Ты моя самая свеженькая. Там, где кончается Вселенная

Главный посмотрел на подчинённых, на дымящийся мангал, на Пустоту, которая подмигивала с карниза. И вздохнул.

– Объявляю временное перемирие. Форма 1-П «Перемирие ради дегустации». Есть будем мануально. Как в эпоху до канцелярии.

Офицеры потянулись к отелю. Улитки вздохнули и впали в медитацию.

На веранде гремела посуда. Глинка спрятала вилку за пояс, но руку с черенка не убрала.

– Располагайтесь, – сказала Эби. – Сначала едим. Потом решаем, кто из нас нелегальный элемент.

Главный сел, вдохнул и впервые за четыре дня обрёл человеческое лицо.

– Пахнет… вызывающе.

– Это только вступление, – Мама Сара водрузила на стол гору мяса. – И упаси вас достать бумажку. За столом формы не живут. Они обугливаются от стыда.

Главный хотел возразить, но первый кусок парализовал его волю. В наступившей тишине слышен был только треск углей и сосредоточенное жевание.

Говорить в такие моменты было преступлением. И даже бюрократы это понимали.

Когда тарелки опустели наполовину, офицеры БНД в порыве гастрономического откровения сняли не только шлемы, но и верхний слой скафандров. Слишком жарко для устава, слишком тесно для маринада.

На веранде воцарилась атмосфера, которую можно было назвать «предмировой». Заклятые враги ели за одним столом. Пустота, свесив ноги с карниза, меланхолично прихлёбывала чай прямо из носика. Улитки, лишённые надзора, начали дрейфовать к крыльцу – их манил аромат, деформирующий пространство.

Главный офицер отодвинул тарелку, вытер губы тыльной стороной ладони (внутренний цензор ушёл в отпуск) и посмотрел на Эби.

– Мой долг велит мне составить рапорт, – сказал он. В голосе вместо стали слышался налёт перечного соуса.

– Пишите, – разрешила Эби. – Но сначала договоримся.

– О чём?

– О том, что блокада бессмысленна. У нас монополия на шашлык, священная Вилка и кураторство Пустоты. У вас – бумага, улитки и чувство выполненного долга, которое завянет быстрее, чем вы доберётесь до архива.

– У нас есть форма 1-Д «Должность как крест», – вздохнул Главный. – Мы несём его по инерции.

– По инерции или из страха перед пустотой в трудовой книжке? – спросил Костя. У него с щелчком отвалился мизинец. Он приклеил его, не поморщившись. – Я вот тоже существую в режиме распада. Но меня спасает не устав, а изолента и принятие.

Метла, прислонившаяся к перилам, скрипнула:

– ИЗОЛЕНТА – ЭТО КЛЕЙ, НА КОТОРОМ ДЕРЖИТСЯ ВСЕЛЕННАЯ. ВАША БЮРОКРАТИЯ – ЭТО ТОЖЕ ИЗОЛЕНТА? ИЛИ ЗАСОХШАЯ СЛИЗЬ?

Главный посмотрел на Метлу, на её нарисованные глаза, на три слоя синей ленты. Ответ затерялся в лабиринтах инструкций.

– Мы не антагонисты, – сказала Ася. – Мы просто разные агрегатные состояния. Вы – в твёрдом переплёте форм. Мы – в дыме мангала. Но разве это мешает нам делить одну скатерть?

– Форма 1-С «Коллективное поглощение калорий как фундамент консенсуса» существует, – тихо сказал Второй офицер. – Я видел её в архиве. Она ни разу не видела чернил.

– Так заполните её жиром и соусом, – предложил Сёма. – Потомки впишут в учебники: «Эпоха противостояния завершилась коллективной отрыжкой мира».

Четвёртый офицер отложил шампур:

– Шашлык – это аксиома. Устав – гипотеза. Гипотезы меняются. Аксиомы питают.

Главный замер. Долго смотрел на бланк формы 1-М «Мир как досадное недоразумение». Затем, под взглядом Пустоты, разорвал бумагу.

