Ты моя самая свеженькая. Там, где кончается Вселенная

Форшмак восседал в своей банке на разделочном столе. Банка была не простой, а с усиленным дном, системой вентиляции и специальным держателем для ритуальной вилки снаружи — чтобы Форшмак мог тыкать в оппонентов, не рискуя разбить стекло. Горо соорудил её из старого аквариума и драконьей слюны, потому что обычное стекло не выдерживало политических амбиций закуски и периодически шло трещинами от его ядовитых замечаний. Сельдерей стоял рядом, как верный адъютант, и молчал. Его молчание было тяжелее, чем иные речи, и несло в себе глубокий смысл невымытого овоща, познавшего дзен.

— Господа, — начал Форшмак, обращаясь к пустой кухне. В кухне, кроме него и Сельдерея, никого не было, но это не имело значения. Форшмак привык выступать перед пустотой. Пустота, кстати, тоже иногда слушала. Она признавалась, что это интереснее, чем бесконечные сериалы о рождении галактик. — Мы стоим на пороге исторических перемен. Планета Пузырей сотрясается от кризиса. БНД дезориентировано запахом маринада. Барсуки пьяны розовым выхлопом собственных носов. Гоблины голодны. Пузыри молятся на ложку, а ложка — это символ угнетения и кулинарного застоя!

Сельдерей качнулся. Это могло означать что угодно — от безоговорочного согласия до лёгкого сквозняка из приоткрытого окна реальности.

— Я изучил местное законодательство, — продолжал Форшмак, воинственно тыкая своей маленькой вилкой — она висела на магните снаружи банки, всегда под рукой, всегда наготове — в сторону стопки форм, которые Горо притащил из вестибюля под видом макулатуры. — Согласно параграфу 7, пункту 3, приложению 4 к Уставу Планеты Пузырей, любой объект, обладающий даром речи и способностью к рефлексии, имеет право на политическое убежище и место в парламенте. Я говорю. Я рефлексирую о бренности майонеза. Следовательно, я имею право.

Он сделал театральную паузу, чтобы дать единственному слушателю осознать глубину его мысли. Сельдерей молчал, сохраняя дипломатическую неприкосновенность. Где-то на веранде Глинка в очередной раз заорала про превосходство вилки над здравым смыслом. Форшмак поморщился.

— Глинка, конечно, хороший полевой боец, — сказал он, понижая голос до заговорщического шепота. — Но ей катастрофически не хватает дипломатичности. Она хочет проткнуть всё, что движется. А я хочу проткнуть только то, что не движется и мешает нам строить светлое будущее. Это называется избирательный подход и политическая прозорливость. Этому меня научил Сельдерей. Вернее, он промолчал в нужный момент так выразительно, что я понял всё правильно.

Сельдерей снова качнулся. На этот раз определённо утвердительно, с достоинством старого лорда, которому не нужны слова, чтобы выразить своё августейшее мнение.

— Я намерен баллотироваться в парламент Барсуконии, — объявил Форшмак, и его банка гордо лязгнула о стол. — Барсуки, конечно, те ещё козлы. Простите, козлы не обидятся? Ладно, неважно. Барсуки — политические оппортунисты с носами на затылке. Но у них есть вино. А где вино, там и до межмирового согласия рукой подать. Я предложу им программу: «Сыр, вино и шашлык — каждому по потребностям, от каждого по способности чихать по уставу».

В кухню заглянул Горо. Дракон был огромным, но пытался вести себя тихо, почти на цыпочках, потому что Форшмак в прошлый раз устроил грандиозный скандал, когда Горо чихнул и чуть не отправил банку в самостоятельное путешествие по Планете Пузырей.

— Там это… — начал Горо, ковыряя когтем косяк. — Тётя Глаша звонила. По помидору. Прямо в мякоть. Сказала, что если вы не перестанете строить политические козни и плести интриги из укропа, она приедет и наведёт порядок своей авоськой. Она сказала: «Политика — это грязное дело, а авоська у меня чистая, я её вчера с мылом стирала. Я знаю, чем выбивать пыль из амбициозных закусок».

Форшмак побледнел. Насколько вообще может побледнеть закуска, чья главная задача — быть вкусной, а не политически активной.

