Ты моя самая свеженькая. Кругосветка. Индия

– ЭТО БЫВАЕТ?

– Сейчас – да.

Первый йог посмотрел на Эби, хихикнул, потом на Костю – хихикнул громче, на руку Кости, которая показывала на потолок, – хихикнул так, что рука начала пытаться танцевать ламбаду сама по себе.

– Хорошая рука, – сказал он. – У неё свой маршрут.

– Она иногда убегает, – сказал Костя.

– Это не побег. Это экспедиция.

Рука показала два больших пальца. Йог хихикнул. Второй – тоже. Третий открыл один глаз, посмотрел на руку и хихикнул, будто видел комедию года.

Мама Сара поставила мангал. Мангал зашипел так, будто обиделся, что его не пригласили на чай. Йоги переглянулись.

– Это что? – спросил первый.

– Мангал.

– А он… живой?

– Вопрос открытый.

– Он шипит.

– От уважения.

Первый йог посмотрел на мангал, мангал на него. Хихикнули синхронно. Мангал зашипел громче, словно сказал: «Я тоже в состоянии».

Мама Сара достала рыбу.

– Я хочу пожарить. Вы не против?

– Мы не едим, – сказал второй йог.

– Я знаю.

– Семьсот тридцать четыре года.

– Это вредно.

– Это принцип.

– Принципы иногда надо кормить, – сказала мама Сара. – Иначе они начинают есть вас.

Йоги замерли. Первый хихикнул. Второй – тоже. Третий открыл оба глаза и сказал:

– Она права.

Рыба легла на мангал, который тихо вздохнул. Слон в ведре прыснул через хобот. Первый йог взял рыбу, понюхал, улыбнулся и хихикнул.

– Можно? – спросил он.

– Для этого и жарят.

Он откусил. Жевал медленно. Глаза закрылись, открылись, посмотрел на рыбу, потом на маму Сару.

– Я… я помню.

– Что?

– Вкус. Забыл, что он существует.

Второй йог протянул руку. Третий – тоже. Ели медленно, иногда хихикали, иногда замирали, иногда смотрели на потолок, где висела летающая чайная ложка, махавшая рукой в знак поддержки.

– ЭБИ.

– Да.

– ОНИ ЕДЯТ И СМЕЮТСЯ.

– Это от счастья.

– А они знают, от чего?

– Неважно.

Рыба закончилась. Йоги облизывали пальцы, смотрели в потолок, иногда хихикали. Первый йог замер, посмотрел на маму Сару, на свои руки, снова на маму Сару.

– Слушай, – сказал он. – А нет у тебя минералочки? На хавчик пробивает.

– Да! И халвы. Белой. С орешками.

– Или с изюмом. Я не привередливый.

Мама Сара достала пакетик белой халвы, чуть примятой, но с достоинством, и бутылку обычной воды.

– Минералка кончилась ещё в Китае, – сказала она. – Но эта тоже хорошая.

Первый йог взял халву, понюхал, улыбнулся, отломил кусочек и положил в рот.

– Ооооо, – сказал он. – Ништяк.

Второй йог посмотрел на него.

– Он ушёл? – спросил он у третьего.

– Похоже.

– В нирвану?

– Вроде.

– А она его ждала?

– Нирвана? Она уходила триста лет. Но сладкое заставило вернуться.

Первый йог сидел с закрытыми глазами, улыбался, иногда хихикал.

– Это хорошо? – спросил Федя.

– Идеально, – сказал третий. – Когда нирвана уходит, неприятно. Когда возвращается из-за халвы – это уже любовь.

Второй йог отломил половину оставшейся халвы третьему. Слон в ведре пытался откусить маленький кусочек тоже.

– А минералка?

– Кончилась, – сказала мама Сара.

– Жалко. Но халва всё исправила.

Первый йог сидел с открытым ртом. Второй – с закрытыми глазами. Третий – смотрел на них и улыбался.

– Они там? – спросил Степан.

– Там, – сказал третий. – Там, где сладко.

– А вы?

– А я здесь. Кто-то должен встречать.

Он взял бутылку, отпил, улыбнулся.

– Хорошая вода. Из-под крана или из источника – какая разница. Главное – что есть.

