Избранные стихи

Он стал царем Египта, а онапунктиром отошла, как теплый вечертой мраморной строки, что сложенаиль слажена ваятелем навеки:– Прости, посеребренная Лунав ущербе, как мечта о Человеке.Остался лишь поверьем на векапрекрасный лик, еще не Богоматерь,в ком ожила какая-то тоскапо юности Земли – матриархате.

Бобо мертва

(в продолжение одного философского

размышления)

Ты всем была, но потому что ты

теперь мертва, Бобо моя, ты стала

ничем – точнее сгустком пустоты.

И. Бродский

1

Бобо мертва… Наверно, подцепилее ноябрь еще в начале битвы…Я не был зиму, и когда открылдверь – сразу крылья, острые, как бритва,стоящие торчком одно в одном,лишь каплю набок, словно зек на зоне,иль гейша в залежалом кимоно,явились, сев на пыльный подоконникв страстной четверг… В ничто не верю я.Когда весной в гряду бросаю семя,мне б, Моцарт, твоего небытия,бессмертного в высоком «Реквиеме».Бобо ж мертва, хотя не полный залскорбящих – монотонный майский дождик,изба сырая, где ее знавалот вязких кружев и до цепких ножек.

2

Прости Бобо. Вчерашняя семьямне тоже, как ни странно, снится реже.Так и тебя, хоть зная, что свинья,забуду тоже. Где избыток прежнийбеспечных чувств, когда огня тоскина долго, как ни тщился, не хватало,где ты взвивалась с крашеной доски,лениво помавая опахалом.Пространство было замкнуто столом,придвинутым к окну, дырявой шторой,но ты была жива и напроломв дом, из дому ль… Ты стать могла опорой,когда б я оценить все это смог,пока в живую плоть была одета,Бобо, и я не спутал бы дорогне в полном сроке – хоть в границах лета.

3

Бобо мертва, но это не пределабсурду жизни, потому как крылья —лишь хрупкая конечность наших делв обещанном незнамо кем всесилье.А дальше – с кого спросишь, чья вина,что пресеклась судьба Бобо заранье:застыло время? выдохлась странана пике утвержденья? отрицанья?Природные детали мастерствахотя на крыльях явлены умело,но я-то вижу, что Бобо мертва…Хотела ли так Парка, не хотела,потерю эту предстоит снести,но как пространства не сгноить в могилах,щепотка праха у меня в горстина целый хоровод четырехкрылых.

4

Бобо мертва, но все ж грядущий деньеще плывет пыльцой багряно-красной,в стекло упрямо тычется сирень,маня не цветом – запахом столь страстным,что даже май привстал. Как умереть,коль снова можно слиться с небосводом!И я срываю тюлевую сеть,даруя относительность свободытем следующим, кем, Бобо, как мать,и ты была б, еще пожив немножко,которым на огонь лететь опять:все та же лампа пялится в окошко.Мы временны, хотя весенний гулне истечет в космическом концерте,Бобо мертва, но я не дотянулне до своей – до бабочкиной смерти.

К Рождеству

1

Вот и опять Новый год, и опять как-то мне узковатолезть в эту раму, где смерти накручивать стрелки часов,были бы просто мы теми, какими родились когда-то,то сохранили б целее блеск глаз, естество голосов.Тяга какая-то манит, толкает с основы, с порога,в даль соблазняя нестойкую, прячется что за углом,так по чуть-чуть, по шажку при- (как знать!), от-падаем от бога,чтоб не в своих небесах трепыхаться с подбитым крыломрядом с самим… Только где он, хранящий молчаньето ли Отец, то ли Сын, не донесший космический пыл —в миф обратился, забыв, что подверг испытаньютех, кто на «до» и на «после» созданье еще не делил?

2

Круг понесется опять, и, увязнув в зиме по колени,где, не взыскуя высот, затаились родные края,мне вспоминать и тебя, старший брат, неудавшийся гений,тоже заглохший в быту, как в сугробах, где путаюсь я.Вроде, не мальчик уже, не такой бесшабашный, как ране,чувствуя плоть языка не слабее, чем бренную плоть,зная, что как ни постись – даже в самой раззвездной программесбои случаются… Но, как июньские грядки полоть,так же идти до конца, в этой свалке-доилке не властный,снова, надеясь на слух, свою тряскую тему вести,не рассуждая о том, понапрасну ли, не понапрасну,глоткой стараться не брать, не искать обходного пути.