– Это был единственный экземпляр, – сказал он.

– Теперь это просто мусор, – сказала Пустота. – Мир аннигилировался? Или стал настолько очевидным, что перестал нуждаться в подписи?

– Не знаю, – честно ответил Главный. – Но впервые за сорок лет я не чувствую зуда в правой руке. Я хочу просто сидеть и есть.

– Это и есть мир, – сказала Эби. – Не когда подписаны бумаги. А когда не хочется их подписывать.

Глинка положила вилку на стол. Рядом с ложкой Четвёртого офицера.

– Перемирие, – сказала она. – Без гарантий. С доверием к рецептуре.

Рука показала большой палец. Метла скрипнула одобрительно. Федя выдал праздничные искры.

– А улитки? – спросил Третий офицер.

– Улиткам дадим салатные листья в маринаде, – сказала Мама Сара. – Будут самыми счастливыми моллюсками в галактике.

На веранде засмеялись все. Даже Главный. Даже Пустота – её смех был похож на шелест страниц, дочитанных до самого интересного места.

Блокада рассыпалась без единого выстрела. Все просто ели. И в этот миг шашлык весил больше, чем все кодексы Планеты Пузырей вместе взятые.

Когда веранда опустела, а офицеры, напитавшиеся калориями до просветления, побрели к своим позициям, в штабе БНД воцарилась атмосфера «постшашлычной рефлексии». Главный сидел во главе стола, но жезл-вилка валялся под ножками – хозяин даже не искал его. Второй и Третий пребывали в метаболическом трансе. Четвёртый переваривал реальность в два захода: он пронёс в штаб кусок мяса в черновике формы 2-У и теперь тайком доедал.

– Констатируйте итоги, – сказал Главный. Сталь в голосе сменилась мягким бархатом человека, познавшего дзен через маринад.

– Акт первичного потребления совершён, – доложил Второй.

– Уровень гидратации стабилизирован, – добавил Третий.

– Личный состав игнорировал графы и поля, – подытожил Четвёртый, подавляя икоту.

– Это не рапорт, – вздохнул Главный. – Это заметки гастрономического паломника.

– Какого дискурса вы ждали? – спросил Второй. – Мы четыре дня несли вахту в унынии, питаясь параграфами. А тут – шашлык. Прожарка «божественное откровение». Соус с амнезией по отношению к уставу. У нас нет формы 1-А «Амнезия как уважительная причина». Поэтому мы просто аннулировали цель визита.

– Наша цель – изоляция отеля, – напомнил Главный.

– Теперь наша цель – изоляция чувства вины за недоеденный гарнир, – парировал Четвёртый. – Это конструктивнее.

Главный хотел возразить, но в дверях появилась Пустота. Сегодня она сменила халат на платье из звёздного шума и вековой тишины. В руках – кружка чая.

– Я не помешаю? – спросила она.

– Вы уже помешали, – сказал Главный. – Вы сорвали нам образцово-показательную войну.

– Я купировала всплеск коллективного идиотизма, – поправила Пустота, материализуя кресло. – Война – ошибка в коде. Шашлык – базовая потребность в оптимизации. Я проголосовала за здравый смысл.

– Вы заняли сторону отеля.

– Я заняла сторону ужина. Отель просто оказался гостеприимнее.

Она отпила чай. По штабу разлился аромат свежескошенной вечности.

– Знаете ваш системный баг? – спросила она. – Бумага – транспорт для мысли. А вы превратили её в конечный пункт. Шашлык был угрозой, а он – смысл существования. Переверните оптику.

– Предлагаете нам уйти в агросектор?

– Предлагаю вам начать существовать. Существование не требует подписи в трёх экземплярах. Это когда просыпаешься и чувствуешь вкус утра. Даже если оно пасмурное.

Главный долго молчал.

– А если я утратил этот вкус? – спросил он.

– Значит, дозировка маринада была недостаточной, – улыбнулась Пустота. – Повторите курс. Потом обсудим метафизику.