Закрыл глаза. Стал тише.

– ЭБИ.

– Да.

– ОНИ… ОНИ СПЯТ?

– Нет. Они в нирване.

– А ЭТО БОЛЬНО?

– Это вкусно.

– Я ТОЖЕ ХОЧУ.

– Потом. Сначала – дорога.

Они вышли наружу, к свету, к реке, к храму. Внутри трое сидели. Улыбались, иногда хихикали, иногда дышали. Мангал шипел, слон махал хоботом, чайная ложка кружила по потолку. Первый йог открыл один глаз, посмотрел на пустой пакетик из-под халвы, закрыл.

– Хорошо посидели, – сказал он. – И ушёл обратно. В нирвану. Которая на этот раз не собиралась убегать.

Они вышли из пещеры и остановились.

Свет был не ярким – он был правильным. Не слепил, не давил, не требовал ничего. Просто был. Как будто кто-то забыл выключить лампочку, но лампочка не обиделась. Она просто лежала в воздухе и делала вид, что так и надо. Горы стояли тихо. Не слушали. Не ждали. Просто стояли. И этого было достаточно.

Федя сидел на плече Эби. Он не летел. Не потому что не мог – потому что не захотел. Впервые за долгое время ему было хорошо просто сидеть. Как коту, который наконец понял, что весь мир – это диван. И что на этом диване можно спать, можно точить когти, можно ловить лапой солнечных зайчиков, а можно просто лежать и смотреть, как кто-то другой бегает за лазерной указкой.

– ЭБИ.

– Да.

– А ОНИ ВСЁ ТАМ БУДУТ СИДЕТЬ?

– Наверное.

– А ЕСЛИ ИМ СТАНЕТ СКУЧНО?

– Им не станет.

– ОТКУДА ЗНАЕШЬ?

– У них есть халва. Трубка. И они вспомнили, что еда – это тоже философия. А философия – это когда можно долго сидеть и не объяснять, зачем.

Федя задумался. Ему казалось, что он почти понял. Или не понял. Но это не важно. Важно было то, что теперь он знал: можно сидеть. И это не лень. Это – другая форма движения. Более хитрая. Потому что когда ты сидишь, никто не ждёт, что ты куда-то придёшь. А ты уже пришёл. Просто не заметил.

Дорога шла вниз. Не круто, не полого – просто вниз. Как будто горы решили, что с них хватит величия, и теперь можно просто опускаться. Камни на обочине больше не слушали. Они лежали и строили собственные планы на пенсию. Один камень уже присмотрел место под пальмой. Другой собирался заняться вязанием. Третий просто хотел тишины и чтобы никто не катился.

Горо шёл с ведром. Ведро светилось ровно. Внутри слон сидел и смотрел вперёд. Он больше не кивал, не подмигивал, не пытался откусить халву. Он просто был. И это было правильно.

– МАМА САРА.

– Да.

– ОН ПЕРЕСТАЛ СВЕТИТЬСЯ.

– Нет. Он стал светиться ровнее.

– А РАЗНИЦА ЕСТЬ?

– Когда светится ярко – хочет сказать. Когда ровно – уже сказал.

Горо кивнул. Ему этого было достаточно. Ведро тоже кивнуло. У него получалось хуже – оно просто качнулось и чуть не упало. Но старание было видно. Слон внутри одобрительно пошевелил хоботом.

Папа Изя шёл сзади. Газета сложена в карман. Он её не читал. Не потому что не хотел. Потому что сейчас не нужно было знать, что пишут. Он и так знал: «Всё будет хорошо. Или нет. Какая разница». Газета внутри кармана тихо вздохнула. Она привыкла, что её читают. Но она была трёхмесячной. Она умела ждать.

Степан и Мэри шли рядом. Молча. Айфоны в сумке не светились. Призраки внутри молчали. Они тоже поняли: сейчас не время спорить. Один призрак попытался открыть рот, но другой зажал ему рот виртуальной рукой. «Потом, – прошептал он. – Сейчас – тишина».

– Ты думаешь, он существует? – спросила Мэри.

– Что?

– Философский камень.

– Йоги сказали – да.

– А если они просто были в состоянии?