— Передайте тёте Глаше, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал от страха перед легендарной авоськой, — что я всего лишь реализую своё законное право на самовыражение. И вообще, я не политик. Я — голос народа. Народа закусок, солений и маринадов. Нас угнетают. Нас едят без спросу. А кто защитит нас? Сельдерей? Он молчит, он выше этого. Значит — только я. Один. В банке. Но я не сдаюсь.

Сельдерей молчал. Но в его молчании теперь чувствовалась тяжелая, как чугунная сковородка, поддержка. Иногда самое сильное, что можно сказать — это ничего не сказать, и Сельдерей овладел этим искусством в совершенстве.

— Ладно, — вздохнул Форшмак, когда Горо, пятясь, исчез в дверях. — Пойдём, друг. Нас ждёт парламент. Или, если не ждёт, мы его подождём в засаде. У нас есть время. Мы закуски. Нас можно хранить в холодильнике истории вечно.

Он спрыгнул со стола. Банка, оснащённая маленькими ножками, которые Горо прикрутил на всякий случай в минуту инженерного экстаза, ловко приземлилась на пол. Форшмак решительно покатился к выходу. Сельдерей застыл на месте, как безмолвный призрак перемен — он не двигался, но его присутствие говорило громче любых предвыборных речей.

На пороге Форшмак столкнулся с мужиком с удочкой. Тот сидел на корточках, закинув леску прямо в дверной проём, ведущий в коридор, и замер, как статуя терпения.

— Клюёт? — осведомился Форшмак, притормозив свою банку.

— Сорок два года, — ответил мужик, не поворачивая головы. — Жду. Клюнет — узнаешь по треску реальности.

Форшмак хотел сказать что-то едкое про неэффективное использование рабочего времени, но передумал. Он уважал чужое терпение. И чужие мании. Особенно если они не мешают ему строить политическую карьеру.

Он покатился дальше — к звёздам, к власти, к новой жизни в рассоле политики. А Сельдерей остался стоять на месте. Он не двигался. Он никогда не двигался. Но почему-то всем казалось, что он следует за Форшмаком. Такая уж у него была харизма. Харизма молчания.

В кухне снова стало тихо. Только вытяжка тихо вздыхала о несбывшемся, да запах лука продолжал платить свою ипотеку, надеясь, что когда-нибудь ставки упадут.

В сауне, которую занесло на Планету Пузырей вместе с её обитателями, было жарко. Не в смысле температуры — хотя и термометр на стене давно расплавился, превратившись в застывшую лужицу ртутного недоумения, — а в смысле страстей.

Там, на верхней полке, где пар был таким густым, что его можно было нарезать ломтями и подавать к чаю вместо пастилы, собрались те, кто предпочитал политическим дрязгам Форшмака и маминому шашлыку более камерные, влажные радости жизни.

Батюшка сидел в самом центре — монументальный, как скала, обложенный вениками со всех сторон. Веники были на любой вкус: классические берёзовые, суровые дубовые. Один даже эвкалиптовый — его притащил Сергеич из своих подземных зарослей. Сергеич клялся, что этот веник не только радикулит лечит, но и налоговых инспекторов отпугивает. В радиусе трёх световых лет.

Батюшка периодически кропил присутствующих святой водой. Вода хранилась в помятой пластиковой бутылке с этикеткой «Святой источник, освящено на три года». Срок годности благодати давно истёк, но Батюшка резонно полагал: святость — как выдержанный коньяк, с годами только крепче становится и по грехам бьёт прицельнее.

— Ну что, братия, — пробасил Батюшка, обводя затуманенным взглядом собрание. — Догулялись. Теперь наше пристанище — Планета Пузырей. Вокруг сплошные формы, бюрократы с носами на затылках и эти прозрачные создания, что возносят молитвы черпаку. Вопрос ребром: каков наш план по спасению душ в условиях, когда здравый смысл почитают за ересь?

Пятеро алкашей, уютно устроившихся на нижней полке, синхронно кивнули. Кивок получился нетрезвым, но на редкость осмысленным. Один из них — тот, что с массивной иконой на груди, — поднял руку. Икона висела перевёрнутой, но алкаш уверял, что так даже лучше: прямая связь с альтернативной небесной канцелярией.

— Батюшка, дозвольте рацпредложение?

— Вещай, сын мой, не томи.

— А что, если затеять крестовый поход? Опыт-то имеется. Вон, в Китае были — терракотовых воинов крестили. Теперь они официально православные. Стоят себе в гробницах, по воскресеньям хором псалмы шепчут. Нам бы здесь какую-нибудь святыню организовать.

