Избранные стихи

Накануне

Все то, что хранилось и пряталось втуне,вдруг порослью хрупкой взошло накануне,что немо ворочалось в страсти ли, в лени,стихом своенравным вдруг прыг на колени,уселось, курлыча-мурлыча спросонок,как давняя память, как малый ребенок,которых помяли года – не согнули.Оно угнездилось на простеньком стулев укладе каком-то неисповедимом,где как ни трепали угрюмые зимы,как власти ни били, как сам ни калечил —прерывистый голос стал смыслом, стал речью.Тревожащей, смутной весны накануне,и вещей как будто, и прозванной лгуньей,среди нищеты и тщеславья, сквозь розниявился-пробился мой поздний-препоздний…Судьба многолика: десницей перуньейповязан был ритмом и я наканунесобытий, летящих по эры ступеням,где рвался ссылаемый питерский генийчрез долгие вехи дурдома и шмона,шагнувший, как в вечность, в безмерности тона.Я кинулся было вдогонку, как пуля,но понял вдруг – должен остаться с июлемсвоим огородным, своим повторимымна почве вмененной, где мне не до Рима —мне угол владимирский давит на плечи,увы, накануне не-дружбы, не-встречи,где чудится: вдруг не останется втунеитога немыслимого наканунепускай и не признан, пускай и не познанмой голос, чуть слышимый, поздний-препоздний…

Вдоль флорентийского ренессанса

(зимние сонеты)

Данте

Умом, искусством, нужными словами

Я беден, чтоб наглядный дать рассказ.

Пусть верят мне и жаждут видеть сами.

А что воображенье низко в нас

Для тех высот, дивиться вряд ли надо,

Затем, что солнце есть предел для глаз.

Данте

1

Потомки! Я, едва нащупав суть,не на три вел пространство – на четыре,где, может быть, изгнанье – это путьневедомый к иной небесной шири,к иной определенности земной,не замкнутой Флоренцией, Равеннойи даже Римом. Время шло за мной,озвученное словом откровенным,вне хитростей политиков, молвыжрецов, далеких от первоосновы,которых, возвратясь, отторг суровоот сердца позже, раньше – головы,чтоб вырваться из суетных потемоки выйти в мир свободным, как ребенок.

2

А мир не ждал или почти не ждалеретика, бродягу, отщепенца,которого не сдула инфлюэнцаи даже не скосил девятый валв кварталах Дита адскою жарой,иль когда брел Коцитом леденея…Соседи, дети обмерли, балдея,как пробирался ощупью домой,наполненный накопленным трудомбожественным и сотен поколений.Вернулся: дом снесен, да что там дом —родной страны свобода! И сомненьянахлынули опять: какие знанья —хоть не утратить тяги к состраданью.

3

Святым – дорога над…, а нам – земная,что кружит меж колесами страстейчредою бесполезных серых дней,коль нет любви, сводя к слепому краю,что после бытия. А бытие —оно, увы, все так же скоротечно,когда наивно тратится беспечнона славу, что лишь лестницы пролет.Хоть без гордыни зрел тщеславья прах,терпенье и насилье без границы,но призовут ли жалкие страницык ответу в обезличенных векахвластителей и нынешних и дале?В поэме – да, в реальности – едва ли…

4

Читатель, не ищи конца – конец,в четвертой спрятан кантике, в терцинене сложенной. Со-грешник, со-творец —я был лишь чей-то голос, что понынеот древа жизни, чрез ее росткиеще звучит в апрельском кровотоке.Но что пребудет планам вопрекикосмическим – бог весть… Подходят сроки,где не прикрыться вымыслом, когдав гармонии сплошные перекосы.Какой итог без Высшего Суда,где самые основы под вопросом?И все ж замены нет любви и вере,у них исток один по крайней мере…

Джотто

О тщетных сил людских обман великий,

Сколь малый срок вершина зелена,

Когда на смену век идет не дикий!

ДантеПора от школьных истин отойти,два измеренья – плоский катехизис:Христу на фреске нет и 30,Иуда-мальчик кем-то втянут в кризис.Лишь третье измеренье – глубинасознания осмысленного, вот таприроды диалектика без дна,к чему пришли подспудно Данте с Джотто,где вечный бой и тихая печальнесовершенства своего и в общем,и вера лишь подспорье: та ль, не та ль —вот сохраним ее или растопчем,как обувь тесную… Зовет куда-то даль,мы тянемся за нею и не ропщем.