Она исчезла. Остался запах лаванды и чувство подзатыльника.

Главный обвёл взглядом подчинённых.

– Оформляйте рапорт, – сказал он. – «Блокада снята по причине исчерпания причин. Личный состав переведён на усиленное питание. Вилка признана инструментом дипломатии. Шашлык – фундаментом миропорядка».

– А печать? – спросил Второй.

– Приложите палец, испачканный в соусе. Это будет самая честная печать в истории БНД. Свободны.

Офицеры вышли. Главный остался один. Достал из-за пазухи салфетку с мясом, посмотрел на неё, зажмурился и откусил.

– Хорошо-то как, – прошептал он. – Кодзи меня дери, как же это хорошо.

За окном улитки жевали маринованные листья. Они были счастливы. Без реестров, квот и надзора.

Пустота сидела на крыше штаба, глядя на квадратную луну.

– Я же говорила, – сказала она. – Мир – это когда запах мяса важнее амбиций в папках.

Никто не услышал. Но это неважно. Факт был зафиксирован в ткани мироздания. Без подписей.

ГЛАВА 5

Пока на крыше отеля Пустота пила чай с Федей, а внизу Мама Сара дожаривала послевоенный шашлык, в совершенно ином сегменте бытия созревал Урожай.

Это происходило на даче тёти Глаши – локации, которая находилась везде и нигде одновременно, занимая уютную складку между реальностью и здравым смыслом.

Помидоры тёти Глаши обладали завидной пунктуальностью: они созревали строго по графику, даже когда Время уходило в запой или сворачивалось в ленту Мёбиуса. Никакие блокады, декреты Кодзи или экзистенциальные кризисы Пустоты не могли заставить их замедлить фотосинтез. Овощной регламент был жёстче любого армейского устава.

Тётя Глаша сидела на веранде в качалке, которая скрипела в тональности си-бемоль мажор. Она вязала бесконечный шарф для мироздания и присматривала за грядками. Рядом, в авоське, пережившей эпоху великого дефицита логики, лежали три свежесорванных помидора. Они налились такой вызывающей краснотой, что казались индикаторами опасности, и, судя по вибрации воздуха, вели между собой оживлённую дискуссию.

– Ну что, стратеги в кожице, – сказала тётя Глаша, не сбиваясь с ритма. – Доигрались? Блокада лопнула, шашлык легализован, мир объявлен. Теперь включайте мозги, если они у вас не из мякоти.

– Дальше – только мы, – отозвался самый крупный помидор. – Помидор – это базис. Без нас соус – бледная тень. Без соуса шашлык – просто жареная плоть. Без шашлыка мир теряет опору. Мы – клейковина этой вселенной.

– Ты у меня прямо Цицерон огородный, – усмехнулась тётя Глаша. – Раньше вы скромнее были, только пупками в сторону солнца тянулись. А теперь рассуждаете. Это всё радиация от чихов Кодзи. Или Пустота слишком часто за солью заходит.

– Мы созрели, – сказал второй помидор. – Достигли пика кондиции. Нас нужно интегрировать в пищевую цепочку. Иначе начнём рефлексировать и испортимся от избытка самосознания.

– Интегрируем, – отрезала тётя Глаша. – В салат пойдёте. Или в соус «Острая Неизбежность». Ваше высшее предназначение – жертвенное самопожертвование ради баланса специй. У овощей нет права вето. Только у Форшмака есть совещательный голос, и то потому, что он – сложная композиция.

Третий помидор, самый маленький, жалобно пискнул:

– А можно мне на семена? Я хочу увидеть следующий цикл.

Тётя Глаша перестала вязать. Извлекла малютку, повертела.

– Ладно. Будешь хранителем генофонда. Посмотришь, как Пустота будет чай в следующем сезоне пить. А эти двое – под нож. Завтрак не ждёт.

Она вернула избранника в авоську. Тот перестал светиться и ушёл в биологическую спячку.

