Ты моя самая свеженькая. Там, где кончается Вселенная

Сельдерей качнулся. Это могло означать что угодно – от безоговорочного согласия до лёгкого сквозняка из приоткрытого окна реальности.

– Я изучил местное законодательство, – продолжал Форшмак, воинственно тыкая своей маленькой вилкой – она висела на магните снаружи банки, всегда под рукой, всегда наготове – в сторону стопки форм, которые Горо притащил из вестибюля под видом макулатуры. – Согласно параграфу 7, пункту 3, приложению 4 к Уставу Планеты Пузырей, любой объект, обладающий даром речи и способностью к рефлексии, имеет право на политическое убежище и место в парламенте. Я говорю. Я рефлексирую о бренности майонеза. Следовательно, я имею право.

Он сделал театральную паузу, чтобы дать единственному слушателю осознать глубину его мысли. Сельдерей молчал, сохраняя дипломатическую неприкосновенность. Где-то на веранде Глинка в очередной раз заорала про превосходство вилки над здравым смыслом. Форшмак поморщился.

– Глинка, конечно, хороший полевой боец, – сказал он, понижая голос до заговорщического шепота. – Но ей катастрофически не хватает дипломатичности. Она хочет проткнуть всё, что движется. А я хочу проткнуть только то, что не движется и мешает нам строить светлое будущее. Это называется избирательный подход и политическая прозорливость. Этому меня научил Сельдерей. Вернее, он промолчал в нужный момент так выразительно, что я понял всё правильно.

Сельдерей снова качнулся. На этот раз определённо утвердительно, с достоинством старого лорда, которому не нужны слова, чтобы выразить своё августейшее мнение.

– Я намерен баллотироваться в парламент Барсуконии, – объявил Форшмак, и его банка гордо лязгнула о стол. – Барсуки, конечно, те ещё козлы. Простите, козлы не обидятся? Ладно, неважно. Барсуки – политические оппортунисты с носами на затылке. Но у них есть вино. А где вино, там и до межмирового согласия рукой подать. Я предложу им программу: «Сыр, вино и шашлык – каждому по потребностям, от каждого по способности чихать по уставу».

В кухню заглянул Горо. Дракон был огромным, но пытался вести себя тихо, почти на цыпочках, потому что Форшмак в прошлый раз устроил грандиозный скандал, когда Горо чихнул и чуть не отправил банку в самостоятельное путешествие по Планете Пузырей.

– Там это… – начал Горо, ковыряя когтем косяк. – Тётя Глаша звонила. По помидору. Прямо в мякоть. Сказала, что если вы не перестанете строить политические козни и плести интриги из укропа, она приедет и наведёт порядок своей авоськой. Она сказала: «Политика – это грязное дело, а авоська у меня чистая, я её вчера с мылом стирала. Я знаю, чем выбивать пыль из амбициозных закусок».

Форшмак побледнел. Насколько вообще может побледнеть закуска, чья главная задача – быть вкусной, а не политически активной.

– Передайте тёте Глаше, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал от страха перед легендарной авоськой, – что я всего лишь реализую своё законное право на самовыражение. И вообще, я не политик. Я – голос народа. Народа закусок, солений и маринадов. Нас угнетают. Нас едят без спросу. А кто защитит нас? Сельдерей? Он молчит, он выше этого. Значит – только я. Один. В банке. Но я не сдаюсь.

Сельдерей молчал. Но в его молчании теперь чувствовалась тяжелая, как чугунная сковородка, поддержка. Иногда самое сильное, что можно сказать – это ничего не сказать, и Сельдерей овладел этим искусством в совершенстве.

– Ладно, – вздохнул Форшмак, когда Горо, пятясь, исчез в дверях. – Пойдём, друг. Нас ждёт парламент. Или, если не ждёт, мы его подождём в засаде. У нас есть время. Мы закуски. Нас можно хранить в холодильнике истории вечно.