Петрарка

Не будет мне потомство благодарно,

Напрасно за мазком мазок кладу…

ПетраркаСобою недовольство – высший пикхребта твоей любви и беспокойстваза стройность мира в звуке. Все геройствохудожника – то, что к концу постиг:тщеславье пошло, и куда бежатьот свыше заповеданного края…Мы, жизни даже точно подражая,лукавым словом можем передатьлишь жалкие виденья бытия,отмахиваясь: все-таки картина…Однако жизнь не дву-, не три-едина,и как судьба ни сложится твоя —в смятенье мы выходим за краяхоть изредка, как по зиме рябина…

Микеланджело

Ухвачено художнической призмой,

Божественнее станет божество!

Микеланджело

1

Вначале были слезы – «Пиета»,где первое сомненье вкралось в вере,что так легка казалась и чиста,как пух черемухи… Вдруг первая потеря,такая, что нам не пересказать,казалось бы, привыкшим к мордобою:качает тело каменное мать,утратившая сына – не героя.Труба какая грянет из семиархангельских! Ах, лучше бы пастушьих:как словом вещим всуе не греми —кто слезы этой девочки осушит…Нас состраданье делает людьми,тогда и мрамор освящает души.

2

Ну, что же, сын, теперь один плывипо заведенному навечно кругу,где дело дам тебе и дам подругув надежде со-творенья, со-любви.Чтоб ты себя не чувствовал чужимв поверхностной толкучке бесполезной,я силы дам тебе и дам болезни —спознайся с высшим промыслом земнымпо полной. Возвращаться к небесамнет смысла – почву обретай поближе,где без меня ее засеешь ты же,своих взрастишь детей, поставишь храмприроде – не наивным чудесам,чтоб утвердить: я жил – не просто выжил.

3

К исходу жизни ближе пере-суд,чем недо-суд, где опыт знал заранье:отделаться от самоистязаньяудастся вряд ли. И века сойдутза опознанье в несколько минутскорей не веры принятой – сознанья,что как и обещали предсказанья,здесь прожитый и будущий маршрут.Он передал лишь оттиск: верх и низ,откуда рвутся к нам мольбы на пени,где левою рукою на коленибросать судье, другой – в небесный бриз!Но выбор за тобой: или трястись,иль гордо плыть, как вдоль зимы растенья.

4

Он, как и Данте, тоже делать сводотважился, не тексту вверив – камнюпространство духа вызванного… Как мнесловами отработать переходот мрамора, где он расстался с ним,хотя, не зная лени, жили дружно,к тому, где мощно очертил окружностьслияния небесного с земным?Там будут те же звезды, юность, саду Медичи, надежды и потери —пусть грешный мир ворвется в те же двери,что приоткрылись столько лет назад,любовь где выше и острее взглядна пройденный маршрут к земле и вере.

Леонардо

Величайшие реки текут под землею.

Леонардо

1

Кому борьба, где «Ночь» – всему итог,и мраморный снежок на скатах крыши…Быть тоже на земле, но чуть повыше,откуда дальше виденье дорог,где вечность отобьет хмельной наскокминутного порыва, где пусть тишепространство обнадеженное дышит…Когда б его постигнуть светом мог,биением пульсирующих крыл,скользящих поверх принятых каноновотживших, где упругость мышц и жилсорвется с невысокого балкона…Когда бы только мне достало силдогнать улыбку трепетную Моны.

2

Не то, чтобы божественно нежна,но жестом не коснись, намеком, вскриком.Загадочна любовь? Скорей онанеоднозначна столь и многолика.Взгляни вокруг – везде ее следы:в склоненных торсах ветл, в приречных травах,в разливах иволги, в журчании воды.Так явен в акварелях робкий навыкдвижения застывшего, но неутратившего чувственности плоти…Как я притронусь к ней, она ко мне —не ведаю… Надеюсь, что поймете:любовь внутри сокрыта и во вне,прозрачная, как ангелы в полете…

3

«Один из вас предаст меня», – сказалон вместе с Тем, едва был храм размерен.Хоть теснота и стол непрочный мал,но снова призывать к любви и вере.Как будто кто-то свыше торопилзакончить фреску… жизнь… К какому сроку!Шептались правые, неправый ел и пил,где Тот в себя откинулся глубоков преддверии отчаянной тоски,что тихо кралась Гефсиманским садом.«Ну, что ж, на то и есть ученики…» —уже заметив уходящим взглядом,как трещинки расчетом вопрекизавладевали красочным фасадом.

