Полная версия
Русские звезды парижского неба. Серия «Уютная история»
Русские звезды парижского неба
Серия «Уютная история»
Анна Пейчева
© Анна Пейчева, 2026
ISBN 978-5-0069-7790-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Таня Визирова готовится выйти на сцену варьете «Фоли-Бержер». Париж, 1935 (современная колоризация)1
От автора
«Рампа, огни, штрафы, репетиции, репетиции без конца… Устаешь до боли в висках, до головокружения… Крепись, Таня!.. Вперед!»2
Таня Визирова! Ее имя гремело фортиссимо в пульсирующей разноголосице Монмартра. «Самая шикарная» – «самая обольстительная» – Северная Венера на французской сцене.
Как вдохновляет ее биография! Из огня революции – сквозь черные воды бушующего Днестра – под сладкое пение медных труб вечернего Парижа – Таня упрямо стремилась к мечте. Мечте столь же скромной, сколь и труднодостижимой: вырваться из тяжелой эмигрантской нужды. Жить, а не выживать. Избавиться от удушающего страха завтрашнего дня.
История русских беженцев первой волны – это море несчастных, горьких судеб. Взгляните на эту фотографию из исландской газеты Fálkinn («Сокол») 1928 года. Перед нами русская княгиня, чье настоящее имя утонуло в веках. Нерадивый репортер записал ее фамилию как «Ikanolowitsch» – но конечно, никаких Иканоловичей в России никогда не было.
Вырезка из газеты Fálkinn от 10 ноября 1928 года: «Это портрет русской княгини Иканолович. После русской революции она осталась без гроша в кармане, все ее имущество было конфисковано. Сейчас она выживает, продавая газеты на улицах Парижа».
У нее совсем не старое лицо – красивое, благородное. Но руки истончены голодом, а пальцы почернели от типографской краски. Княгиня продает газеты на крыльце чужого дома в Париже. На той самой улице, где в юности она заказывала лайковые перчатки из тончайшей кожи цвета слоновой кости; шелковые туфли-лодочки на рюмке-каблучке, с золотой вышивкой и изящным бантом; узкие корсеты с оборками и лентами, которые без горничной не зашнуровать. А какая у княгини осанка! Как раз для бала в посольстве Российской империи… Но балы канули в прошлое вместе со всей империей. Бывшая светская львица облачена в грубое домотканое платье, старую вязаную кофту и войлочные тапки – другой обуви у нее нет. От всей роскоши осталась только не модная уже шляпа, которую попросту не продать – никому эта шляпа не нужна. Как и ее владелица.
Эта пронзительная фотография безымянной княгини – печальный символ «бывших людей». Так большевики называли аристократов, офицеров царской армии, чиновников, купцов, священников, интеллигентов… Всех, кто не вписывался в новую систему. После революции Россию покинули два миллиона «бывших»3 – население целого мегаполиса или даже небольшой страны. Во Франции осели, по самым скромным подсчетам, около 120 тысяч русских беженцев4.
Участь большинства белоэмигрантов оглушает своей безысходностью. Дороги назад для них не было. Хотя многие пытались ее найти во тьме парижской ночи.
Пожилая помещица Елизавета Ивановна Храповицкая, оказавшись во Франции без копейки, решила попросить помощи у своих бывших крестьян, которых она когда-то учила музыке. Графиня отправила в родную деревню Муромцево Владимирской губернии письмо поразительного содержания: «Дорогие крестьяне! Обращаюсь к вам с просьбою: соберите, сколько сможете, денег и пришлите мне. Вы владеете теперь бывшей землей моего мужа Владимира Семеновича Храповицкого, который скончался в нищете. Я осталась теперь одна без всяких средств на самую бедную жизнь. Мне уже 68 лет, я больная и старая, работать не могу. Я счастлива, что вы теперь владеете землей… все желание мужа было оставить землю крестьянам. Обращаюсь к доброму вашему сердцу, прошу помочь мне, Бог вас не оставит. Прилагаю конверт с моим адресом… Сообщите, что сталось с нашим имением Муромцево. Напишите мне подробно об этом, я всей душой с вами»5.
На первый взгляд – наивно. На самом деле – крайняя степень отчаяния.