Он спрыгнул со стола. Банка, оснащённая маленькими ножками, которые Горо прикрутил на всякий случай в минуту инженерного экстаза, ловко приземлилась на пол. Форшмак решительно покатился к выходу. Сельдерей застыл на месте, как безмолвный призрак перемен – он не двигался, но его присутствие говорило громче любых предвыборных речей.

На пороге Форшмак столкнулся с мужиком с удочкой. Тот сидел на корточках, закинув леску прямо в дверной проём, ведущий в коридор, и замер, как статуя терпения.

– Клюёт? – осведомился Форшмак, притормозив свою банку.

– Сорок два года, – ответил мужик, не поворачивая головы. – Жду. Клюнет – узнаешь по треску реальности.

Форшмак хотел сказать что-то едкое про неэффективное использование рабочего времени, но передумал. Он уважал чужое терпение. И чужие мании. Особенно если они не мешают ему строить политическую карьеру.

Он покатился дальше – к звёздам, к власти, к новой жизни в рассоле политики. А Сельдерей остался стоять на месте. Он не двигался. Он никогда не двигался. Но почему-то всем казалось, что он следует за Форшмаком. Такая уж у него была харизма. Харизма молчания.

В кухне снова стало тихо. Только вытяжка тихо вздыхала о несбывшемся, да запах лука продолжал платить свою ипотеку, надеясь, что когда-нибудь ставки упадут.

В сауне, которую занесло на Планету Пузырей вместе с её обитателями, было жарко. Не в смысле температуры – хотя и термометр на стене давно расплавился, превратившись в застывшую лужицу ртутного недоумения, – а в смысле страстей.

Там, на верхней полке, где пар был таким густым, что его можно было нарезать ломтями и подавать к чаю вместо пастилы, собрались те, кто предпочитал политическим дрязгам Форшмака и маминому шашлыку более камерные, влажные радости жизни.

Батюшка сидел в самом центре – монументальный, как скала, обложенный вениками со всех сторон. Веники были на любой вкус: классические берёзовые, суровые дубовые. Один даже эвкалиптовый – его притащил Сергеич из своих подземных зарослей. Сергеич клялся, что этот веник не только радикулит лечит, но и налоговых инспекторов отпугивает. В радиусе трёх световых лет.

Батюшка периодически кропил присутствующих святой водой. Вода хранилась в помятой пластиковой бутылке с этикеткой «Святой источник, освящено на три года». Срок годности благодати давно истёк, но Батюшка резонно полагал: святость – как выдержанный коньяк, с годами только крепче становится и по грехам бьёт прицельнее.

– Ну что, братия, – пробасил Батюшка, обводя затуманенным взглядом собрание. – Догулялись. Теперь наше пристанище – Планета Пузырей. Вокруг сплошные формы, бюрократы с носами на затылках и эти прозрачные создания, что возносят молитвы черпаку. Вопрос ребром: каков наш план по спасению душ в условиях, когда здравый смысл почитают за ересь?

Пятеро алкашей, уютно устроившихся на нижней полке, синхронно кивнули. Кивок получился нетрезвым, но на редкость осмысленным. Один из них – тот, что с массивной иконой на груди, – поднял руку. Икона висела перевёрнутой, но алкаш уверял, что так даже лучше: прямая связь с альтернативной небесной канцелярией.

– Батюшка, дозвольте рацпредложение?

– Вещай, сын мой, не томи.

– А что, если затеять крестовый поход? Опыт-то имеется. Вон, в Китае были – терракотовых воинов крестили. Теперь они официально православные. Стоят себе в гробницах, по воскресеньям хором псалмы шепчут. Нам бы здесь какую-нибудь святыню организовать.

– Поход – дело благородное, – задумчиво протянул Батюшка, нежно оглаживая дубовый веник. – Но где здесь линия фронта? Против пузырей идти? Так они же прозрачные. Сквозь них даже лик святой не разглядеть – одна сплошная рябь.

