Избранные стихи

К музыке

Бетховен. Пятая. Увы,герой чуть-чуть сентиментален.И мне бродить среди развалиндеревни на виду Москвы.Каков декабрь! Сорвали пниседые шапки, тьмы проталин,и весь пейзаж сентиментален,глухому гению сродни.Аккордами стоят дубыу выхода, поближе к полю —его ль исполненные болью?с ним, непростым, одной судьбы?Бетховен. Пятая. Полет.Поток страстей стремится к устью.О, музыка! твое искусство,как и декабрь – то в жар! то в лед!Но оттепель – скорей намексентиментальностью грешащим:расслышим в поредевшей чащесозвучный жизни кровоток,чем гений на краю Москвыаукнулся?Беда ли в слухе,когда и не глухие глухи…Бетховен. Пятая. Увы.

Страстная неделя

Я плакальщиц стаю

Веду за собой.

О, тихого края

Плащ голубой!

А. АхматоваСтрастная неделя… Как путь до крестанелегок… Избитый, он двигался еле.Кроили сподвижницы меры холста —страстная неделя!Потомки ковали святой ореол,в преддверье церквей уж святоши галдели.Почти разуверясь, он все-таки шел —страстная неделя!Поникли товарищи, плакала мать,не зная о свыше указанной цели,он душу раскинул: кого бы обнять —страстная неделя!Пускай не единожды перейден мостстраданий, где муки схоронены в теле,вновь люди укрылись за притчи, за пост —страстная неделя!Я плакальщиц стаю веду за собой…Не долго рыдали, не долго скорбели:владетель, властитель потребен живой —страстная неделя!Но, верные сказке надуманной той,омоем грехи в золоченой купели,за что заплатил он, какою ценой —страстная неделя!Страстная неделя… вот иконостасискусной резьбой обрамлен деловито,как будто бы спишется что-то и с насза подвиги чьи-то…Над куполом снова грачей перезвонда плач запоздалой апрельской капели —с доски ль, штукатурки безмолвствует Оннедели ль – неделя!

Равноденствие

БратуМне тебя не хватает, когдасквозь подгнившие колья острогадолгий диспут с непознанным богомя веду через сны и года,когда, в стае людской одинок,я кружу над поверженным домом,изумляясь, как мало в искомомтой, обещанной правды дорог,когда мнилось, что только от насэтот март бесконечно зависим…Пробегая соцветия писемот тебя, вспоминаю не раз,как юнцами с надеждой бреливдоль по мартовской звонкой капели…Мы ль себя отстоять не сумели,или чем-нибудь нас обнесли?..Вот ты тоже стоишь у огня,чуть живого в старинном камине,где тебе, хоть на сытой чужбине,не хватает весны и меня.Сам избрал пусть дорогу разлук,развели что два наши семейства,равноденствие, как равно-действо,просто так не кончается вдруг.Что считаться – как мы ни зовиэтот март неудалым, недужным,только наша сверхбратская дружбапосильней, чем семья без любви.

Той порой

1

Полуденный зной над рекою завис,ольха разомлела, вздремнула осока.Какой-то чудак надвигался на низс толпою бродяг. На глазах у Пророка,как будто от веянья ангельских крыл,пахнуло прохладой, и дух бесноватыйсмирился иль, может, на время остыл,покуда к нему приближался вожатый.Но лишь из упрямства водой из горстихотел тому брызнуть в упрямые очи,потупившись, молвил чужак: «Окрестименя своим знанием, праведный отче…»И в миг над водою стрекозы взвились,едва Иоанн свои длани приподнял:«Чему научу тебя, сын, приобщисьприроде, добру и терпенью Господню…»Сказал – и из сини, из знойных небесживительный дождь окропил всех со-братьев,и приняли в недра и поле, и лесживительный, хрупкий намек благодати.

