка, шашлык и Пустота.

— Пустота заявила о нейтралитете, — напомнила Ася. — Она пьёт чай и транслирует неопределённость.

— Глупости, — отрезала Глинка. — Когда Пустота пьёт чай в радиусе поражения — это уже политический жест. А если она ещё и бровью ведёт — это объявление войны всем формам, имеющим регистрацию.

— Она улыбается? — спросил Костя.

— Она всегда улыбается, — пояснила Эби. — Просто у неё такой тип лица, что это кажется отсутствием горизонта.

Мама Сара, не отрываясь от мангала, подала голос, который мог бы остановить легион улиток одним резонансом:

— Вы тут спорите, а мясо стынет. Ешьте. Голодный боец — это просто злой тип с плохим цветом лица. А сытый — угроза миропорядку, потому что у него есть силы на глупости.

— В чём принципиальная разница? — уточнил Сёма.

— Сытый знает цену комфорту. Он воюет за право доесть десерт в тишине. А голодный воюет из принципа. А принципы, как известно, протухают быстрее майонеза на солнце.

Глинка одобрительно хмыкнула.

— Мама Сара зрит в корень. Надо подкрепить протест калориями. БНД не снимет осаду, пока мы не аннулируем их главный аргумент.

— Какой? — Костя нечаянно уронил палец в солонку.

— Формы, — сказала Эби. — Их вера в бумагу безгранична. Пока существует хотя бы один незаполненный бланк, бюрократия бессмертна.

— Значит, нам нужна своя печать? — спросил Сёма.

— У нас есть вилка, — Глинка подняла инструмент над головой. — Вилка острее любого штампа. Она протыкает бумагу, не оставляя места для подписи.

Федя, совершая особо сложный пилотаж, чихнул прямо в центр стола. Искра угодила в бумажную салфетку. Та вспыхнула с энтузиазмом инквизитора. Костя, среагировав мгновенно, залил пламя божественным клеем. Через секунду на столе лежал артефакт: салфетка, превратившаяся в прозрачный кварц, внутри которого застыло пламя.

— Гениально, — сказал Костя. — Запатентуем. Вечный свет для нищих духом.

— Никаких патентов, — отрезала Глинка. — Форма 1-П — ловушка для разума. Только вилка. Только хардкор.

Она подняла шампур. Остальные вскинули свои атрибуты. Костя — ногу (отвалилась вовремя, чтобы салютовать). Ася — чашку. Сёма — бантик. Федя — контрольный чих, подпалив занавеску.

— За крушение бюрократии! — провозгласила Глинка.

— За шашлык! — добавила Мама Сара.

— За то, чтобы клей схватывался быстрее, чем нас настигнет осознание, — тихо вставила Эби.

Они чокнулись. Нога Кости с звоном рухнула в тарелку с соусом, обрызгав Глинку. Та даже не моргнула. Это были обычные будни отеля «Атлантида-Палас» — места, где здравый смысл заходил только за тем, чтобы оставить чаевые и поскорее уйти.

Ночь на Планете Пузырей не имела ничего общего с романтикой других миров. Здесь тьма обладала плотностью застывшего гудрона, запахом старой копирки и индивидуальным регистрационным номером в реестре теней. Она опускалась на город медленно, словно ведущий специалист архива, приступающий к годовому отчёту: с тяжелым вздохом, видимым нежеланием и чувством экзистенциальной герметичности.

В эпицентре Планеты, там, где геометрия кривых башен завязывалась в узел, возвышался Храм Чёрной Ложки. Он был построен из «ничего» и функционировал ради «ничего» — в память о том дне, когда Мара в порыве раздражения бросила ложку в гущу Пузырей, а те, недолго думая, канонизировали её. С тех пор Ложка лежала на алтаре — чёрная, простая, без украшений. Пузыри молились на её изгиб, спорили о её температуре и заполняли формы 1-Л «Ложка как объект поклонения».