Конечно, у Елизаветы Ивановны ничего не вышло. От своих «дорогих крестьян» она получила лишь оскорбительную отповедь: «Очень странным показалось ваше обращение к нам с просьбой о присылке денег. Спрашивается, за что? За то, что вы долгие годы, сидя на нашей шее, выматывая из нас последние силы, вели праздную жизнь паразитов, раскатываясь по заграницам и соря деньгами, добытыми на крови и поте крестьян? За то, что в былые времена нас пороли кнутом и нагайками, за то, что наших жен и детей выгоняли плетьми из лесу за сбор ягод и грибов, за то, что в 1905 году на нашу просьбу обменять землю, незаконно от нас отобранную вами, были вытребованы стражники, урядники и по приказанию вашему за наше обращение – пороли плетьми и сажали в тюрьмы; за то, что после пожара на нашу просьбу об отпуске леса за плату нас выгоняли? Да всего и не перечислишь, за что вам, госпожа Храповицкая, следует помочь. Мы не можем даже и определить и попросту скажем: Валитесь от нас к…»6.
Молодые эмигрантки держались до последнего – шили, кашеварили, мыли полы, – но нужда смеялась над всеми их стараниями. А рядом, в соседнем ресторане, их ждал такой легкий, такой сладкий – такой опасный источник дохода. Работа называлась «девушка для выпивки». Всего-навсего нужно было подсесть к клиентам за столик, развлечь их приятной беседой и согласиться на бокал шампанского. Вот и всё. Больше – никаких услуг. Да еще и проценты с каждой проданной бутылки. Ну что здесь плохого?
Ничего. Если не считать потерянной души.
Русские «девушки для выпивки» продавали свои несчастья хищным туристам, «желающим вкусить хотя бы на несколько часов от горя целого народа»:
«Больше, чем от поцелуев, Елена страдала от вопросов, на которые приходилось отвечать и лгать о своем прошлом, своей семье и образовании, о том, как она попала в заведение подобного рода, – писал Жозеф Кессель в романе „Княжеские ночи“, посвященном „безумному“ русскому Парижу 1920-х годов. – В „Самоваре“ продавалось не только шампанское, песни и даже немного ее тела, а также и в особенности ее прежняя жизнь и тот отпечаток, который она на ней оставила, то, что в ней было воспитанного, чистого и девственного, ее благородство и несчастья. Все это маралось в бесконечные ночи полупьяными прохожими, смаковавшими ее самые скрытые, самые драгоценные сокровища»7.
Романс горький, как парижский абсент, стал неофициальным гимном русских «вакханок», затянутых в губительный водоворот ночной жизни французской столицы:
«Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз,Джентльмены, бароны и леди.Я за двадцать минут опьянеть не смоглаОт бокала холодного бренди.Ведь я институтка, я дочь камергера,Я черная моль, я летучая мышь.Вино и мужчины – моя атмосфера.Приют эмигрантов – свободный Париж!»8Дева в беде! Классический сюжет европейского романа; вот только этим принцессам (а многие из них и правда были настоящими принцессами из большой семьи Романовых) никто не пришел на помощь. Хрупким, прекрасно воспитанным, не приспособленным к реальной жизни барышням пришлось своими руками бороться с драконами нищеты и забвения. Победительниц было немного. Но все же они были. Принцессы без фамильных бриллиантов; принцессы, сами выдержавшие давление в пятьдесят тысяч атмосфер9.
Три девы в беде сумели зачаровать драконов – чудными картинами, пленительными танцами, волшебными песнями. Творчество спасло героинь этой книги от страшной судьбы. Любовь дала им силы творить – и оторваться от убогого быта, вознестись над ним, парить в «сверкающей надушенной атмосфере страусовых перьев, Роллс-Ройсов и тысячных билетов»10. Они были музами знаменитых писателей. Но и сами создавали удивительные произведения искусства – художественного, танцевального, музыкального.
Лидию Никанорову, Таню Визирову и Анну Марли помнят в Париже, Лондоне, Константинополе, Рио-де-Жанейро; но, увы, не в России. Мне бы хотелось восполнить этот пробел.
Я перевела множество французских и английских источников – романов, монографий, мемуаров, газет и журналов, отыскала редкие фотографии этих удивительных девушек, прочитала все их интервью; они стали моими близкими подругами.
Эта книга не похожа на обычную печальную летопись падения русских беженцев на самое дно парижской жизни. Перед вами хроники взлета трех прекрасных Жар-птиц, прошедших сквозь пламя эмиграции и засиявших на небе Франции яркими звездами.