— Поход — дело благородное, — задумчиво протянул Батюшка, нежно оглаживая дубовый веник. — Но где здесь линия фронта? Против пузырей идти? Так они же прозрачные. Сквозь них даже лик святой не разглядеть — одна сплошная рябь.

— А может, на БНД навалиться? — вставил второй алкаш, местный философ. Он сидел, подперев подбородок ладонью, с видом человека, который только что разгадал тайну бытия, но тут же забыл её из-за резкого перепада температуры. — Бюрократия — это же грех в чистом виде. Формы много, а души — как в пустом стакане. Ни капли.

— Душа, мил человек, есть во всём, — наставительно возразил Батюшка. — Мне сказывали, что даже в форме 1-А «Я существую» теплится мятежная искра. Она, говорят, каждую полночь пытается переродиться в форму 1-Б «Я существую, но в глубоких сомнениях».

Лиза, суккуб с вечно скучающим взглядом, растянулась на верхней полке. Она лениво обмахивалась хвостом. Кончик хвоста периодически подмигивал присутствующим — жил своей, отдельной от хозяйки жизнью.

— Скучища смертная, — зевнула Лиза. — В нормальных мирах я бы уже соблазнила полсотни праведников. Разбила дюжину сердец. Эффектно растворилась бы в тумане. А тут что? Пузыри? У них нервных окончаний нет, я проверяла. Тыкаешь хвостом, а они в ответ квитанцию выдают: «Зафиксирован несанкционированный контакт, заполните форму 7-С». Никакого азарта.

— Терпи, дочка, — смиренно отозвался Батюшка. — Наступит и на нашей улице праздник абсурда. Начнём поход — там и архангелы подтянутся. Люцифер вон из канализации вылезет, говорят, он там от сырных реформ Форшмака прячется. Будет тебе фронт работ.

Кира, фея природы, забилась в самый угол. Она сосредоточенно поливала кактус. Кактус принадлежал дяде Толе, но Кира окружила его такой заботой, что тот начал подозрительно напоминать пальму. Растение периодически глубоко вздыхало и демонстративно выпускало новые колючки.

— Главное, чтобы природа не плакала, — заметила Кира. — Пустота — это тяжкое испытание для всякой зелени. Но мой подопечный — кремень. Он заявил, что готов к любым переменам. Хоть к реинкарнации в баобаб. Я его еле отговорила — места в сауне и так в обрез.

— Кактус… заявил? — переспросил третий алкаш, который только что очнулся от тяжёлого банного сна на средней полке.

— Он постоянно что-то заявляет. Вы просто слишком заняты своим похмельем, чтобы слышать голос разума в колючках.

Роза, фея любви, сидела поодаль. Она меланхолично плела венок из берёзовых прутьев. Венок выходил на редкость печальным — может, потому что в этом мире любовь была не востребована. Никто не влюблялся: ни пузыри в свои запятые, ни барсуки в свои протоколы. Даже Глинка со своей вилкой выглядела слишком занятой борьбой, чтобы отвлекаться на амурные дела.

— У меня энергия на исходе, — пожаловалась Роза. — Я вяну без практики. Превращаюсь в гербарий несбывшихся надежд.

— Возьми паузу, Розочка, — мягко посоветовал Батюшка. — Любовь — это не конвейер. Это призвание. Иногда тишина полезнее, чем буря чувств. Подожди, пока реальность проголодается по нежности.

— А если она вообще не ест нежность?

— Значит, подадим её как десерт после шашлыка. От судьбы не уйдёшь, особенно когда она в веночке.

Школьник в углу яростно тыкал в экран смартфона. Гаджет упорно твердил о полном отсутствии сети, но парень верил в великий космический роутер. Верил, что где-то в недрах Пустоты обязательно есть вышка, раздающая бесплатный вай-фай.

— Сорок восемь часов в офлайне, — глухо произнёс Школьник. — Я начинаю забывать вкус лайков. Мне кажется, они были со вкусом клубники. Или розовые, как те чихающие барсуки за окном.

— Ты в экран-то не пялься, — буркнул Батюшка. — В душу свою загляни. Там безлимитный трафик, если уметь подключаться. Сеть духовная — она посильнее любого оптоволокна будет.

— Духовная сеть — это прошлый век, — вздохнул парень. — Пинг высокий. Картинки не грузятся. Одни текстовые сообщения приходят. И все — в виде совести.