2

Апрель… и прогретые солнцем полянытрава обвивала. По горло в трудемы шли как заложники, как Иоанны,оставив грехи в животворной воде.Господь воскресал – немота отставала,и корни уже шевелились в земле.Что ж, мир так двояк… Магдалина рыдала,но жизненный сок уже бился в стволетелесном, и те же ветра не иначесулили направить земной кавардак —пора возвращалась надежд и зачатий,поток вдохновенья еще не иссяк.И мы, как заложники, как Иоанны,шли дальше, таясь от преступных властей,апрель потихоньку зализывал ранымеж ребер худых, меж опавших кистей.Господь воскресал от хмельного напиткаберез, распускающих нежную вязь,жизнь преображалась, лишь тонкая ниткакровавою змейкой вкруг шеи вилась.

До и после

Сколько было на этой земле до меняходоков и сидельцев, рабов и хозяев,сколько в ночи горело святого огня,сколько искр и поныне еще догораеткнигой, песней, иконой в переднем углу,память тех, кому это и воздух, и пища,сколько встреч утекло, сколько пало разлук —что ж, пришедшим на смену лишь мыкаться в нищих…Вот как будто наметился снова возвратк потаенным словам, к животворным истокам,где бы обнял тебя, нестареющий брат,и тебя б приласкал, мне врученную роком.Но возможно ли выйти на круги своячерез годы беспамятства, годы разора,когда вера линяет, уходит семья —просто так не избыть ни стыда, ни позора,не склонясь, не покаявшись, нищенских ризне омыв в скромной речке, что мчится оврагом.Очищенье души не минутный каприз,для раскаянья нужно такую отвагу…Сколько было на этой земле до менястрастных, ищущих, гневных, незрячих, которым,не приняв ни людского, ни судного дня,оставаться собой, не покрыться позором,а опять возвращаться, упрямо брестив полутьме через годы, прошедшие прахом…Скольким после меня на вмененном путине споткнуться, не сдаться, окованным страхом.Честь прожившим в борениях, пухом земля,силы тем, кого нынешний слом не остудит.Сколько было на грешной земле до меня,сколько жаждущих после меня еще будет…

Расплата

Лишь нить горизонта, раскинувшись косо,пройдется незримым перстом по струнеиюльского утра, как ветер по росам,тень прошлого снова скользнет и по мне.И вспомнится – все было просто: до дрожикружили в объятьях лесов и полей,и чувства острей пробегали по коже,и плоть к насыщенью стремилась скорей.Как солнце, казалось, встававшее даром,слепые, беспечно неслись напроломкуда-то, и страсть разгоралась пожаром,не мысля – хоть искру сберечь на потом.Но сникли к зиме уж… Усталое пламя,едва шевеля язычком от дождя,под первыми, робкими пало снегами.Надолго расстались мы, чуть погодя.Зимы-скопидомки протертая скатертьприкрыла тягучий, скупой полусвет,и, кажется, оба склонялись к расплате —как что-то опять занесло в этот бред.Огонь полыхнул было, только попроще —галопом по трассе уже не в резон,вновь лето везло нас, как старый паромщик,как лошадь, косясь на изжеванный склон.Любовь становилась иною, коль скороразученным опытом взяли свое,осенняя хмарь затянула просторы —потуги стерпеться сползли в бытие…Какой я жених, ты какая невеста,хотя б и срастались в грехе и в цене…Возврат не случится – всему свое место:за то, что упущено, платишь вдвойне.Сады отцвели, отзвенели покосыв деревне, заросшей крапивой повдоль,и нить горизонта тянулась раскососквозь прошлое, что растекалось, как боль.