Каждая из них представляет свою эпоху. Лидия – это бурный Париж двадцатых, кружащийся в вихре цыганских ночей и странного искусства. Таня – пресыщенный Париж тридцатых, требующий дерзких театральных зрелищ. Анна – партизанский Париж сороковых, страстно желающий свободы.
Финал каждой главы сопровождается подборкой иллюстраций, без которых этот рассказ был бы неполным. А в конце книги вы найдете подробную карту города со всеми адресами, о которых мы будем говорить11.
Вас ждут истории согревающие, пусть и с ноткой горечи, но оставляющие приятное послевкусие. Не полынный абсент, а ароматный кофе, сваренный в изящной медной джезве и поданный в крошечной фарфоровой чашке, с непременным рахат-лукумом на узорчатом блюдце…
Вы уже слышите шум восточного базара и протяжные призывы муэдзинов? Наша первая героиня подплывает к залитому солнцем Стамбулу, мечтая о дождливом Париже и с болью в сердце вспоминая пылающую Россию.
Лидия Никанорова: Зеленоглазая Ундина в жарком Стамбуле
Лидия Никанорова. Автопортрет. Корсика, 1929
Пролог
Драить палубу уксусом – занятие не из приятных. Руки, и без того обмороженные, пузырятся волдырями; резкий запах кружит голову; поясница горит огнем. Совсем не девичий труд, и капитан призвал наверх только мужчин. Но Лидия вызвалась с ними, чтобы вырваться наконец из неописуемой духоты тифозного трюма и увидеть – море. Услышать – крики чаек вместо стонов больных, грязных и голодных беженцев. Вычистив свой участок палубы, Лидия выпрямилась и огляделась. Черное море совсем не было черным, волны переливались всеми оттенками морозной бирюзы, отражаясь в пронзительно-зеленых глазах Лидии; но небо клубилось тревожными тучами, серыми, как глаза ее любимого Павла, застрявшего в объятой хаосом революционной России.
Дочь офицера
Лидия знала мать только по старым фотографиям. С пожелтевших снимков на девочку смотрела хрупкая мечтательная барышня в облаке светлых непокорных кудрей. Взгляд устремлен куда-то вдаль, тонкие пальцы порхают по клавишам рояля. Рядом, на мольберте, – неоконченная картина. Неведомый пейзаж: уютная бухта в окружении мягких холмов, узкие, тянущиеся к солнцу домики, кораблик неторопливо отчаливает от берега, словно не хочет покидать этот рай.
Девочка рассматривала черно-белую фотографию снова и снова, каждый раз придумывая новые оттенки голубого, зеленого, желтого для маминой работы. Как картина выглядела на самом деле – никто не знал, потому что все мамины рисунки потерялись во время бесконечных переездов из гарнизона в гарнизон. А может, мачеха все выбросила. Она до сих пор ревновала Андрея Николаевича к его первой супруге, скончавшейся в Брест-Литовске в первые часы после рождения Лиды 23 марта 1895 года.
Нет, девочка не винила отца, что он, овдовев, почти сразу женился снова. Поручик Никаноров был слишком увлечен военной службой, чтобы посвятить себя воспитанию двух дочерей и маленького сына12. Особенно – после перевода в Ветлужский резервный батальон, дислоцированный в Казани. На новом месте пришлось с нуля завоевывать авторитет, где уж тут найти время для детей! Поручик раздумывал не долго, привел в дом Елену Александровну Мартынову, оказавшуюся той самой мачехой из сказки. «Он – добрый, мягкий человек, все его любят, а она властная, подозрительная, ее боятся и обманывают, – рассказывала потом Лида. – Я-то не боюсь, а у сестры – забитый вид»13.
Лида была рада уехать из дома за две сотни верст14, в другую губернию – отец пристроил ее в Симбирскую Мариинскую женскую гимназию с проживанием в пансионе. Плата была немаленькой – около сотни рублей в год15, а еще надо было шить форму, покупать учебники, – но Андрей Николаевич надеялся, что преподаватели гимназии выведут его дочь на правильную дорожку. Слишком часто Лида огорчала отца пустыми фантазиями («вся в мать!» – злилась мачеха). А выпускницы Мариинки славились по всему Поволжью как скромные и образованные учительницы. Педагогика была вторым по значимости предметом в расписании после Закона Божьего. Также девочкам преподавали «женское хозяйственное рукоделие, гимнастику и танцевание»16.