– А может, на БНД навалиться? – вставил второй алкаш, местный философ. Он сидел, подперев подбородок ладонью, с видом человека, который только что разгадал тайну бытия, но тут же забыл её из-за резкого перепада температуры. – Бюрократия – это же грех в чистом виде. Формы много, а души – как в пустом стакане. Ни капли.

– Душа, мил человек, есть во всём, – наставительно возразил Батюшка. – Мне сказывали, что даже в форме 1-А «Я существую» теплится мятежная искра. Она, говорят, каждую полночь пытается переродиться в форму 1-Б «Я существую, но в глубоких сомнениях».

Лиза, суккуб с вечно скучающим взглядом, растянулась на верхней полке. Она лениво обмахивалась хвостом. Кончик хвоста периодически подмигивал присутствующим – жил своей, отдельной от хозяйки жизнью.

– Скучища смертная, – зевнула Лиза. – В нормальных мирах я бы уже соблазнила полсотни праведников. Разбила дюжину сердец. Эффектно растворилась бы в тумане. А тут что? Пузыри? У них нервных окончаний нет, я проверяла. Тыкаешь хвостом, а они в ответ квитанцию выдают: «Зафиксирован несанкционированный контакт, заполните форму 7-С». Никакого азарта.

– Терпи, дочка, – смиренно отозвался Батюшка. – Наступит и на нашей улице праздник абсурда. Начнём поход – там и архангелы подтянутся. Люцифер вон из канализации вылезет, говорят, он там от сырных реформ Форшмака прячется. Будет тебе фронт работ.

Кира, фея природы, забилась в самый угол. Она сосредоточенно поливала кактус. Кактус принадлежал дяде Толе, но Кира окружила его такой заботой, что тот начал подозрительно напоминать пальму. Растение периодически глубоко вздыхало и демонстративно выпускало новые колючки.

– Главное, чтобы природа не плакала, – заметила Кира. – Пустота – это тяжкое испытание для всякой зелени. Но мой подопечный – кремень. Он заявил, что готов к любым переменам. Хоть к реинкарнации в баобаб. Я его еле отговорила – места в сауне и так в обрез.

– Кактус… заявил? – переспросил третий алкаш, который только что очнулся от тяжёлого банного сна на средней полке.

– Он постоянно что-то заявляет. Вы просто слишком заняты своим похмельем, чтобы слышать голос разума в колючках.

Роза, фея любви, сидела поодаль. Она меланхолично плела венок из берёзовых прутьев. Венок выходил на редкость печальным – может, потому что в этом мире любовь была не востребована. Никто не влюблялся: ни пузыри в свои запятые, ни барсуки в свои протоколы. Даже Глинка со своей вилкой выглядела слишком занятой борьбой, чтобы отвлекаться на амурные дела.

– У меня энергия на исходе, – пожаловалась Роза. – Я вяну без практики. Превращаюсь в гербарий несбывшихся надежд.

– Возьми паузу, Розочка, – мягко посоветовал Батюшка. – Любовь – это не конвейер. Это призвание. Иногда тишина полезнее, чем буря чувств. Подожди, пока реальность проголодается по нежности.

– А если она вообще не ест нежность?

– Значит, подадим её как десерт после шашлыка. От судьбы не уйдёшь, особенно когда она в веночке.

Школьник в углу яростно тыкал в экран смартфона. Гаджет упорно твердил о полном отсутствии сети, но парень верил в великий космический роутер. Верил, что где-то в недрах Пустоты обязательно есть вышка, раздающая бесплатный вай-фай.

– Сорок восемь часов в офлайне, – глухо произнёс Школьник. – Я начинаю забывать вкус лайков. Мне кажется, они были со вкусом клубники. Или розовые, как те чихающие барсуки за окном.

– Ты в экран-то не пялься, – буркнул Батюшка. – В душу свою загляни. Там безлимитный трафик, если уметь подключаться. Сеть духовная – она посильнее любого оптоволокна будет.

– Духовная сеть – это прошлый век, – вздохнул парень. – Пинг высокий. Картинки не грузятся. Одни текстовые сообщения приходят. И все – в виде совести.