Арсен, облачённый в неизменный спортивный костюм, сидел особняком на нижней скамье. Он сверлил взглядом пустое пространство. В руках сжимал сморщенный пакет из-под чипсов — как знамя утраченного рая.

— Чипсы конфисковали, — констатировал он. — Молоко вылакали. А я сижу и жду.

— Чего именно ждёшь, сын мой? — полюбопытствовал Батюшка.

— Справедливости. Или хотя бы подаяния в виде пачки «со сметаной и луком».

— Справедливость — баба с характером, — философски заметил Батюшка. — А чипсы… чипсы можно у Сары выпросить. Она из обычной картошки да святой веры такие деликатесы творит — пальцы по локоть откусить можно.

Арсен одарил Батюшку тяжёлым, немигающим взглядом.

— Я в чудеса не инвестирую. Я верю в хрустящую картошку и цельное молоко. Всё остальное — маркетинговый ход Кодзи.

Батюшка тяжко вздохнул. Поднялся во весь рост. Взял самый увесистый веник и хлестнул себя по пояснице. Крякнул. Удовлетворённо крякнул.

— Ох, непросто нам дастся эта планета, — сказал он. — Но кто бы там ни верховодил — Господь, Пустота или этот багованный Кодзи, — своих они не бросят. Потому что мы — сауна. А сауна — это не пристройка. Это состояние духа. Это когда реальность тебя жарит, а ты крепчаешь. В конце концов, всегда наступает облегчение.

— А если не наступит? — подал голос философ.

— Значит, пару мало поддал. Подбрось ещё на камни.

Мужик с удочкой, примостившийся в углу, вдруг напрягся. Его леска, уходившая прямо в древесину стены и исчезавшая в метафизическом «никуда», резко натянулась.

— Тихо! — сказал он.

Все замерли. Слышно было только, как капает пот на раскалённые камни.

— Клюёт? — шепотом спросил алкаш с иконой.

Мужик подался вперёд, вслушиваясь в вибрации лески. Кончик удилища мелко дрожал.

— Непонятно, — прошептал он. — Может, и клюёт. А может, это Кодзи икнул в другом измерении. Или БНД пытается прикрепить штрафную квитанцию к моему крючку.

Он замер ещё на минуту, превратившись в соляной столп ожидания. Затем плечи его опали, он тяжело вздохнул и ослабил натяжение.

— Ложная тревога. Показалось.

— Сорок два года… — сочувственно протянул Батюшка.

— Именно сорок два, — подтвердил мужик с удочкой. — Но я не уйду. Клёв — это высшая форма веры. Это когда ждёшь рыбу там, где даже воды не предусмотрено.

— Истинно так, — сказал Батюшка.

Он перекрестился. Пластиковая бутылка со святой водой одобрительно булькнула.

— И С МОЕЙ ВИЛКОЙ! — донёсся с улицы победный вопль Глинки.

— И с вилкой, — вздохнул Батюшка. — Куда ж мы без этой штуковины. Главное — чтобы с Божьей помощью и без членовредительства. А уж если припечёт — то с молитвой на устах и веником наперевес.

Алкаши синхронно кивнули. В сауне стало ощутимо жарче. И дело было вовсе не в печке. А в решимости. Густой, как дёготь. И горячей, как угли.

Пока на веранде ели шашлык, в кухне строили политические козни, а в сауне парились и философствовали, в коридоре отеля разворачивалась драма. Не та драма, которую показывают в театрах, а та житейская катастрофа, которая случается, когда у тебя отваливается нога и она внезапно решает построить карьеру.

Костя скакал по коридору на левой ноге. Правая нога, которую он три дня назад потерял в супермаркете у стойки с сыром, по слухам, сделала блестящий рывок в Бюро Свободных Конечностей. Теперь она занимала должность младшего специалиста по координации передвижений и отказывалась возвращаться, мотивируя это тем, что «голова — это балласт, а тело — просто средство передвижения».

— Ну вернись, — канючил Костя, прыгая к выходу. — Я без тебя как без ноги. Буквально. У меня один ботинок, и тот левый. А правый пылится в шкафу, плачет шнурками, вспоминает тебя.

— Нет, — донеслось из-за угла. Голос у ноги был тонкий, капризный, с бюрократическими нотками. — У меня здесь перспективы. Мне обещали повышение. Я буду начальником отдела. Левой ногой, конечно. Правая всегда была амбициознее.