3

В кружеве вязких сует при абсурдных российских метеляхчто-то успеть передать из листвы, из коры, из корней,слева пока не зудит, оставаясь при избранном деле —значит, какую-то цель отдаленную видеть ясней.В тучах тяжелых, где ночь от отчаянья неразличима,в проблесках голубизны, где безденежье – мелкий пустяк,даже когда стороной тени ближних прошествуют мимо,светлая память о них оттеснит вдруг удушливый мракэтой зимы ли, другой, что дарована будет отчастипромыслом чьим-то извне громогласно на всех языках,снова поверить – весна, и опять подростковое счастьесможем догнать через желть одуванчиков в ближних лугах.

4

Выпьем, подруга, налей прошлогодней тягучей сливянки —старый проводим, когда, ошалев от абсурдных потерь,думал наивно: пройдут стороною киношные танки,но не прошли и гремят так, что ходит фанерная дверь.Снова, как вспоротый, мир вытекает из старых сараев,в ростепель, «где же тот бог!» – можно разве бессильно орать…Он не рождается заново – время ведь не умирает,не воскресает, поскольку его невозможно распять.Хоть и высокая тайна затаскана нами, запетана колокольную звень, на поп-арт, где извилин 5—7,вера не гвалт, не прилюдный базар – ощущение светавечно того, что с востока вползает в духовную лень

5

нашу, оближет диван, что, хоть старый, как ложе, сгодится,книжные полки и стол, обжитые под ритм голосовс улицы. Полнится мир ожиданьем весны, криком птицы,к сроку явившейся, пульсом осмысленным старых часовна просветлевшей стене, лет 15 уже не идущихили идущих, но так, что невидим подвижный исход.Время с годами плотнеет, становится прошлое гуще,но, как «to be» от героя шекспирова, мне не даетточки опоры. Рассветы не ласковей, но и не горшепрежних – вновь миг рокового решенья сдвигается в ночь…Скажешь: «Не дремлет любовь, незаемная ваша вахтерша», —этим наивом, декабрь, все же голову мне не морочь.

6

Что ж, так за Новый поднимем бокал – день прокрался сквозь шторы,в детской лошадке пластмассовой уж напрягается плоть,все еще спит на земле – в небесах же, вне наших просторов,верю: старается брат тягу книжную перебороть,чтобы с подпочвой срастись, за которой напрасно поспеть ясилюсь в сезон деревенский… Случится: раскроется сад,месяцы вьюг пролетят – и природа подарит соцветьяяблонь и вишенья, преобразив затяжной снегопадволею высшей, пускай не без нашего тайного спроса,в белое с розовым – в хрупкую, нежную майскую пыль,в помолодевший пейзаж, что вошел в поседевшую осень,где с малышом в недалекой Москве замоталась Рахиль.

7

Все впереди-позади: и побег, и года чужеземья,каша чужих языков и родного рокочущий стих,весны и зимы опять, возвышенья и снова паденья,временный кров бытия, где надежды кроить на троихневозвращенцев туда, возвращенцев отпетых оттуда,сход обмелевших снегов, одуванчиков пух, листопад —круг убывающих вех: рождество сквозь распятья, простуды,веры, казалось, уснувшей навеки, живой постулат.Все впереди-позади: и бездарная власть, что в ответевсей бездуховности, где не расчислить кровавых улик.Все в Рождестве: первый солнечный луч, первый ветер,новопришедшего в кризисе нашем оправданный крик.

8

Вот и опять Новый год, и опять по минутке скупыедень приближает намеки на бой за не вечный покой,хоть иногда и сползает в старушечий сель ностальгиипо босоногому детству, лирический где мой геройтоже застрял… Неужели же век, по которому речь ястроил в надеждах наивных, слегка по верхам пробежав,спишется чьим-то кивком? Неужели же тысячелетье,что разбазарили сами в подделке законов и правбез пониманья Того, с кем, казалось, я тоже был связанв общих как будто яслях, в общих думах один-на-один,так и пройдет, как всегда: мол, никто никому не обязан?Но хоть и жду: в Рождество вдруг поманит оставленный сын,

9

резким дежурным звонком упокоит хандру до апреля,где мне подкинуть еще пару строк к уходящим кругам —нечего ждать от небес, сами тянем к последней неделе,что называют страстной по Нему ли, по брошенным нам,или не брошенным – лишь подходящим к границам уходапо завершенье пути, чтобы чье-то пришло Рождествоидущих за… Не самим ли, воскресши, за сменой погодыи глубины-пустоты ощутить наконец- то сродствос тягой земною упорных корней, и ветвей, и стволов, иголубизны или туч, непростой предрекающих вектам, где над спящим младенцем звезда или морды воловьиснова, как прежде, склониться пришли, «ибо се человек…»