Арсен, облачённый в неизменный спортивный костюм, сидел особняком на нижней скамье. Он сверлил взглядом пустое пространство. В руках сжимал сморщенный пакет из-под чипсов – как знамя утраченного рая.

– Чипсы конфисковали, – констатировал он. – Молоко вылакали. А я сижу и жду.

– Чего именно ждёшь, сын мой? – полюбопытствовал Батюшка.

– Справедливости. Или хотя бы подаяния в виде пачки «со сметаной и луком».

– Справедливость – баба с характером, – философски заметил Батюшка. – А чипсы… чипсы можно у Сары выпросить. Она из обычной картошки да святой веры такие деликатесы творит – пальцы по локоть откусить можно.

Арсен одарил Батюшку тяжёлым, немигающим взглядом.

– Я в чудеса не инвестирую. Я верю в хрустящую картошку и цельное молоко. Всё остальное – маркетинговый ход Кодзи.

Батюшка тяжко вздохнул. Поднялся во весь рост. Взял самый увесистый веник и хлестнул себя по пояснице. Крякнул. Удовлетворённо крякнул.

– Ох, непросто нам дастся эта планета, – сказал он. – Но кто бы там ни верховодил – Господь, Пустота или этот багованный Кодзи, – своих они не бросят. Потому что мы – сауна. А сауна – это не пристройка. Это состояние духа. Это когда реальность тебя жарит, а ты крепчаешь. В конце концов, всегда наступает облегчение.

– А если не наступит? – подал голос философ.

– Значит, пару мало поддал. Подбрось ещё на камни.

Мужик с удочкой, примостившийся в углу, вдруг напрягся. Его леска, уходившая прямо в древесину стены и исчезавшая в метафизическом «никуда», резко натянулась.

– Тихо! – сказал он.

Все замерли. Слышно было только, как капает пот на раскалённые камни.

– Клюёт? – шепотом спросил алкаш с иконой.

Мужик подался вперёд, вслушиваясь в вибрации лески. Кончик удилища мелко дрожал.

– Непонятно, – прошептал он. – Может, и клюёт. А может, это Кодзи икнул в другом измерении. Или БНД пытается прикрепить штрафную квитанцию к моему крючку.

Он замер ещё на минуту, превратившись в соляной столп ожидания. Затем плечи его опали, он тяжело вздохнул и ослабил натяжение.

– Ложная тревога. Показалось.

– Сорок два года… – сочувственно протянул Батюшка.

– Именно сорок два, – подтвердил мужик с удочкой. – Но я не уйду. Клёв – это высшая форма веры. Это когда ждёшь рыбу там, где даже воды не предусмотрено.

– Истинно так, – сказал Батюшка.

Он перекрестился. Пластиковая бутылка со святой водой одобрительно булькнула.

– И С МОЕЙ ВИЛКОЙ! – донёсся с улицы победный вопль Глинки.

– И с вилкой, – вздохнул Батюшка. – Куда ж мы без этой штуковины. Главное – чтобы с Божьей помощью и без членовредительства. А уж если припечёт – то с молитвой на устах и веником наперевес.

Алкаши синхронно кивнули. В сауне стало ощутимо жарче. И дело было вовсе не в печке. А в решимости. Густой, как дёготь. И горячей, как угли.

Пока на веранде ели шашлык, в кухне строили политические козни, а в сауне парились и философствовали, в коридоре отеля разворачивалась драма. Не та драма, которую показывают в театрах, а та житейская катастрофа, которая случается, когда у тебя отваливается нога и она внезапно решает построить карьеру.

Костя скакал по коридору на левой ноге. Правая нога, которую он три дня назад потерял в супермаркете у стойки с сыром, по слухам, сделала блестящий рывок в Бюро Свободных Конечностей. Теперь она занимала должность младшего специалиста по координации передвижений и отказывалась возвращаться, мотивируя это тем, что «голова – это балласт, а тело – просто средство передвижения».