– Состояние иногда виднее правду. Когда человек пьян, он говорит то, что думает. Когда йог в состоянии, он говорит то, что есть. Разница только в том, что йог не просит добавки.

Мэри кивнула. Призраки внутри айфонов задумались. Один даже попытался записать эту мысль, но забыл, где у него блокнот. Второй сказал: «Я запомню». Третий: «Ты всегда так говоришь. А потом забываешь». Второй обиделся. Но спорить не стал. Тишина была важнее.

Костя шёл, проверял руки. Все три были на месте. Четвёртой не было. Но она больше не требовалась. Рука из кармана высунулась, показала большой палец. Потом подумала и показала два. Потом замерла, как будто вспоминала, сколько их всего.

– Она сказала, что всё правильно, – перевёл Костя.

– Она всегда так говорит.

– Но сейчас была честна.

– Откуда знаешь?

– Она показала два пальца. Два – это уже статистика. Один – может быть случайностью. Два – это система.

Эби взяла его за руку. Ту, что не убегала. Та, что убегала, не обиделась. Она поняла. Иногда можно убежать. Но важно вернуться. И не объяснять, зачем.

Внизу показалась река. Она не текла – лежала. Устала быть рекой. Решила быть водой. Или чем-то между водой и вечной философией. Вода была мутной, но в этой мути чувствовалась глубина. Не та, что измеряется метрами. Та, что измеряется веками. И иногда – терпением.

– Это Ганг? – спросил Степан.

– Это он, – сказала Эби.

– Он не течёт.

– Он ждёт.

– Чего?

– Когда его спросят правильно. Не «как дела?». Не «почему ты такая мутная?». Не «можно ли купаться?». А – правильно.

Степан хотел спросить, что значит «правильно», но передумал. В такой воде купаться – это как спорить с йогом о расписании. Можно, но зачем. Вода сама решит, когда её спрашивать.

Федя спрыгнул с плеча. Подошёл к воде. Вода посмотрела на него. Не как на туриста. Как на того, кто уже был здесь. Или будет. Или просто подумал об этом. В Индии этого достаточно.

– ЭБИ.

– Да.

– ОНА СМОТРИТ.

– Вода всегда смотрит.

– НО ОНА СМОТРИТ НА МЕНЯ.

– Значит, у неё есть вопрос.

– КАКОЙ?

– Не знаю. Но она его задаст. Когда будет готова.

– А ЕСЛИ ОНА НЕ ЗАХОЧЕТ?

– Тогда вы будете просто смотреть. Это тоже разговор. Только без слов. Он длится дольше. Но и результат надёжнее.

Федя сел на камень. Камень был тёплый. Или просто знал, что сейчас это нужно. Вода рядом с ним чуть дрогнула. Не волна – ожидание.

Мама Сара поставила мангал. Мангал зашипел. Не «я хочу жарить». Не «я здесь, если понадобится». А – «я понял. Я жду. У меня тоже есть терпение. Я же мангал».

– Рыбу будем? – спросил Горо.

– Потом, – сказала мама Сара. – Сначала – разговор.

– С КЕМ?

– С водой.

Горо посмотрел на реку. Река посмотрела на него. Ему показалось, что она чуть-чуть приподнялась. Или просто обозначила, что заметила.

– ОНА РАЗГОВАРИВАЕТ?

– Когда её слушают.

– А СЕЙЧАС СЛУШАЮТ?

– Сейчас – да.

На берегу стало тихо. Даже камни перестали быть камнями. Они стали слушателями. Один камень, который планировал вязание на пенсии, решил, что может подождать. Другой, который присмотрел место под пальмой, отложил переезд. Тишина была важнее.

И вдруг Горо заметил.

– МАМА САРА, – сказал он. – ТАМ КУСТЫ ШЕВЕЛЯТСЯ.

– Кусты всегда шевелятся.

– ЭТИ ШЕВЕЛЯТСЯ, КАК БУДТО ЗНАЮТ, ЧТО МЫ ЗДЕСЬ.

– Потому что знают. Кусты в Индии знают всё. Просто не всегда говорят. А когда говорят – сначала шевелятся. Это вежливость.

Из кустов выдвинулся ларек. Старый. Деревянный. С надписью, которая когда-то была красной, а теперь стала философской.