К вере

В преддверии новой великой потери,когда разрушается дом и одиностанешься в мире, я вспомнил о вере,казалось, оставив ее на помин.Но как ни погряз в соблазнительных средствахамбиции личной, посулов систем —явилось вдруг послевоенное детство,голодный московский святой Вифлеем.На тусклом кругу карусели житейской,возможно, заброшен куда неспроста,мне вспомнилось наше святое семейство,и Ирод на троне, и жизнь без Христа.Распяв естество, сохранялся обычай:итогом считать лишь победный парад,забыв про погибших и жалкие притчикалек, собиравших на 150во имя того, о котором слыхали,что мудро ответил на вражеский ход.Я вспомнил на теле безногом медали,и нищих волхвов, и великий исходнародов подальше от красной столицы,где власть огрызалась в последнем витке.Мне вспомнились женщин прекрасные лицаМарии и Анны, как шли налегкемы следом, как люди тянулись охотнок словам, что не мяли, не жгли, не клялись.И вспомнился мне молодой, безработныйотец, и дорога, ведущая ввыськ ушедшим, казалось бы, сестрам и братьямда к памяти, отягощенной пестро,к упорству великому даже в распятьеи к вере, единственной вере – в добро,иначе которая все объясняла,чем логика строгих бюджетных статейс количеством нужным зерна и металла,где все учтено, вроде… кроме людей.

Рассеянный свет

Как будто бы выбор зависит от нас,а коли талант хоть какой-то – тем боле,но я и не рвался на склочный Парнас,довольствуясь разве что ближним опольем.Округа, уже выбиваясь из сил,тянула едва хоть на скромный достаток —я годы и боли по строчке копилв рутинном собрании школьных тетрадок.Скупым урожаем делились поля,природа метала просторы пейзажа —как колокол, вбили мне учителя:не рвись, не спеши, не живи на продажу.И вот жизнь уж заполночь, еле горитсвеча моя, рядом – любимые книги…Да бог с ним, с признаньем, – какой же магнитвсе держит и держит на этом постриге?Не время ли вовсе огарок задуть:и близкие смылись, и лето сгорает —иль с прежним отчаяньем рифмы тянуть,ни славы, ни денег, по счастью, не зная…Но творческой браги хоть горсть зачерпнувот юности, катящейся бестолково,в стихию стиха, как в родную страну,которой обязан дыханьем и словом,впадать бескорыстно и не напоказ,чураясь придворного званья поэта.Российский Парнас обойдется без нас,светящихся тихим рассеянным светом.

К началу апреля 41-го года

И тогда я родился,родился именно я,одна из миллионов клеток,разбросанных в великом семени жизни,одна толькомикроскопически малая клетка,в которой был заключенвесь будущий яс моей радостью ощущений,с моими полетами и провалами,с моей каждодневной суетойи минутной искрой близости к успокоению,с моим таким послушным в юностии уже начинающим подчас путаться под ногами телом,со всей правдой и вымысломбегущего чуть впереди счастья,яркой цветастой юбкойбьющегося о тонкие бронзовые щиколоткитак и не встреченной пока единственной,со всей былью и небылью бытия,заключенного в одной только клетке,пахнущей потом и плотью,сопутствующим обнаженному таинству любви.И тогда я родился,еще не зная, кому это нужно,какой в этом смысл и кто в этом виновен,стеченье ли это или не стеченьекаких-то высших обстоятельств,потому что из миллионов клеток,бездумно носимых в стихийном потоке страсти,проросла только одна,встретившая такую же одинокую другую,соединившись с которой ставшая мною клетка!И тогда я родился,значит вся природа,жившая, живущая и еще затаенная втуне,вбросила в мир,вдохновленная будущей жаждой познанья,тревожную душу мою.И тогда я родился,и, конечно, именно тогда,ни минутой не позже, не раньше,чем до этого дал их губамполузрячую лунную жуть наслажденьякто-то свыше, кто влил в их телазапредельную силу хмельного зачатья,чтобы в это мгновенье ХХ-го века,за несколько недель до великого горя,ранним утром, на весеннем вздохе Землисуждено мне родиться.Где трагически сгинут мильоны людейв лагерях, на фронтах и в тылу неоглядном,где свирепствовал голод, тоска ожиданья,мне со всеми дано было вынести, выжить,осужденному петь эти дали, леса и проселкив непогоду и ведроязыком моей родины вечным,по натуре, наверное, склонному большек негромкой любви.