4

И вот итог: все тот же цепкий взглядна мир земной, лишь брови стали гуще,плотнее рот поджат в ответ орущейтолпе непосвященных, что назадвсегда обращена. Я ль виноват,уйдя в себя искусства ль, чисел ради,чтоб бороды седеющие прядиубрали тело бренное в оклад?Но что же дальше, что взыграет надраздвоенным немолодостью знаньем —бессилье действия? непрочность созерцанья?К чему с соседом-гением разлад,когда один над нами снегопади вечное в веках непониманье…

Послесловие

1

Ну, а пока сыграем в Рождествона соусе возвышенных уроков,где гениям хватало одногопути всего – как нам до них далеко.У них преобладало естество —у нас (с чего вдруг!) уровень завышентщеславия, плывем в снегу по крыши,не на себя кивая – неправоисходное. Приблизясь в суетек последнему космическому мигу,в башке как будто бог, в кармане фига…Чего не досчитались в красоте,распятые на собственном крестеизвечного российского раздрыга?

2

А, может быть, и то, что мы пойдемза этим преходящим воскресеньем…Порой грешит минута совпаденьем,где сукровицей стянется разлом,закожанеет, кистью ли, перомвернув к тому толчку, тому моменту,когда из хаоса прорезалось Тречентона три столетья, хоть и там костромфанатиков, знакомых с лагерейи нам, несло с позывом: быть бы сытым! —к отчаянью, к разбитому корытуувянувших в сугробах январей,где, как Колумб, взыскуем мы морейсквозь прозу всепрощающего быта.

Январское

Вдогонку Иосифу Бродскому

1

Январь уже сдавался февралю,уже зимы качнулась амплитудапоближе к солнцу – пуля вдруг оттуда,что ты во сне ушел… А я все сплю,верней не сплю – меж нами океанменя, как смерти, приобщил стихиям.С утра собрал детей, читал стихи им,где клекот твой провидческий был данплывущим сзади, где из далекауже нездешнего еще ты падал эхом.Где я куда-то шел, куда-то ехал —ты обживал грядущие векавне первых полудней, получасов,где позднее сцепление с окружнымразбилось на осколки голосовлюбви последней и последней службы.В инерции дыханья я не могпрервать едва намеченные связи,где уж манил тебя все-общий бог —я оставался в этом без-образьеосиротевшим, без подпоры, безсознания, что ты как будто рядом…Хоть с опозданьем вытянулся лес,окутанный прощальным снегопадом.

2

Когда уходит гений – пустотанакроет как свалившимся сугробом…Мне мнится, будто двинулись мы обатуда, где та же облачность и таже узкая прогалина, где светеще едва касается разрывас друзьями, со страной, которой живы,которой был лишен на столько лет…Но память, что настойчиво строга,не позволяла слабости хоть в малом:Фонтанкой пролететь бы иль каналоми сквозь очки, ощупав берега,их вещно передать, как мог лишь тыеще вчера… Увы, с утра пытаюметафорами дактили трамваевтрехдверные и чистые листы,что ждут тебя у старого столаостывшей комнаты обшарпанного дома,где выбоинка каждая знакомаот ближнего Литейного угла,где время будто шло наоборот,а будущее рыскало по следуИосифов обоих, что народпрощали, хоть молчаньем стольких предал…

3

Я был моложе на год, даже чутьпоменьше (оба вышли пред войною),чрез две столицы пролегал наш путьеще не развеснившейся весноюстраны, как будто проклятой, как буд-то в собственном просторе затерявшейту искру, что потомки назовутс чего-то божьей. Где ты шел по пашне,по пастбищу, несчастный Авраамвел на закланье и тебя, как сына,а сердце уже билось по краямсомнений первой терпкой половины…Мы были много мельче, чтоб понятьпути судьбы и твой порыв упрямый,покуда ты не сбросил эту кладьот дома отрешен и папы с мамой.Но жертвенность – не выход, и не зряты стаскивал наручники с запястий,в последнюю неделю январяпоследние врата раскинув настежьтуда, где стих иной, и смысл, и гулкружились бы, как в детской карусели…Где я дышу, где ты не дотянулдо мая иль хотя бы до апреля.