– Ну вернись, – канючил Костя, прыгая к выходу. – Я без тебя как без ноги. Буквально. У меня один ботинок, и тот левый. А правый пылится в шкафу, плачет шнурками, вспоминает тебя.

– Нет, – донеслось из-за угла. Голос у ноги был тонкий, капризный, с бюрократическими нотками. – У меня здесь перспективы. Мне обещали повышение. Я буду начальником отдела. Левой ногой, конечно. Правая всегда была амбициознее.

– Какая разница – левая или правая? – простонал Костя. – Вы обе мои.

– Вот именно, – обиженно сказала нога. – Твои. А я хочу быть своей. У меня есть имя. Меня зовут… я ещё не придумала, но звучать будет гордо. Стефания. Или Гертруда. Что-то солидное, начальственное.

Костя остановился. Прислонился к стене. Голова его устало свесилась на грудь.

– Эби, – позвал он. – У меня нога бунтует.

Эби появилась в конце коридора с чашкой чая. Она посмотрела на мужа, на его одинокий ботинок, на пустой рукав (рука открыла детективное агентство с вилкой Глинки) и вздохнула так глубоко, что в соседнем номере задребезжали стаканы.

– Опять? – спросила она.

– Опять, – сказал Костя. – Теперь она хочет быть Стефанией и работать в Бюро Свободных Конечностей.

– У них что, вакансии для нижних конечностей?

– Говорят, да. Требования: наличие суставов, умение шагать в ногу со временем и отсутствие мозолей. У меня, кстати, мозолей нет. Я аккуратный.

Эби подошла ближе, присела на корточки и заглянула за угол. Там, пританцовывая на мыске, стояла правая нога Кости. Она была обута в тапочек с уточкой (Федя одолжил) и выглядела на удивление самодостаточной.

– Слушай, нога, – сказала Эби. – А кто будет платить за твои суставы? За обслуживание? Костя, между прочим, тебя кормит, поит, мажет кремом перед сном.

– Он меня не ценит, – капризно сказала нога. – Он на меня наступает каждый день. Буквально.

– Так ты для того и нужна, чтобы на тебя наступали. Это твоя работа.

– А я хочу другую работу. Я хочу, чтобы на меня смотрели, а не наступали.

Эби выпрямилась, посмотрела на Костю. Тот смотрел на неё с надеждой, как щенок, который потерял поводок.

– Неси клей, – сказала Эби. – И запасной глаз. Я попробую договориться.

– Клей у Михалыча, – сказал Костя. – А глаз в тумбочке. В правой. Нет, в левой. Я запутался.

Эби вздохнула и пошла искать клей. Нога, почуяв угрозу, нервно дёрнулась и попыталась убежать, но споткнулась о собственный мысок и упала.

– Это насилие, – сказала нога. – Я буду жаловаться в БНД.

– Жалуйся, – сказал Костя, садясь на пол и протягивая руку к ноге. Руки, правда, не было – она была в агентстве. Костя лёг на пол и пополз.

– Это унизительно, – сказала нога.

– Это жизнь, – сказал Костя.

В конце коридора показался Михалыч. Он нёс ящик с инструментами, отвёртку, моток синей изоленты и банку с божественным клеем. Рядом семенила Зинаида Петровна с вязанием в руках.

– Сынок, – сказала она, – я тебе новые носки связала. С уточками. Как ты любишь.

– Мама, у меня нога убегает, – пожаловался Костя.

– У меня тоже иногда руки отваливаются, – сказала Зинаида Петровна. – Я их клеем. И дальше вяжу. Главное – не паниковать. Паника – это когда нервные окончания сдают без боя. А ты у нас боец. Встанешь. И ногу приклеим. Куда она денется.

Нога попыталась встать и убежать снова. Но Михалыч уже подошёл, ловко схватил её за щиколотку и прижал к полу.

– Сидеть, – сказал Михалыч. – Сказано – нога, значит – нога. А не начальник отдела. Начальники от дела в креслах сидят, а ты должна на земле стоять. Вернее, на полу. Прямо сейчас.

– Я буду кричать, – сказала нога.