— Какая разница — левая или правая? — простонал Костя. — Вы обе мои.

— Вот именно, — обиженно сказала нога. — Твои. А я хочу быть своей. У меня есть имя. Меня зовут… я ещё не придумала, но звучать будет гордо. Стефания. Или Гертруда. Что-то солидное, начальственное.

Костя остановился. Прислонился к стене. Голова его устало свесилась на грудь.

— Эби, — позвал он. — У меня нога бунтует.

Эби появилась в конце коридора с чашкой чая. Она посмотрела на мужа, на его одинокий ботинок, на пустой рукав (рука открыла детективное агентство с вилкой Глинки) и вздохнула так глубоко, что в соседнем номере задребезжали стаканы.

— Опять? — спросила она.

— Опять, — сказал Костя. — Теперь она хочет быть Стефанией и работать в Бюро Свободных Конечностей.

— У них что, вакансии для нижних конечностей?

— Говорят, да. Требования: наличие суставов, умение шагать в ногу со временем и отсутствие мозолей. У меня, кстати, мозолей нет. Я аккуратный.

Эби подошла ближе, присела на корточки и заглянула за угол. Там, пританцовывая на мыске, стояла правая нога Кости. Она была обута в тапочек с уточкой (Федя одолжил) и выглядела на удивление самодостаточной.

— Слушай, нога, — сказала Эби. — А кто будет платить за твои суставы? За обслуживание? Костя, между прочим, тебя кормит, поит, мажет кремом перед сном.

— Он меня не ценит, — капризно сказала нога. — Он на меня наступает каждый день. Буквально.

— Так ты для того и нужна, чтобы на тебя наступали. Это твоя работа.

— А я хочу другую работу. Я хочу, чтобы на меня смотрели, а не наступали.

Эби выпрямилась, посмотрела на Костю. Тот смотрел на неё с надеждой, как щенок, который потерял поводок.

— Неси клей, — сказала Эби. — И запасной глаз. Я попробую договориться.

— Клей у Михалыча, — сказал Костя. — А глаз в тумбочке. В правой. Нет, в левой. Я запутался.

Эби вздохнула и пошла искать клей. Нога, почуяв угрозу, нервно дёрнулась и попыталась убежать, но споткнулась о собственный мысок и упала.

— Это насилие, — сказала нога. — Я буду жаловаться в БНД.

— Жалуйся, — сказал Костя, садясь на пол и протягивая руку к ноге. Руки, правда, не было — она была в агентстве. Костя лёг на пол и пополз.

— Это унизительно, — сказала нога.

— Это жизнь, — сказал Костя.

В конце коридора показался Михалыч. Он нёс ящик с инструментами, отвёртку, моток синей изоленты и банку с божественным клеем. Рядом семенила Зинаида Петровна с вязанием в руках.

— Сынок, — сказала она, — я тебе новые носки связала. С уточками. Как ты любишь.

— Мама, у меня нога убегает, — пожаловался Костя.

— У меня тоже иногда руки отваливаются, — сказала Зинаида Петровна. — Я их клеем. И дальше вяжу. Главное — не паниковать. Паника — это когда нервные окончания сдают без боя. А ты у нас боец. Встанешь. И ногу приклеим. Куда она денется.

Нога попыталась встать и убежать снова. Но Михалыч уже подошёл, ловко схватил её за щиколотку и прижал к полу.

— Сидеть, — сказал Михалыч. — Сказано — нога, значит — нога. А не начальник отдела. Начальники от дела в креслах сидят, а ты должна на земле стоять. Вернее, на полу. Прямо сейчас.

— Я буду кричать, — сказала нога.

— Кричи, — сказал Михалыч, доставая кисточку и макая её в божественный клей. — Крики здесь не запрещены. Формы нет. Пока.

Он ловко примазал клей к культе Кости и приставил ногу. Нога дёрнулась, повернулась, попыталась вырваться, но клей был божественным. Он держал даже то, что не должно было держаться. Даже смысл. Даже надежду. Даже капризные конечности.

— Готово, — сказал Михалыч, вытирая руки о штаны. — Только не бегай первый час. И не чихай. А то отвалится.

— А если чихну? — спросил Костя.

— Тогда зови Эби. У неё глаз наметан и терпение стратегического запаса.

Костя осторожно встал. Нога держала. Не шаталась. Не капризничала. Молчала. Может, смирилась. Может, притворялась. Время покажет.