4

Мы так и не списались, не сошлись,не съехались на часик, на денечек,и я тебя надумывал из строчек«Холмов», где обволакивала высьтогда еще не явная, не та,кроимая по музыке предчувствий,где совпаденья больше от искусства,от глюковского нотного листа,по Гофману пустого… Флейта шлав отрыв, когда всего два шага – малостьдо срыва в бездну. Вдруг струна порваласьв преддверье не родимого угла —но близкого пейзажа, где снегасойдут в венецианские каналывоспетые, где ляжешь вдоль порталане питерского пусть… И к берегам,как полкам книжным, высь перетечет,отмытая от суетного лака,где встанешь рядом с Гете, Пастернакоми кем-то неразгаданным ещетам, где и нам сочувствует извнесмятенья скорби голос чуть картавый,ни славой не смущенный, ни опалой,где тоже мне застыть в голубизне.

5

Прощание с поэтом как хорал,такой же нескончаемый, как небо…Почти неделя минула, и мне быпора смириться: без того развалискусства и простого бытияне позволяет уповать на вечность…Куда же ты рассчитываешь лечь напоминанье? где те дальние края?Не знаю, как с паломничеством – наг,но толкам неподсуден и регальям,поэт не вне-, а над-национален.И потому гранитный саркофаг,хранящий разве прах, не в силах сжечь,казалось бы, невнятицу сравнений,ассоциаций, ритмом схваченных, что генийс запасом щедро нам рассыпал в речьвсезвучную, где снова торжествоглубинной мудрости войдет в стихи и —куда бы ни погнала нас Россия —в российское владимирское о-о-о,где ты уже не вязнул, налегке,что слово – бог приняв, ушел с метелью,отставшим завещав задаться целью —сойтись с тобой хотя бы в языке.

Пеший февраль

Вот и февраль… взметнулся гриппозный пламень,душу палящий, свалявшуюся под спудом.Цены на транспорт делают нас ходоками,мыслей цепляя по ходу целую груду,прежде январь меня завалил стихами,все забывал я: работу, дом и простуду.Ныне не то: нос не дышит, молчат журналыи от тщеславья июньского – разве осколки…Если зимы предостаточно – лета мало,грустью осенней затем и грешим втихомолку,веру пытая совсем не так, как пристало,хоть вороватая власть через TV-толкидозу вливает внешних страстей и событий,чью относительность мерим лагерной пайкой.Да перетерпится, скоро весна и прытихватит и нам, чтоб потренькать лесной балалайкой:там, где струне огородной брататься с бытом,строчки, надеюсь, посыпятся птичьей стайкой.Вот с февралем и этим: не выпадаяиз (разве скроешь!) мещанского круговорота,двигаться где навстречу апрелю с маем —вдруг, как крылом нездешним, заденет кто-то.Ежели жизнь есть линия – вряд ли прямая,и каламбурим, хоть в горле вязнет острота.Солнцу поры бы греть, но чего и где ждатьв этом тягучем ритме, навряд ли искомом…Лучше надежды, скажут, только надеждана совмещенье шального пути и дома.Хоть тяготели больше к первому прежде,ныне истома чуть большая по второму.День прибавляется медленно, писк февралий,словно и наш, растворяется в гуле метелей,а ведь когда-то не снежные крепости брали…Сколько народу съехало – в самом делетолпы все те же и те же кресты-медали:зимы ль к абсурду катят, мы ль постарели,или душа на выдохе? С каждым утром,хоть траектория тянется к апогею,так же подвластны старой подсказке мудрой,выболтанной однажды грустным евреем:мол, чем я больше знаю, тем реже кудри…Переварив тот опыт, живем, как умеем.Тот вот читает книги, а тот не читает,кто-то больше по водочке, кто-то по бабам,а для торгующих – телом бы! – тяга простая:главное то, что сверху! При свете слабомпадают зренье, слух, да и шансы таютдаже у неспокойных, что, вроде, в прорабахдуха… Коль в этом цикле подходят срокиочередного инфаркта друга ль, поэта,сделав протяжный вдох, словно снег глубокий,ставить вопрос: осмыслены ль зимы-лета…Ты одинок, как все, но коль все одиноки —нет одиночества, значит, хаоса нету.А построенья философов – больше сцена,где в декорациях вязнуть, как в массе творожной:если Елена даст всем, значит, нет Елены,тайных округлостей нет – лишь жирок подкожный.Глазу не оторваться от выше колена,только с галерки пощупать едва ли возможно…В принципе все мы, художники, к равноправьютянемся в быте, хотя в стихах и скитальцы,символ сдавая за образ. Но образ с явьюсвязан скорее бывает, как ж… с пальцем.Что из английского помним: good day, I love you —а кьеркегоров корчим со шматом сальца.Что в нашей блажи естественно – вновь перекур дасладкий зевок широкий, трещат где скулы…Сонной глубинке народной скакать абсурдом,что битюгу ломовому заржать фистулой.Даже в столице родной, превращен где в сюр дом,если не разлагать, если брать огулом,то, как цепочкой нижимся утром раннимпо желобку, что протопали те, кто первее.Все относительно: тоже кого-то грабим,а не покатит если – свалить на халдеев.Так, словно снегом, реальность прикрыта тканьюбелой, как снег, которой прикрыться сумеем.И подсудимые в чем-то, и тут же судьи,и осуждаем, и каемся в суетной спешке…Вот пешком и тащусь – даже сукой будь я,все не позволит совесть катиться орешкомв класс вороватый. Уж лучше здесь, на безлюдьевыть – весна бы скорее! Зайдясь в пробежкекраешком леса тощего, где морозамне удалось расщепить ни души, ни тела,все-таки верить: дух божий скользнет по березам —значит, она на подходе, встречайте смело,не забывая однако, что смех и слезывряд ли ответят, терпению где пределы?Ну, а пока хоть оттепель… По сугробамбывшим – навозной жижей скисшим отныне,не проплывешь как по суху. Коли на злобудня не кивал особо – продлиться б в сыне.Пеший февраль кончается, на автобус,тупо спешить по асфальту и вязнуть в глиневечной, где лишь подсохнет, стать бурлакамитех же расшив, что в репинском пейзаже,так же катить под горку сизифов каменьв редких всплесках надежды, где больше лажи.Цены на транспорт делают нас ходоками —только движенье ли это? Подскажут: не важно…