Сегодня в храме было тесно. Пузыри стекались со всей планеты, колыхаясь в едином ритме тревоги: по миру пополз слух — в отеле появилась Вилка.

— Это не просто ересь, это системный коллапс, — сказал Главный Пузырь, обладатель очков с толстыми линзами и неснимаемого бейджа «Младший оператор революционных стоков». — Ложка — это колыбель тьмы, преображённая в округлое добро. Ложка — это единство, гомогенизация, великое Смешивание. А Вилка — это…

— Радикальный сепаратизм, — подсказал Второй Пузырь.

— Именно! Сепаратизм и разделение. Ложка объединяет субстанции, растворяет границы. А Вилка разделяет. Она протыкает ткань мироздания. Она нарушает целостность.

— Это как форма 1-Р «Разрыв логических связей»? — спросил Третий Пузырь.

— Хуже. Форму можно аннулировать. Вилку — нет. Её можно только вонзить.

Зал наполнился ропотом. В углу, на постаменте, угрожающе заурчал Великий Чайник — он был здесь за алтарного старосту, выпуская тяжелые струи бергамотового пара.

— Что будем делать? — спросил Второй.

— Метафизическая оборона, — отрезал Главный. — Молимся Ложке, чтобы она вогнула реальность обратно. Пусть Вилка затупится о нашу веру.

— А если не поможет?

— Тогда форма 1-Ж «Жалоба на несправедливость бытия». В четырёх экземплярах. Ложке, Пустоте, Кодзи и в личное дело — для отчётности.

Пузыри опустились на колени и завели песнопение. Шёпот тысяч прозрачных созданий напоминал шорох страниц, перелистываемых скучающим богом.

Чайник закипел сильнее. Пар, замешанный на бергамоте, чернилах и отчаянии, заполнил храм.

В этот момент двери распахнулись.

На пороге стояла Глинка. С вилкой.

Пузыри замерли.

— Занимательная литургия, — сказала Глинка. — Вы тут всерьёз решили, что спасение — в общей кастрюле? А я зашла намекнуть: наступает эра точечного воздействия.

— Анафема! — взвизгнул Главный. — Уберите колющий предмет из зоны сакрального комфорта!

— Спокойствие, — Глинка шагнула вперёд. — Я не протыкать. Я предлагать. Ложка — это уютно. Но вилка даёт то, чего вам не хватает. Субъектность. Возможность подцепить реальность и сказать: «Это — моё, а это — чушь».

— Ложка — это гармония без углов! — выкрикнул Второй.

— Гармония без углов — это кисель, в котором вы тонете, — Глинка подбросила вилку. — Мир — это не когда всё перемешано. Мир — когда ты понимаешь, где ты, а где не ты. Вилка учит границам. Она — антидот от бюрократии.

— Где мы зафиксируем эту субъектность? — спросил Третий.

— Везде, где хватит духу, — Глинка указала вилкой на окно. — Вон там ваши надсмотрщики боятся шевельнуться. Они хотят перемешать вас с архивами. А вы — не архивы. Вы — Пузыри. У вас есть право быть проткнутыми истиной.

Пузыри задумались. Это было опасно. Если Пузыри перестанут бояться Разделения, кто будет заполнять бланки о согласии с Небытием?

— А если нам страшно выбирать? — прошелестел Главный.

— Тогда продолжайте хлебать пустоту ложкой, — пожала плечами Глинка. — Но знайте: выбор уже сделан за вас тем, кто изобрёл вилку. Это просто другой метод. Как форма 1-И «Инструмент индивидуального спасения».

— У нас нет такой формы…

— Так впишите, — бросила Глинка уже от дверей. — Если остались чернила.

Она вышла. Вилка блеснула в свете квадратной луны — архитектурной ошибки Кодзи.

Пузыри молчали.

— Каков вердикт? — спросил Третий.

— Продолжаем бдение, — глухо сказал Главный. — Но… пожалуй, стоит… начать размышлять.