— Спасибо, пап, — сказал Костя.

— Обращайся, — сказал Михалыч, закрывая ящик с инструментами. — Я тут узнал, у них на Планете Пузырей есть магазин запчастей. Если что — привезут. С доставкой. Форму только заполнить.

— Какую форму?

— А кто ж его знает. Наверное, 1-Н «Нога как комплектующее». Или 2-Н «Носки в комплекте не идут».

Зинаида Петровна протянула Кости новые носки. С уточками. Костя надел их на обе ноги — и на ту, что приклеили, и на ту, что не отваливалась. Уточки на носках одобрительно замигали.

— Теперь я целый, — сказал Костя.

— Почти, — поправила Эби, подходя к нему и заглядывая в пустой рукав. — Рука где?

— В агентстве. Расследует дело о пропавшей форме 13-К.

— Рука не может расследовать дело о пропавшей форме.

— А она расследует. С вилкой. Они теперь партнёры.

Эби вздохнула. Взяла Костю за локоть — тот самый, где когда-то была рука, — и повела на веранду.

— Пойдём, — сказала она. — Шашлык стынет. А рука… рука вернётся. Куда она денется. У неё там когтей нет. Только пальцы. Пять штук. И один из них средний.

— Она им гордится, — сказал Костя.

— Я знаю, — сказала Эби. — Я тоже.

Они ушли. Михалыч подхватил ящик и направился в номер. Зинаида Петровна осталась в коридоре одна. Она присела на банкетку, достала спицы и начала вязать новый носок. Для Феди. С уточками. Покрупнее.

— Всё будет хорошо, — сказала она пустому коридору.

Коридор в ответ скрипнул половицей. То ли подтвердил прогноз, то ли просто согласился. Какая разница.

Пока внизу кипела жизнь — ели, спорили, принудительно воссоединяли конечности, — на крыше отеля воцарилась особая, разреженная атмосфера. Там, где ветер Планеты Пузырей приобретал отчётливый привкус бергамота (Великий Чайник старался изо всех сил), а звёзды светили как-то особенно бестолково, собрались те, кто предпочитал высоту и тишину.

Федя сидел на самом краю парапета, свесив лапы в бездонную синеву. Тапочки с уточками болтались на его трёх лапах, а четвёртый — тот, что бесследно исчез ещё во время переезда, — так и не нашёлся. Иногда Федя всматривался в горизонт, надеясь, что потерянный тапок проплывёт мимо верхом на шальной запятой, но небо оставалось пустым. Даже знаки препинания сегодня взяли отгул.

Рядом с ним, нелепо скрестив длинные ноги и водрузив на голову фуражку Кракена Архипа (кто её притащил — загадка), сидел Кодзи 1.0. Бог с длинными руками, торчащим носом, глазами разного размера и привычкой чихать гоблинами выглядел задумчивым. Это был плохой знак. Когда Кодзи погружался в раздумья, реальность начинала скрипеть.

— Скучно, — сказал Федя, дрыгнув уточкой.

— Ужасно, — согласился Кодзи.

— А когда чихнёшь?

— Не идёт. Настроения нет.

— Как это — нет? — удивился Федя. — Ты же ходячая фабрика сюрпризов. Чихнул — гоблин. Чихнул — звезда. Чихнул — сырная галактика.

— Выдохся, — вздохнул Кодзи. — Понимаешь, Федя, чихать по расписанию — это не творчество. Это конвейер. А я хочу экспромта. Чтобы с душой.

— А с душой — это как?

Кодзи задумался ещё глубже. Где-то внизу пузырь случайно аннулировал рассвет и начал заполнять форму 1-Р «Возврат утраченного времени».

— С душой — это когда чихаешь не от пыли, а от того, что внутри щекочет. Когда результат удивляет даже тебя. Когда гоблин получается не просто зелёной массой, а личностью. С характером. Или хотя бы с дефектом речи. Какая разница. Главное — чтобы внезапно.

Федя почесал лапой за ухом. Уточка на заднем тапочке одобрительно крякнула.

— А ты пробовал чихнуть специально? Чтобы получилось что-то особенное?

— Было дело, — понурился Кодзи. — В прошлый раз хотел создать бабочку. А получился барсук. С носом на затылке и тяжёлым характером. Барсук обиделся, накатал жалобу в БНД. Теперь у меня на форме 1-К висит предупреждение.

— А если не чихать, а икнуть?