Рождество

Время заполночь, хоть и жаране ушла с помутневшим светилом,но какая-то новая силанисходила с сенного двора.Там в яслях запеленутым спалто ли бог, то ли просто ребенок,все тянувшийся к небу спросонок,где недолго отец сострадал,распростившийся, значит, чужой,ограниченный книжною былью.Пастухи ли со стадом, волхвы липлыли еле заметной тропой,по которой уже благодатьрассыпала иные святыни…Сквозь дремоту я думал о сыне,что не смел от побега сдержать.Где он ныне? В какой сторонесыщет прежнее детское счастье?И какая звезда, разомлев,заглядится в крестьянские ясли…

Над схваткой

Приснилось: усталые люди и конисквозь эхо разрывов и жидкий рассветна пристани скученной или перронеметались – куда бы… А выхода нет.И в той тесноте корабельной, вагоннойкак будто бы кто-то, вальсируя надтоской чемоданной, платочной, погонной,взирал на сходящий российский уклад,где тайные сходки, свиданья, запискикак отклик на тюрьмы, этапы, Сибирь…Вживую, как в нимбе, жандармы, курсисткитекли косяком чрез родимую ширь,в угаре кровавой вражды исчезалапричина чреды нескончаемых бурь —шли через причалы, границы, вокзалы,где перла наружно дремучая дурь.В толпе обезличенной мне, не заметивнамека – когда же сойдет слепота,сбиваясь, спешить то за тем, то за этим,скользя на изгвозданных брусьях креста.Хоть было так людно, но как ни проси япомочь, перекрестят – иных нет потуг,а кто-то, вальсируя, плыл над Россией,и тьма заходила на следующий круг.Доколе – кто знает… Неужто природакакая-то в людях с чего-то не та,что было дано – от исхода к исходуи зависть, и ненависть, и маета.Проснулся бы, вроде… но явь разметалазавесу меж вымыслом и бытием,и нет уже дела, что было началом —вот как бы вальсок не случился концом…

В поисках пути

1

С каждым часом стихи бесполезней,безнадежней, бесправней слова,когда корчатся травы в болезни,иссыхают когда дерева,когда противоставлен природемир внутри бытия и окрест,когда люди роями отходятот насиженных предками мест.Значит разум подвластен стихиям,дух сгибаем, избывна тоска…Обреченно сбегаю в стихи я,коль молитва – дежурный подкаст,не утешит: кривые дороги,колготня городов и пустырьдеревень… Подбивая итоги —все абсурд, и какая Псалтирь,когда Путь не приблизился Млечный,в мракобесье скатилась страна…Так весна оказалась не вечной,опалимой взошла купина.Оттого и сбиваются строкиозарений в пасхальный галдеж,что теряется путь одинокийот креста. Где опору найдешь?Форма та же: обломаны вербыи колодец исчерпан до дна —да кому только стих этот нервный,коль пророка словам – грош цена…

2

Скользя за предтечей, мы шли невпопад,минуя райкомы и храмы былые,к делянке своей, где гулял листопадпо выселкам вновь разоренной России.Вот март на пороге… Что сможет веснав обещанной – в нищей своей благостыне:ладони голодные тянет страна,витии шумят, я скучаю о сынеи строки скупые зачем-то коплю,которые все еще сходят оттуда…Граница отчаянья ближе к нулю,и только любовь, как последнее чудо,взведет по утру через поле на крайот долгой чумы облысевшего леса,где спутник незримый столкнет невзначайс подросшим, как младший мой, кленом —и тесен покажется ворот, мир глух, как зима,но молча положишь мне руки на плечи…Мы вместе с Россией сходили с ума,скучая о старшем, скользя за предтечей.