Братья

1

И эта дорога пройдена, как и та,которой сошли на Землю в приволжском граде,когда война полыхала чего-то ради,а нам улыбалась рождественская звезда.Мир, полный абсурда ль, какого-то смысла, не ждал,лишь хитро подмигивал, как достоевский Порфирий.Мне было два года, а брату – уже четыре,когда ворохнулась память, чтоб позже в провалсползти до нынешних, где остается впрокдержаться за край подуставшего сердца слева…Был дом, и садик, и мальчик соседский Сева,собака в будке и праздничный скудный пирог.Не помню деталей, не помню смертей и ран:не столько дни в этом ретро – год к году приравнен,но ясно помню: когда закрывали ставни,несло в какой-то неведомый океан,в реальность вымыслов, что сольются потомв сухую форму спектакля – уже не сказки.Как Синяя Птица все ярче к развязке,чуть позже казалось нам: двинемся напроломсквозь войны, волны, катящие скучный быт —смотри, родители как ковыряют вилкойкартошку лет… Но мы-то не станем былкой,докажем – не этим каждый быть может сыт,есть пища иная… Пока ж кривизна зеркалуже соблазняла дверцей волшебной кареты,хоть взгляд голодный шарил по стеклам буфетаи трехколесник наш сиротливо стоялу двери. Гремели зенитки, в дома тишинунесли треугольники писем, людские пропажи,как детские годы сходили нежным адажио,так мир застывал в жестоком двойном плену.

2

Что брат мне тогда? В прожилках памяти – врагв упрямой, частенько сопливой возне за игрушки,где шли свои рукопашные, танки и пушки,пока не растащат старшие… В зимний мрак,где нечисть таится за дверью – скорее друг,с которым в бомбежках редких боялось легче,где в сборищах в наши рожденья рядились в певчих,на стуле обнявшись стоя под рюмок стук…От тех видений далеких – какие-то облака,которые память наносит с попутным ветром,и что здесь лукавство, и что отражением вернымвернулось – свидетелей нет, осталось векамсудить, что вправду было и что хотелось, чтоб… нореальность построже – течение Волги круто.Забылось к примеру, каким бежали маршрутомкупаться, но помню: ступни потеряли дно —и темень вязкая… Так иногда во сне,сегодняшнем хоть, зримом так, будто вскрыты вены,сквозь стены годов остался мальчишкой военныммой брат, чтобы что-то добавить из прошлого мне.Тогда уже взрослый, всегда взрослее, чем я,всегда ведущий за резкость, упорство воли.Где память не тянет: совсем не помню в застольенесытом нашим, когда садилась семьяза стол обшарпанный, вечно больная матьугрюмо пряталась за борщом или кашей.А то вдруг вприпрыжку всплывают школьные нашипрогулы и шкоды, хотя не дружили опять.У каждого свой сюжет для игр, комсомол,свои приятели, грешные сны и веригипробившихся склонностей, первые взрослые книгии споры при том за единственный письменный стол…

3

Начало братства приходит позже, когдапоймешь: одному в этом мире совсем не просто.Вот был бы друг, не подруга (подруга – остров,куда загоняет нас грешных страстей нужда),с которым вместе пройти было свыше данотрудов материк, равнодушный к слезам и к поту…Так мы сошлись в Ленинграде, где брат работал,а я приехал впервые упиться сномстреноженных рек и каналов, чтоб на потомвписаться в профиль расплывчатой белой ночи.Не помню – на Мойке ли, Пряжке – при равных прочихсошлись… Вне искусства каждый из нас скопидомв деньгах ли, в любвишках. Но здесь, внутри, где умом,а, может, и промыслом, словно в голландской поэме,воочью увидеть, как вздыбив коня надо всеми,проспекты и линии вел основатель… Перомописано, вроде, подробно, чуть укоротивчужие влияния: были на собственном росте!Что мне-то – я будто в город родной не гостемв общагу к брату приехал, где майский срывбессонницы, ритм шагов и стихов,мосты разводные и нас сводили теснее.Пусть век минувший замыливался бронзовея,а все не мешали ни Сидоров, ни Петров —соседи случайные. Вынужденный бардакмужского сожительства таял за спинкой стула,откуда из высшего шло: «… ждал, но не оглянулась» —хоть Сидоров в хоре с Петровым: «Да мать вашу так!заткнитесь!» И мы засыпали под утро с грехомна узенькой койке вдвоем (что же – не было лишней),чтоб в восемь спешить в Комарово, где ранние вишниспешили процвесть за ахматовским поздним штрихом.Отсюда наш суетный день наполнялся инойтщетою, где связи – спасибо за то лениградству! —смещались в иное, чуть больше, чем кровное братство,с которым идти развороченной, стылой землей,