Старый диван

Как все забывается быстро: и мирвчерашний, как сон, на фантазии падкий,выносится вместе с хламьем из квартиркубизмом разломанной детской кроватки,рисунком, нечаянно всплывшим, где домстоит набекрень, в чем рука не повинна,где тоже себя ощущаю с трудомв далеком подобье трехлетнего сына.И раз, разгребая с чего-то костержилой суеты, уж подернутой тленом,привиделся старый диван из тех порнаивных и нищенских – послевоенных,где дней вереница терялась в трудах,и ночи стекали задушенным криком —как узкий диванчик вписался в размах,объявленный гордо злодеем великим?Укутавшись чем-то в сплошной темнотетам двое сплетались в объятиях тел, ивремя, стекая в своей наготев провалы изломанных судеб, не смелоостаться безликим. И кто виноватчто это система считала порочным,когда вдруг на этом диване зачатя был не случайно июльскою ночью?Чтоб всем циркулярам и судьям назлонесло меня к жизни мальцом несмышленым,два валика рыхлых легли на крылов тогдашнем спитом коммунальном загоне.Где жизней немало истает и дней,покуда прострация слепится в образ,обивка с годами пятнилась сильней,пружины все злее впивались под ребра…Костром пионерским, как бурной рекой,картинка мелькнет в перевернутой раме,замылится, как было нам нелегко,в инерции быта источится память,изгладится, но, пронырнув океандеталей иных, похиляет вразвалкув прапамять потомков, где старый диванвсплывет, отходя, как то время, на свалку.

Минироман

(дюжина писем с предисловием и послесловием)

Предисловие

1

Грань века… Как невыспавшийся сад,все в хаосе, деревья и эпоханаскучили. Я бросил взгляд назад —неужто там так нудно и так плохо?Принять к примеру Грецию из стран,где мудрость состязалась с генеральством —ужель тогда, как в собственный карман,правитель клал народы и пространства?Ирония, дозволь свести в романсвободный дух, вспаривший к зубоскальству.

2

Вот переписка: он ей и онаему в ответ не менее открыто,а между ними – пропастью война,в которой не страна – любовь разбита.Они застыли тоже на краюэпохи, что потомкам – лучик света,где он отвагой славился в бою,она служила музою поэтам.Что ныне эти письма напоют,строфой не дотянувши до сонета…

Письма

1. Птолемей – Таис

Божественная, знал бы я один,владел один бы телом и душоютвоими – хоть и странно для Афин,но думешь, что этого не стою?Уже мы на границе, и с утрая вспоминаю всю тебя… Востокомнасытимся мы вскоре, и порао сыне озаботиться по срокам.Надеюсь не настолько ты востра,чтобы меня оставить одиноким.