«МИНЕРАЛКА. ХАЛВА. ПЕПСИ. НАСТОЯЩЕЕ. НЕ НАСТОЯЩЕЕ. НО ВКУСНОЕ»

Мелким шрифтом, как будто кто-то стеснялся своей важности:

«Доставка в любую точку пространства. Время ожидания – от минуты до вечности. Оплата – карма, улыбка или что-нибудь вкусное. Кредит не даём. Карма не та».

За прилавком стоял человек. Он был похож на того чайвалу с платформы. Или на того старика с пустым прилавком. Или просто на того, кто всегда там, где кому-то что-то нужно. И кто никогда не удивляется.

– Здравствуйте, – сказал он. – Вы к воде?

– Мы к воде, – сказала Эби.

– Тогда успеете. Она никуда не денется. Вода – это терпение. Иногда – вода. Но чаще – терпение.

Он посмотрел на пещеру, откуда они пришли. Посмотрел так, будто видел сквозь камни. Или сквозь время.

– А там… там ещё кто-то есть?

– Есть, – сказала Эби. – Трое. Сидят.

– Сидят?

– Да. Уже семьсот тридцать четыре года.

– О, – продавец кивнул. – Я их знаю. Они брали халву. В прошлом тысячелетии. Белую. С фисташками. Я тогда сказал: «Возьмите две, будет запас». Они взяли одну. Сказали: «Запас – это когда есть куда складывать. А у нас только пещера». Я до сих пор помню. Торговец должен помнить своих клиентов. Даже если они не помнят себя.

Он заглянул под прилавок. Пошарил. Достал пыльную коробку. Пыль на ней была не простая – она была та, которая помнила.

– Белая. С фисташками. Они любили такую.

– Мы им отдали, – сказала мама Сара. – Они сейчас в нирване.

– Из-за халвы?

– Из-за халвы.

Продавец кивнул, удовлетворённо. Даже как-то по-свойски, будто это он её продал, будто это была его заслуга.

– Хорошая халва. Правильная. Я её у одного мастера брал. Он уже не делает. Ушёл в просветление. Говорит: «В просветлении нет халвы». А я говорю: «Тогда какое это просветление?» Мы не договорились. Но халва была хорошая.

Он уже собирался закрывать ларек, но Эби остановила его.

– Слушайте. У вас есть минералка?

– Есть. Обычная, газированная, лечебная, лечебно-столовая, столовая, и одна – которая помнит, как выглядела планета до изобретения колёс. Её не пьют. Её слушают. Она шипит, когда вспоминает.

– Нам нужно… – Эби задумалась. – Четыре упаковки. Боржоми тоже возьмите.

– Четыре упаковки? Вы куда? В экспедицию?

– В пещеру. К йогам.

– К тем, которые сидят?

– К тем.

Продавец посмотрел на пещеру. Посмотрел на воду. Посмотрел на ведро, которое светилось чуть ярче. Улыбнулся.

– Доставка будет. Но быстро не обещаю. В пещеру дорога не ближняя.

– А быстрая?

– Быстрая – через карму. Но там комиссия. Карма, она такая – берёт своё. Может, вы потом кому-то поможете. Может, просто так. Может, уже помогли и ещё не знаете.

Эби посмотрела на него. Секунда молчания. Потом продавец кивнул.

– Ладно. Для таких – быстрая. Но вы потом расскажете, как они там, с минералкой. Я за них переживаю. Семьсот тридцать четыре года сидят, а я всё забываю спросить, не нужна ли им вода. То рынок, то заказ, то карма не та.

Он хлопнул в ладоши. Из-под прилавка вылез маленький человечек. Или не человечек. Или просто тот, кто умеет бегать быстрее мыслей. У него были длинные руки, короткие ноги и лицо человека, который уже всё видел, но всё равно соглашался.

Человечек посмотрел на пещеру. Посмотрел на упаковки. Посмотрел на продавца.

– Боржоми есть? – спросил он.

– Есть. Одна бутылка. Осталась с прошлого века. Я её берёг для особого случая.

– Это особый случай?

– Они сидят семьсот тридцать четыре года. Если это не особый случай, то что тогда?