Переулок

Восьмеркою послевоенныхгодов, обтекая провал,Армянским ли, Кривоколеннымон, строфы швыряя, шагалв Потаповский, в утлом пейзажегде стлался ночной произволнаездов, чураясь пропажи,к Ивинской, как к Иверской, шел,кладя по пути на бумагусквозь запах и контуры лип,как май тяжелел, как Живагоскользил через этот прогибот драмы семейной до драмы,где совести больше в укор,что рушились судьбы и храмы,что книги летели в костер.Прокравшись в расхристанный, серый,на клетки поделенный дом,как Фауст, метался меж веройи грешною страстью, с трудомсправляясь с приметами бытав чаду разлагавшихся лаж.Где жизнь моя тоже прибитачуть позже, чуть ниже – с этаж…

В день Поэта

(6 июня)

Он сделал в поэзии все,посильно служа благодати,а дальше – сама, как песокмеж колбами… Пришлые братьяпо строчкам, по дням разнесут,и этак и так примеряя,заемную желчь в пересудсалонов, пролеток, трамваев.Где слава обочиной шлавалахской, тверской ли окрайны,где мчал, закусив удила,казалось, стезею потайной,сосед ли, стукач ли просек:«Как рифмами, бабами вертит!»Он сделал в поэзии все,но как избежать хоть в посмертьесуда своего и чужихвеков, где тревожат потомкине траченный временем стих,что рвется за ликом вдогонкусквозь вечный российский бардак,стекающий вновь к катастрофе,да все не догонит никакс полей ускользающий профиль.

Хвосты сонетов

(весенняя переписка с восточным,

вдохновленная западным другом)

Ночь благосклонна

К дружеским беседам,

А при такой луне

И сон неведом,

Пока нам не покажутся,

Усталым,

Земля – постелью,

Небо – одеялом.

Ли Бо, 8-ой век н.э.

В молчании я слышу голоса.

Безмолвствуют святые небеса,

над родиной свисая свысока.

И. Бродский, 1962 годНу что ж, далекий мой, подходит чассойтись двум невзыскательным прохожим,как жили: налегке, без пышных фраз,в поэзии копить – себе дороже.Хоть языки так разнятся у нас,в посыле главном мы, надеюсь, схожи.

1

Мне близок твой лирический герой,что пережил он, что провидит – близко:и там, и тут война, подлог, разбой…Оставим это, нашей перепискеприрода даст совсем иной настройпусть с примесью китайской ли, российской.

2

Ты пишешь: «Тот же запах от земли,что и весной лет 100 назад…» Не знаю,как отшутиться… Вроде, мы пришлик тому же созерцательному раю:у вас «по краю всходят журавли» —у нас бомбардировщики по краю.

3

Ты чрез гимны весенние книжку провел,от намеков твоих я никак не остыну:«Воробьиный на ветках царит произвол…»Хоть у нас произвол не совсем воробьиный,подоплека все та же: гудение пчелда в бесправье понурые взгляды и спины.

4

При знакомом безденежье муча строфу,ты писал, что не любишь «больших городов», и поскольку«не сочувствуют люди…» – спешу на фу-фупримириться с вмененной рождением ролькой:не сочувствуют в общем нигде, мой Ду Фу,на селе хоть добрее, а все не настолько.

5

Как это знакомо твое мне: «семья,уставшая ждать», не стихи, а эскизы,все тот же пейзаж за окном и скамьявсе та же, хотя и подгнившая снизу…Душа, как пространство меж «я» и не «я»,что струйкой дождливой стекает с карниза.

6

Отчаянье опять: то, что творим —бессмысленно, ведь «облик мира прежний» —ты бросил… Верно, те же январивыстуживают кромки побережий…Пространство меж небесным и земнымраздвинулось – а времена все те же.

7

«Кому на помощь, – пишешь, — протянуя руки…» Непосильная задачаи посейчас: любить свою страну,народ и без натуженного плача,принять судьбу как общую винуза все – да что твой голос может значить?..