– Кричи, – сказал Михалыч, доставая кисточку и макая её в божественный клей. – Крики здесь не запрещены. Формы нет. Пока.

Он ловко примазал клей к культе Кости и приставил ногу. Нога дёрнулась, повернулась, попыталась вырваться, но клей был божественным. Он держал даже то, что не должно было держаться. Даже смысл. Даже надежду. Даже капризные конечности.

– Готово, – сказал Михалыч, вытирая руки о штаны. – Только не бегай первый час. И не чихай. А то отвалится.

– А если чихну? – спросил Костя.

– Тогда зови Эби. У неё глаз наметан и терпение стратегического запаса.

Костя осторожно встал. Нога держала. Не шаталась. Не капризничала. Молчала. Может, смирилась. Может, притворялась. Время покажет.

– Спасибо, пап, – сказал Костя.

– Обращайся, – сказал Михалыч, закрывая ящик с инструментами. – Я тут узнал, у них на Планете Пузырей есть магазин запчастей. Если что – привезут. С доставкой. Форму только заполнить.

– Какую форму?

– А кто ж его знает. Наверное, 1-Н «Нога как комплектующее». Или 2-Н «Носки в комплекте не идут».

Зинаида Петровна протянула Кости новые носки. С уточками. Костя надел их на обе ноги – и на ту, что приклеили, и на ту, что не отваливалась. Уточки на носках одобрительно замигали.

– Теперь я целый, – сказал Костя.

– Почти, – поправила Эби, подходя к нему и заглядывая в пустой рукав. – Рука где?

– В агентстве. Расследует дело о пропавшей форме 13-К.

– Рука не может расследовать дело о пропавшей форме.

– А она расследует. С вилкой. Они теперь партнёры.

Эби вздохнула. Взяла Костю за локоть – тот самый, где когда-то была рука, – и повела на веранду.

– Пойдём, – сказала она. – Шашлык стынет. А рука… рука вернётся. Куда она денется. У неё там когтей нет. Только пальцы. Пять штук. И один из них средний.

– Она им гордится, – сказал Костя.

– Я знаю, – сказала Эби. – Я тоже.

Они ушли. Михалыч подхватил ящик и направился в номер. Зинаида Петровна осталась в коридоре одна. Она присела на банкетку, достала спицы и начала вязать новый носок. Для Феди. С уточками. Покрупнее.

– Всё будет хорошо, – сказала она пустому коридору.

Коридор в ответ скрипнул половицей. То ли подтвердил прогноз, то ли просто согласился. Какая разница.

Пока внизу кипела жизнь – ели, спорили, принудительно воссоединяли конечности, – на крыше отеля воцарилась особая, разреженная атмосфера. Там, где ветер Планеты Пузырей приобретал отчётливый привкус бергамота (Великий Чайник старался изо всех сил), а звёзды светили как-то особенно бестолково, собрались те, кто предпочитал высоту и тишину.

Федя сидел на самом краю парапета, свесив лапы в бездонную синеву. Тапочки с уточками болтались на его трёх лапах, а четвёртый – тот, что бесследно исчез ещё во время переезда, – так и не нашёлся. Иногда Федя всматривался в горизонт, надеясь, что потерянный тапок проплывёт мимо верхом на шальной запятой, но небо оставалось пустым. Даже знаки препинания сегодня взяли отгул.

Рядом с ним, нелепо скрестив длинные ноги и водрузив на голову фуражку Кракена Архипа (кто её притащил – загадка), сидел Кодзи 1.0. Бог с длинными руками, торчащим носом, глазами разного размера и привычкой чихать гоблинами выглядел задумчивым. Это был плохой знак. Когда Кодзи погружался в раздумья, реальность начинала скрипеть.

– Скучно, – сказал Федя, дрыгнув уточкой.

– Ужасно, – согласился Кодзи.

– А когда чихнёшь?

– Не идёт. Настроения нет.

– Как это – нет? – удивился Федя. – Ты же ходячая фабрика сюрпризов. Чихнул – гоблин. Чихнул – звезда. Чихнул – сырная галактика.