Человечек подумал. Кивнул.

– Тогда возьму две. На случай, если они решат поделиться. Или если по дороге захочется.

Он схватил упаковки. Четыре упаковки минералки. Одна бутылка боржоми. Всё это было больше его, но он держал так, будто носил такие вещи каждый день. Исчез. Быстрее, чем можно было подумать. Быстрее, чем можно было заметить. Просто – был, и нет.

Продавец посмотрел на Эби.

– Дойдёт.

– Вы уверены?

– Он из тех, кто всегда доходит. Даже когда не надо. Один раз доставил заказ в прошлую жизнь. Клиент был удивлён. Но оплатил.

Он улыбнулся. И добавил:

– А вы не переживайте. Йоги – выносливые. Семьсот тридцать четыре года сидели – ещё немного посидят. Минералка им не помешает. От долгого сидения ноги затекают. И душа иногда. А боржоми – это не просто вода. Это напоминание. Что есть места, где вода помнит вкус земли. И что иногда можно просто пить. И не думать.

Он закрыл ларек. Кусты сомкнулись. Продавец исчез. Осталась только табличка, которая теперь висела в воздухе. Она была деревянная, с выжженными буквами. И она не падала.

«ДОСТАВЛЕНО. ПРИЯТНОГО ОЖИДАНИЯ»

Федя смотрел на место, где был ларек. Смотрел долго. Потом перевёл взгляд на табличку. Потом на воду.

– ЭБИ.

– Да.

– А ОН БЫЛ?

– Был.

– ИЛИ НЕ БЫЛ?

– Не важно. Важно, что минералка доедет.

– А ОНИ ЕЁ ПОЛУЧАТ?

– Получат. Им теперь будет с чем сидеть.

– А МЫ?

– А мы будем ждать.

– ДОЛГО?

– Не знаю. Но теперь мы знаем: можно сидеть. И это – не лень. Это другая форма движения.

Горо подошёл к ведру. Заглянул. Слон кивнул. Не как раньше – слегка, едва заметно. Как будто говорил: «Да. Всё правильно. Я же говорил».

– МАМА САРА.

– Да.

– СЛОН ГОВОРИТ, ЧТО ВСЁ ПРАВИЛЬНО.

– Слоны не говорят.

– ЭТОТ ГОВОРИТ.

– Значит, он знает больше нас.

Вода на берегу чуть дрогнула. Не волна – подтверждение. Федя сидел на камне. Смотрел. Ждал. Ему не было скучно. Ему было интересно – что она скажет. Или не скажет.

– ЭБИ.

– Да.

– А МЫ ТОЖЕ БУДЕМ ЖДАТЬ?

– Мы уже ждём.

– ДОЛГО?

– Не знаю. Но теперь мы знаем: можно сидеть. И это – не лень. Это другая форма движения. Более хитрая. Потому что когда ты сидишь, ты уже там, куда шёл. Просто не заметил.

Она села рядом. На камень. Камень был тёплый. Или просто знал, что сейчас это нужно.

Вода стояла. Ждала. Минералка ехала в пещеру. Йоги скоро получат боржоми. И это будет идеально. Потому что идеально – это когда всё совпало. А здесь всё совпало. Вода, камень, халва, минералка, йоги, которые сидят, и те, кто сидит рядом с ними, но пока не знает, что тоже сидят. И что это – правильно.

Замрич. Гильдия охотников за нечестью

Гоблин-дежурный сидел перед монитором. На экране была Индия. Берег Ганга. Тишина. И один дракон, который смотрел на воду уже три часа. Иногда он моргал глазами одновременно – чтобы ускорить течение.

– Доложите обстановку, – сказал начальник, появляясь из-за стеллажа. Он нес на голове шляпу с пропеллером.

– Они ждут.

– Кого?

– Воду. Или ответ. Или просто сидят. Я уже не уверен.

Начальник подошёл к окну. Замрич жил своей жизнью. Маршрутки ездили, останавливались, спорили, можно ли считать ожидание действием.

– Они там уже три часа?

– Да.

– А вода?

– Стоит. Иногда мигает.

– Не течёт?

– Нет. Она ждёт, пока Федя чихнёт, чтобы понять смысл жизни.