8

«Что говорить об этом ли, о том, —ты споришь с мудрецом, – молчанье строжевсех слов изустных, писаных…» С трудоми я толкую нудно молодежи:там руки, где не сладить языком…Воюете вы – мы воюем тоже.

9

А что же о любви? О ней совсемпочти ни слова, друг мой… Поневолеприходят мысли смутные – нет темотчаянней, нет слаще этой боли.Или у вас замена есть… Гарем,конечно тоже что-то, но не боле.

10

Долго не было вести, соскучился я без щедроткорневых слов, себя обвинял: поддержать не умею…Ты ответил на это, сказав, что «природа живет»,как и мы, старики, «непрерывною жизнью своею»,что сажаешь цветы… И я тоже полю огород —долг поэта ль, учителя прежний: то полем, то сеем.

11

«Я не подвижник» – как-то бросил ты,и я в сердцах ответил бы: тем хуже!Затем прикинул: первые цветыувянут с первым заморозком… Нужениной запал и в творчестве: застыл,кто громок был и праведен снаружи.

12

И ты не знал: служить ли, созерцать?И ты метался между двух различий:Конфуций – Лаоцзы… И благодатьскользила мимо, вроде, голос птичийкак будто растворился. Что сказать…вдруг в этих-то сомнениях – величье.

13

Страна чиновников и рабовк терпенью клонит по мере сил.Но «строки льются само собой»,ты пишешь, меж пажитей и могил,где бродишь со «старшим другом» Ли Бо,где я со старшим не по-Бродил…

14

«Прическа жены, словно облако сна» на путимне грезилась тоже в мечтах: китаянка ль, японкатебе, мне чуть ближе. Грусти – не грусти,а все одиночество лет поджидает в сторонке…Но что-то и в наших скитаниях может спасти —вдруг женка-ребенок на старость подарит ребенка.

15

«Я к униженьям бедности привык, —признался ты, — и гордости не скрою…»И я живу среди друзей и книгна жалкие гроши, упрямый стоик.Так сходятся две крайности на миг,тщеславье же проходит стороною.

16

А какая весна! Птицы словно сменили маршрут —свои липы никак не признают, от солнца шалея…Мы, сощурив глаза, посидим на завалинке тут,бьет кукушка года, мы стареем, учитель, стареем.Оглянуться назад – жизнь спресована в пару минут,будь китайцем ты, русским и даже не к счастью евреем.

17

Как с мыслью о Боге? Все храмы, что ты посетил,не очень-то зримы в судьбе твоей, столь же неясной.Иль дело не в храмах – знать, не было воли и силсказать Ему: «Знаешь, творенье не так уж прекрасно.»Темним мы… хотел кто, давно бы помог и простил,«а небо не сжалится, небо – оно безучастно»

18

«Все, что имел, казалось бы, раздал»,с чего ж душе смущаться поневоле —уходят годы, дети, города,в которых нам с тобой не быть уж боле…В сходящей жизни давит не нужда,а прерванная тропка вдоль ополья.

19

Что ж, пора расходиться, итожить судьбу и игрупусть раздельно, хоть судьи все те же и, кажется, близко,упованье на вечность сойдет, как помои в дыру.Но хотя не познав на прощание жесткого сыска,мысли вверим пространству, исписанный листик – костру…Время свечи тушить, и подходит к концу переписка.

20

Твой postscriptum сошелся с моим – ерунда львсе, что мы говорили, писали, любили?Утешенье в посмертье – случится бедас бренным телом, подобьем космической пыли,то уйдем в эти сосны как бы навсегда,и не ведая: помнят потомки, забыли…

21

Заметает следы, где проходим бочкомчерез сны не доставшихся нам разговоров,как сонетов хвосты уложились в очко,так твои иероглифы без переборасветлой мудростью тающих душ-облаковпроплывают тревожащим душу простором.