2. Таис – Птолемею

Куда ты делся, бешеный мой друг,всегда спешить готовый, как поэты,в том, что зовем любовью? Курс науктебе не помешал бы и раздетым.Хотя уже не приходящий муж —чуть ближе, но какими берегамиты странствуешь? и сколько тел (не душ!)обрадуешь своими пустяками?Ты не ревнив, я тоже – так чему жнам следовать, когда наш бог не с нами…

3. Птолемей – Таис

Привет, гетера! Мы еще в путик земному раю где-то на востоке,нам всем еще чуть больше 20,мы ветрены еще и неглубоки,поэтому играемся в войнуна рубежах немереных империй.Удел ваш – ждать, и жди, вернусь в страну —послушность твоей верности измерю.А что до бога – хоть не потяну,но как переживешь твою потерю…

4. Таис – Птолемею

Мой райский! Беспокойство я ценюособенно, когда оно бесплатно,когда, укрывшись в бойню, как в броню,в житейском ты пустился на попятный.Здесь цены возросли на молоко,в бюджете, и не в нем одном, лишь бреши,коленки чешутся – ты снова далеко,хотя всегда найдется, кто утешит…Тебе дождаться сына нелегко,покуда побрякушками увешан.

5. Птолемей – Таис

Как быть, подруга, житель горных селзастрял здесь прочно со своим снарядом…Когда бы Александр не забрел —голодный, я бы был с тобою рядом.И кой нас черт! Да ладно… как ты там,премудрая? Тоскуешь ли? Одна ли?Смотри, приду, отрою по следам,чьи натоптали сплетни и сандальи.Жив буду – и тебе корону дам,а не вернусь – поцарствуешь едва ли.

6. Таис – Птолемею

Крепись, бродяга! Сыт ты иль не сыт —пустяк, когда накормлены солдаты.Хотя наш кесарь дюже знаменит,ошибки в географии чреватыдля всех. А что касается следов,я думаю – собьешься ты со счета:без дыма нет огня, здесь хватит дров,чтоб завалить посредников работойнеблаго …дарной? …родной? Будь здоров,веди свой список, если есть охота!

7. Птолемей – Таис

Не бойсь, гулена! Я не склонен к злу,цвети и пахни – краток май для женщин.Нагадили философы в тылу,в историю спешащие не меньшеи нас. Уж мы, пожалуй, на краюне пресного Востока – ойкумены,телесно я здоров, почти не пью,а список заведу всенепременно,не посягнув на волюшку твою:там, где любовь, не может быть замены.

8. Таис – Птолемею

Повеса! не затягивай войны,великим быть смешно, когда ты в клетке.Философы в теории сильны,на практике – сплошные малолеткии Александр наш, и Стагиритс застывшими чертами паранойи.Вбивает силой истину бандит —что лавры окровавленные стоят?И ты, коль будешь, маршал, знаменит —скорее математикой простою.

9. Птолемей – Таис

Мыслитель в юбке, хайль! А ты не врешь,сафокловы разучивая роли?Влияние твое на молодежьутроилось с пожаром в Персеполе…Я не в упрек, и думать не моги,так просто, озирая путь обратный:хоть слава и не спишет все долги,а все-таки… а все-таки приятно!В истории темно, почти ни згине видно, но любовный круг – не ратный…

10. Таис – Птолемею

Салют тебе, о рвущийся впередпередовой отряд людского сброда!В мои ворота есть не только вход,но выход тоже, что уже свободакакая-то… У вас футбол иной,и пусть потомки стиснут в общей раме,мы будущее щупаем спиной —вы тычетесь тупыми остриями,то кровью истекая, то слюной…Нет, в этом акте я, малыш, не с вами.

11. Птолемей – Таис

Мы схоронили Бога и слезам,провидица, свою отдали долю…Но не было б несчастья, и сезамоткрылся бы? Зато теперь я воленсвою систему мира и войныопробовать, спустившись с горных высейбессмысленных. Ты пишешь, мы должныпокаяться… – поцарствуем в Мемфисе,начнем сначала, коли включеныв круг избранных. Спешу к своей Таисье!

12. Таис – Птолемею

Герой, с женитьбы в круг ты влип какойпосле меня?.. Но кто тебе считает.Зря властвовать зовешь меня с собой:правление – наука не пустая.Серьезно, царь: когда мы на краюсмещенья вех – смешны потуги барства.Я больше не танцую, не пою,тем боле на обломках государства.Прощай, люби хоть новую семьюи будь взрослей… Я съеду. Благодарствуй.

Два обрывка

От негоТаис, опомнись, мы уже не те,что 10 лет назад…От нееПрипоминаю.Когда богам нет места в высоте,иссякло вдохновенье… Исчезаю.

Послесловие