Начальник задумался. Потом кивнул.

– Пусть стоит. Вода имеет право. Мы тоже иногда стоим. Особенно в понедельник.

Он ушёл. Дежурный остался. На экране Федя чихнул. Маленькая искра улетела в небо и попала в очки дракона. Дежурный записал в журнал:

«Дракон чихнул. Вода не двинулась. Ожидание продолжается. Очки дракона слегка обжарились».

Он поставил печать, пошёл пить чай с привкусом нирваны.

Атлантида-Палас. Лобби

Ася сидела за стойкой. На экране телефона был берег Ганга. Вода стояла. Федя сидел на камне, Эби рядом, оба пытались не смеяться.

– Сёма, – сказала она. – Они там до сих пор.

– Ждут?

– Ждут.

Сёма вышел из подсобки. Бантик на локте был завязан узлом «вода не торопится». Иногда бантик шептал советы по философии ожидания.

– А Ганг?

– Не течёт.

– Может, она обиделась?

– На кого?

– На всех. На туристов. На богов. На то, что её всё время просят, а никто не спрашивает, как она.

Сёма подумал.

– Это справедливо.

Из коридора вышли мумии. Трое. Чемоданы в руках. Песок внутри не сыпался – он тоже ждал.

– Они всё ещё там? – спросил старший.

– Да.

– А вода?

– Стоит. Иногда моргает.

– Правильно, – сказал старший. – Вода должна отдыхать. Мы тоже отдыхали. Две тысячи лет. Ничего, привыкли.

Бантик на локте Сёмы завязался в узел «терпение – это профессия». Ася выключила телефон. Море за окном было спокойным. Оно тоже ждало. Или просто делало вид. Иногда морская вода выглядела как кофе.

Китай. Сауна «Православный пар»

Пар стоял. Ему надоело двигаться. Батюшка сидел на лавке. На экране ноутбука был Ганг. Вода не текла.

– ОНИ ТАМ ДО СИХ ПОР! – заорал Форшмак из банки. Банка иногда кивала.

– Вижу.

– А ГАНГ?

– Стоит. Иногда пьёт чай.

– ЭТО НЕПОРЯДОК! РЕКА ДОЛЖНА ТЕЧЬ! ЭТО ЕЁ РАБОТА!

– Она в отпуске.

– У РЕК НЕТ ОТПУСКА!

– У этой есть.

Форшмак заскрипел. Сельдерей рядом задумался. Он решил, что тоже хочет отпуск.

– А МЫ? – спросил Форшмак. – МЫ ТОЖЕ МОЖЕМ В ОТПУСК?

– У тебя храм. Ты бог. Боги в отпуск не ходят.

– ЭТО ДИСКРИМИНАЦИЯ!

– Это традиция.

Пар одобрительно заклубился. Форшмак замолчал. Он тоже умел ждать. Просто не любил.

Мексика. Пирамида дяди Толи

Дядя Толя сидел на ступеньках. Кактус на плече. Телефон в руках. На экране – Ганг. Тишина.

– Клавдия, – сказал он. – Они там уже три часа.

– И что?

– Ничего. Сидят. Ждут. Иногда разговаривают с птицами.

– Это нормально. В Индии так делают.

– А Ганг?

– Стоит. Иногда улыбается.

Дядя Толя задумался. Выпил текилу.

– А мы? Мы тоже устали?

– Мы отдыхаем. Это называется пенсия.

Кактус кивнул. Дядя Толя посмотрел на экран. Федя чихнул. Маленькая искра улетела в небо и села на голову кактуса.

– Красиво, – сказал он.

– Это да, – сказала Клавдия.

Они помолчали. Текила кончилась. Кактус показал колючкой на восток. Там, где была Индия. Там, где кто-то ждал. Там, где вода скоро пойдёт. Или не пойдёт. Какая разница.

Канализация Замрича. Труба номер семнадцать

Сергеич сидел на трубе. Белочка – на плече. Орех – в лапах. Она его не грызла. Она смотрела. Иногда щёлкала зубами, чтобы подчеркнуть философскую мысль.

– Думаешь, они дождутся? – спросил Сергеич.

Белочка цокнула.