– Эй, гонец! – крикнула тётя Глаша пролетавшему Пузырю-курьеру. Тот оседлал случайную запятую из недописанного романа Кодзи и завис. – Передай в отель: гуманитарный конвой прибыл. Соус будет к рассвету. Шашлык – в режиме нон-стоп. Мир продлён на неопределённый срок. Пока соль не кончится.

– А документальное сопровождение? – булькнул Пузырь. – Форма 1-П обязательна к заполнению в трёх измерениях.

– Я эту форму в салат накрошу, – пообещала тётя Глаша. – Нет такой бумаги, которую я не смогла бы превратить в удобрение. И не спорь, а то отправлю в компостную яму истории.

Пузырь, знавший, что статус тёти Глаши граничит с абсолютной монархией, спорить не решился. Козырнул оболочкой и растворился.

Тётя Глаша осталась одна. Взялась за спицы, глядя на грядки, где под квадратным солнцем наливались силой новые смыслы.

– Вот и славно, – сказала она. – Урожай снят. Война свернута. Теперь можно и дегустацией заняться. С солью, с горбушкой хлеба и с чувством, что мы ещё повоюем… за лучший рецепт аджики.

Она вонзила зубы в плоть самого крупного помидора. Тот издал короткий, почти восторженный «ох» и покорно превратился в чистую энергию вкуса.

– Правильный помидор, – сказала тётя Глаша. – Идейно выдержанный.

За окном, выходившим на все возможные горизонты, медленно садилось солнце. Оно было квадратным, угловатым, совершенно неправильным. Но для тёти Глаши это не имело значения.

Солнце светило. Помидоры росли. Значит, в этом безумном мире всё ещё сохранялся подозрительно уютный порядок.

Утро после капитуляции бюрократии выдалось на Планете Пузырей пугающе прозрачным.

Великий Чайник, чей утренний гудок обычно служил сигналом к заполнению бланков, сегодня проявлял чудеса деликатности. Он пускал сиротливые кольца бергамотового пара, словно боялся потревожить хрупкую тишину только что обретённого мира.

Пузыри, истощённые спорами о векторе вогнутости, дрейфовали к своим домам, пытаясь осознать немыслимое: блокада аннулирована, шашлык легализован, вилка получила статус полноправного субъекта реальности.

Но фундамент веры не так-то просто размыть соусом.

В Храме Чёрной Ложки с первыми лучами квадратного солнца собрался совет старейшин. Главный Пузырь – в очках с линзами, которые могли бы сфокусировать свет в антиматерию, и с бейджем «Младший переключатель революционных каналов» – восседал на алтарном возвышении. Его взгляд был прикован к Ложке. Она покоилась в бархатном ничто – чёрная, простая, совершенная в своей монолитности. Символ великого Замеса. Эталон недискретного бытия.

– Она вторгалась в наши чертоги, – сказал Главный. – Та, что именует себя Глинкой. Она проповедовала дискретность. Искушала границами. Утверждала, что мы имеем право на обособленность от общего бульона.

– Чистейшая акустическая ересь, – провибрировал Второй Пузырь. – Ложка – это Альфа и Омега. Это путь скручивания тьмы в добро. Вилка же – это…

– Это персонализация, – вставил Третий Пузырь. Обычно он выполнял функцию статического интерьера, но сегодня его оболочка искрилась. – Вилка – инструмент волевого акта. Ты сам выбираешь фрагмент сущего и фиксируешь его на зубцах. Ложка – когда за тебя уже всё гомогенизировали и подали в виде безликой массы.

В зале воцарилась тишина. Третий Пузырь никогда раньше не генерировал смыслы сложнее формы 1-О «Одобрение». Его красноречие было симптомом тектонического сдвига.

– Ты предлагаешь демонтаж культа Ложки? – спросил Главный.

– Я предлагаю расширение инструментария, – сказал Третий. – Ложка – фундамент. Но вилка даёт объём. Ложка для растворения эго. Вилка – для его протыкания.

– Разделение функций – первый шаг к энтропии! – возмутился Второй.