— О спасении?

— Нет. О зубцах.

Чайник издал финальный свист и затих. Аромат бергамота выветрился, уступив место запаху перемен. Сомнение, как самый опасный вирус, уже начало работу по заполнению формы 1-П «Пересмотр основ».

После ночного рейда в Храм Чёрной Ложки Глинка вернулась в отель в состоянии приятного изнеможения. Вилка победоносно покоилась в кулаке. Семена экзистенциального раздора в головах Пузырей были посеяны — оставалось ждать, когда бюрократическая почва даст всходы.

В лобби царила предрассветная тишина. Ася и Сёма уже дежурили на веранде, гипнотизируя пустые тарелки. Эби скользнула на второй этаж — проверить, не совершил ли Костя очередную несанкционированную дефрагментацию конечностей. Федя практиковал фигуры над флюгером, пытаясь высечь искру из падающих звёзд.

Глинка направилась к кухне, ведомая инстинктом хищника, почуявшего маринад, но внезапно замерла.

В углу лобби, рядом с корзиной для забытых зонтов и пыльным чемоданом, в котором жил чей-то потерянный отпуск, висела Метла.

С виду — предмет, который многие приняли бы за обычную метлу. Черенок, прутья. Но на древке в три слоя красовалась синяя изолента — артефакт высшего порядка. Первый слой символизировал принятие неизбежного, второй — конструктивную надёжность, а третий был намотан по принципу «пусть мироздание само догадается». Чуть выше сияли нарисованные Акирой глаза, а рядом мерцала серебряная чешуйка.

Метла не просто висела. Она транслировала статус «в режиме ожидания».

— О, — выдохнула Глинка. — Блудная дочь вернулась.

Метла хранила молчание. Но это было то молчание, которое весит больше, чем отчёт БНД.

— Рука Кости в комплекте? — спросила Глинка.

Из кармана куртки на вешалке высунулась Рука. Показала большой палец, затем средний (из любви к искусству протеста), и снова большой. Язык жестов был ясен: «Я в системе. Но концентрация идиотизма зашкаливает».

— Твоя правда, — согласилась Глинка. — БНД взяло отель в кольцо. Барсуки топят истину в вине. Пузыри спасаются ложкой. А я тут с вилкой — последний оплот здравого смысла.

Метла качнулась. Черенок скрипнул. Нарисованные глаза посмотрели с выражением, в котором смешались укор вечности и лёгкая ирония.

— Я ТАК И ЗНАЛА, — проскрежетала Метла. Голос её напоминал звук старого шкафа, но в этих вибрациях бился пульс живой души. — ЧТО МЫ ЕХАЛИ НЕ ТУДА. НО МЕНЯ, КАК ОБЫЧНО, НЕ СПРАШИВАЛИ.

— В каком смысле — «не туда»?

— ВОТ В ЭТОМ. ПЛАНЕТА ПУЗЫРЕЙ — ТУПИК ЭВОЛЮЦИИ. Я ПОЧУЯЛА ЭТО ЕЩЁ ПРИ НАНЕСЕНИИ ИЗОЛЕНТЫ.

— И почему молчала?

— МЕНЯ НЕ СПРАШИВАЛИ. А Я УМЕЮ ХРАНИТЬ ТИШИНУ. ЭТО МОЯ СУПЕРСПОСОБНОСТЬ.

Глинка хотела возразить, но передумала.

— Ладно, оракул на черенке. Что думаешь сейчас?

Метла накренилась, имитируя задумчивость.

— ДУМАЮ, ЧТО ВИЛКА — ЭТО ХОРОШО. НО ЛОЖКА ТОЖЕ НУЖНА. СУП ЛОЖКОЙ ЕДЯТ. ШАШЛЫК — ВИЛКОЙ. КОМПРОМИСС НЕИЗБЕЖЕН, КАК ГРЯЗЬ ПОД НОГАМИ.