– А если нет?

Белочка цокнула громче.

– Ты права. Вода сама решит. Она старая. Она знает. Иногда говорит через трубы.

Труба загудела одобрительно. Белочка грызнула орех. Орех согласился.

– А мы? – спросил Сергеич. – Мы будем ждать?

Белочка кивнула.

– Хорошо. Мы умеем. Мы же из канализации. Здесь всегда ждут. Или не ждут. Какая разница.

Труба загудела тише. Она тоже ждала. Или просто делала вид. В канализации это одно и то же.

Атлантида-Палас. Кухня

Абрам Моисеевич сидел за столом. Сардина наливала чай. На столе лежал телефон. На экране – Ганг. Вода стояла. Иногда подпрыгивала, чтобы не заскучать.

– Они там, – сказал Абрам.

– Вижу.

– Три часа.

– Вода не торопится.

– Она имеет право. Тысячу лет текла. Теперь хочет постоять.

Сардина села рядом.

– Ты волнуешься?

– Нет. Я жду.

– Это одно и то же.

– Нет. Волнение – когда не знаешь. А я знаю. Вода пойдёт.

– Когда?

– Когда дракон чихнёт. По-настоящему. Не когда учится. А когда надо.

Он отпил чай. Экран погас. Сардина взяла его руку.

– А мы?

– А мы будем ждать. Мы умеем. Мы же из Атлантиды.

Гринвольд. Центральный офис

Карта мира мигала. Над Индией горела точка. Не красная – спокойная, золотая. Она не двигалась. Иногда пыхтела.

– Что там? – спросил начальник.

– Они, – сказал бухгалтер.

– Что делают?

– Ждут.

– Кого?

– Воду. Иногда разговаривают с облаками.

Начальник посмотрел на карту. Точка не двигалась. Она просто была.

– Это надолго?

– Не знаю. Но они уже три часа сидят. И не жалуются.

– Это прогресс?

– Терпение. Или лень. В отчёте будет «стратегическая пауза».

Начальник кивнул.

– Записывайте.

Бухгалтер написал:

«Объекты неподвижны. Направление – отсутствует. Статус – ожидание. Причина – вода не течёт. Дракон чихнул – искра летит».

Поставил печать. Круглую, с надписью: «ОДОБРЕНО. ПАУЗА ЗАСЧИТАНА».

– А если они так и будут сидеть?

– Тогда это уже не ожидание. Это образ жизни.

Карта мигнула. Точка не двигалась. Она была уверена.

ГЛАВА 3

Они сидели на берегу. Ждали. Вода стояла. Камень под Федей был тёплый. Или просто привык, что на нём сидят.

Сколько прошло времени – никто не считал. На Ганге часы были бесполезны. Они показывали то, чего здесь не было: спешку, расписания, чувство, что нужно успеть. А здесь не нужно было успеть. Здесь нужно было быть.

Федя смотрел на воду. Вода смотрела на него. Они не моргали. Это был честный разговор.

– ЭБИ.

– Да.

– ОНА ДОЛГО БУДЕТ МОЛЧАТЬ?

– Сколько нужно.

– А ЕСЛИ ОНА ВООБЩЕ НЕ ЗАГОВОРИТ?

– Тогда ты услышишь тишину. Это тоже ответ. Просто он не продаётся.

Федя прислушался. Вода не шумела. Не плескалась. Не шептала. Но в ней было что-то. Что-то, что не было звуком. Что-то, что было глубже. Как будто сама тишина имела голос, просто говорила очень медленно. И с акцентом.

Горо сидел с ведром. Ведро светилось ровно. Внутри слон смотрел на воду. Не как турист. Как тот, кто уже был здесь. Или будет. Или просто знает, что всё правильно.

– МАМА САРА.

– Да.

– А ВОДА ЗНАЕТ, ЧТО МЫ ЗДЕСЬ?

– Знает.

– ОТКУДА?

– Она всё знает. Она же Ганг. Она видела Будду. И Шиву. И того туриста, который уронил телефон в прошлом году. И до сих пор помнит. Иногда она пускает пузыри в том месте. Для напоминания.

– А ПОЧЕМУ ОНА НЕ ГОВОРИТ?