– Выдохся, – вздохнул Кодзи. – Понимаешь, Федя, чихать по расписанию – это не творчество. Это конвейер. А я хочу экспромта. Чтобы с душой.

– А с душой – это как?

Кодзи задумался ещё глубже. Где-то внизу пузырь случайно аннулировал рассвет и начал заполнять форму 1-Р «Возврат утраченного времени».

– С душой – это когда чихаешь не от пыли, а от того, что внутри щекочет. Когда результат удивляет даже тебя. Когда гоблин получается не просто зелёной массой, а личностью. С характером. Или хотя бы с дефектом речи. Какая разница. Главное – чтобы внезапно.

Федя почесал лапой за ухом. Уточка на заднем тапочке одобрительно крякнула.

– А ты пробовал чихнуть специально? Чтобы получилось что-то особенное?

– Было дело, – понурился Кодзи. – В прошлый раз хотел создать бабочку. А получился барсук. С носом на затылке и тяжёлым характером. Барсук обиделся, накатал жалобу в БНД. Теперь у меня на форме 1-К висит предупреждение.

– А если не чихать, а икнуть?

– Икота – это чёрные дыры. А чёрные дыры – это бумажная волокита. Пузыри до сих пор оформляют прошлую. Форма 1-ЧД «Чёрная дыра как недвижимость». Ещё три тысячи лет, говорят.

Федя вздохнул. Кодзи вздохнул. Ветер принёс запах шашлыка.

– Эби говорит: если долго думать, можно забыть, зачем думал, – сказал Федя. – Она говорит, главное – действие. Даже если оно неправильное. Неправильное действие можно приклеить. Как ногу Кости.

– Твоя Эби мудрая, – сказал Кодзи. – Но она вампир. У неё вечность. А я бог. У меня тоже вечность. Но это слишком много, чтобы бояться ошибиться.

– Да чихни уже! – не выдержал Федя. – Просто бабахни. Выскочит гоблин – накормим шашлыком. Выскочит барсук – нальём вина. А если звезда – я примотаю её к лапе. У меня как раз место есть.

Кодзи посмотрел на Федю. На его три тапочка. На уточку, замершую в ожидании. И в его глазах-разнокалиберах промелькнула искра.

– Ладно, – сказал он. – Но чихаем вместе. В компании и апокалипсис веселее.

– А что будет?

– Понятия не имею. Тем и ценно.

Они чихнули одновременно.

Мир вздрогнул. Внизу пузыри посыпались со своих запятых, барсуки поперхнулись вином, а Великий Чайник выдал такой столб пара, что соседние туманности заволновались.

Из ниоткуда появился гоблин. Не простой. На голове у него сияла маленькая звезда, на ногах – три тапочка с уточками, а в руке – вилка. Гоблин огляделся, посмотрел на Кодзи, на Федю, на свои лапы.

– ЧТО ЭТО ЗА ХРЕНЬ?! – заорал он. – Я ТОЛЬКО РОДИЛСЯ, А У МЕНЯ УЖЕ ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКТ ПРИМОЧЕК? ЭТО БОНУС ИЛИ Я ВЫИГРАЛ ЛОТЕРЕЮ?

– Повезло, – сказал Федя. – У меня тоже три тапочка. Четвёртый потерялся.

– ПОТЕРЯЛСЯ? НАДО НАЙТИ!

– Ищу. Сорок два года, если надо.

Гоблин вскинул вилку. Звезда на его голове вспыхнула.

– ТЕПЕРЬ Я – ЗВЕЗДНО-ТАПОЧНЫЙ ГОБЛИН! ЗВУЧИТ!

– Звучит, – согласился Кодзи.

– А ТЫ КТО?

– Тот, кто тебя создал. Чихнул – и ты появился.

– ЧИХНУЛ? – Гоблин возмущённо насупился. – ТО ЕСТЬ Я – ПРОСТО СОПЛЯ? ОШИБКА?