Ожог

Я гляжу в оконное стеклос этажа 9-го, картинабудничная… Что вдруг обожглокак огнем – да я теряю сына!Если бы рвануться напроломчерез то, что мы перестрадали —я не знаю, что нас развело:годы ли, различия, страна ли?Я не знаю, что-зачем крою,о каком своем-чужом народе —от меня в немую даль свою,вижу, потихоньку он уходит.Время ли такое – парадокснаших политических разборок?Он ли эти бредни перерос,мне ли не скатиться в душный морок,коль давно его не вижу глаз,без которых глохну и немею —то, что разворачивает нас,кровной потаенности сильнее.Как ни странно, это та же высь,та же вера, лишь со знаком минус…Что же остается – разойтисьулицей, где ты теряешь сына?

Что-то вроде хорала

Мы вечно не живем, но вечно зрими вечно слышим космос и природуземную, как река, нисходят годыво тьму, но этот свет неповторим,нам невозможно разлучиться с ним,и краткий жизни миг дает свободупознать, что смерти нет – есть переходза грань хотя иную, слух и зреньегде оживают тем же отраженьемземных небес, равнин, и гор, и вод,лишь суетности нет, но тот же сводстрастей, равновеликих постиженьюОтца. И это есть тот самый миготрыва: словно сброшен тяжкий камень,и ты летишь и чувствуешь кистямиту высь, что отражает этот стих —Рублевское сообщество Троих…А если на бессмертье мы не тянем,не тело тут виною – это духнастолько приземлен, настолько сужен,что свет манящих звезд ему не нужен,поскольку взгляд его давно потух,тот, внутренний, уже утрачен слух,и жизнь лишь обозначена снаружи.Скорее это город, душный складпосконных истин: слушайтесь и верьте!И не у кого требовать: отмерь тесроки, что отпущены! Распадосновы, и судить, кто виноват —тщеславье разве… Это дело смерти.Но смерти нет – есть чудо бытияв том сочетанье минуса и плюса,где, не минуя где струганого брусакреста, познать, что мы одна семья,коль дочери продолжат, сыновьяОтца… Все остальное от искуса.

Портрет на обороте

Дело не кончается костромкниг-икон, окладов-переплетов,зачастую после похоронк нам приходит «Избранное» чье-тотайно переправленным листком,по краям опиленной доскоюс почерком, что, вроде, незнаком,проходные власти бесит коим.Вот опять таинственно проники рокочет пусть и не басисто…Что ж, таков в 20-м гордый ликгения поэзии российской,с кем ширяет дактиль по странев бешеном, расхристанном азарте,что спокоен внешне, сдержан внесуетной грызни газет и партий.Музыкой капели с мерзлых крышон спешит в догон бродяге-маю,так же напоен и так же рыж,так же неподсуден и ссылаем.Ждет ли снисхожденья от скопцов,что решают судьбы пропускные…У него библейское лицоюжного посла – Иеремии.Быт пустой: гостиница, вокзал —полная сума стихов, страстей, вер…У него библейские глаза,в глубине которых розлит Север,выстраданный, вымерзший, откельне к гостям частить – стремиться прочь бы…Питерская, Норинская прель —он от этой гущи, этой почвы,где сошлись терпенье и куражв поселенье, в каторге, в остроге ль…Жизнь поэта – тот же пейзаж,что залег в придирчивые строки,те, что отзываются нутромистины, не знающей просчета…Дело не венчается костром,раз приходит «Избранное» чье-тос запоздалой лестью по краямчьих-то предисловий, присвоений,где, как гений, светел и упрям,холоден и трепетен, как гений…Вброшен невзначай автопортретв створки лубяные, слюдяныекниг-икон, где распят и раздет,языком повязанный с Рассеей,что и по сей день страна-тюрьма,чтоб не забывали эмигранты:все как было – горе от ума,и уж точно – горе от таланта.