Были в программе и французский с немецким, и русская литература, и математика с естествоведением… Но вот какой портрет выпускницы нарисовал директор Мариинской гимназии в уставе заведения:
а) мать, воспитательница и учительница своих детей;
б) хозяйка дома;
в) женщина, имеющая любознательность и досуг к дальнейшему домашнему самообразованию;
г) женщина, стремящаяся к высшему школьному образованию17.
Саморазвитие – на последнем месте. На первом – семейные обязанности. Эти ценности были очень близки Андрею Николаевичу, успевшему во втором браке обзавестись еще тремя детьми в дополнение к трем уже имевшимся18.
Особенно нравилась поручику Никанорову жесткая дисциплина в гимназии – почти военная. Учебное учреждение мало чем отличалось от монастыря.
«Уставом гимназии были установлены весьма строгие дисциплинарные правила, – сообщает историк Елена Антонова. – Девочкам запрещалось посещать развлекательные мероприятия, включая театральные постановки. Для эстетического развития учениц устраивались вечера в самой гимназии с исполнением стихов, вокальных и концертных номеров. Завершались вечера, как правило, танцами. Даже вне стен гимназии предписывалось ходить в форменной одежде»19.
Репутация гимназия была безупречной, если не считать двух выпускниц из неблагонадежной семьи Ульяновых. Анна и Ольга закончили Мариинку много лет назад, но в коридорах заведения до сих пор обсуждали их мятежных братьев – вполголоса, боязливо оглядываясь по сторонам. Учителя прекрасно помнили народовольца Александра Ульянова, казненного в 1887 году далеко отсюда, в Шлиссельбурге; а кто-то уже слышал и про его младшего брата Владимира Ленина – грозного обличителя царской власти, избравшего своей трибуной горнолыжные склоны Швейцарии20. Вскоре этот энергичный лыжник сыграет решающую роль в жизни не только Лидии, но и всей России, и даже мира, – но пока на дворе 1904 год, Ленин еще наслаждается альпийским фондю, а Лида только что поступила в Мариинскую гимназию в его родном городе.
Тайный роман
Училась Никанорова прекрасно, на одни «двенадцатки» – высшие оценки; но ее «гадкое настроение» не укладывалось в строгие гимназические рамки. «По поведению мне хотели поставить одиннадцать, но поставили все же двенадцать, жалея мои успехи, – признавалась Лида другу. – Я лгала, смеялась и снова лгала. Вы даже не можете вообразить, как часто приходится лгать в пансионе, особенно начальству, – на каждом шагу. Иногда даже хочется сказать правду, я попробовала, но перестала, заметив, что ее-то и принимают за ложь»21.
За полтора года до выпуска Лида научилась хитрить виртуозно – чтобы скрыть от всех окружающих свою первую любовь.
В конце 1909 года отец пригласил Лиду в Казань на Рождество; Андрей Николаевич и предположить не мог, что дочь тайком сбежит на зимний бал в Казанской мужской гимназии22 и познакомится там с высоким белокурым юношей в светло-синем пенсне и длинном парадном мундире устаревшего покроя. Гимназист, не по годам серьезный, учтиво щелкнул каблуками, представившись Павлом Безсоновым23.
Они плясали кадриль, разрывая длинные ленты серпантина; разгоряченные танцами, пили лимонад и ели воздушные пирожные из буфета; потом Безсонов предложил проводить Лиду до дома. Снег искрился и сверкал от луны – и было так холодно, что у девушки замерзли губы. Павел вел ее, как королеву, держась вполоборота к ней, нарочно, чтобы показать, что он только для нее существует на свете. С этого вечера начался отчаянный эпистолярный роман двух далеких влюбленных.
Сразу после рождественских каникул Лидия вернулась в Симбирск, где ей предстояло готовиться к выпускным экзаменам; а так хотелось думать о любви, говорить с новым другом обо всем на свете! «Вы пригласили меня, и мне все думалось: почему Вы именно меня пригласили? – писала Лидия Павлу. – Когда мы танцевали венгерку, мне было страшно, что Вы потеряете свое пенсне. Кстати, я так и не знаю, какие у Вас глаза, мне кажется – серые или голубые? У меня – неопределенного цвета: иногда зеленые, а иногда серые, за что в пансионе меня звали „русалкой“ и „Ундиной“».24 Письма приходилось посылать через третьи руки, чтобы классные дамы и тем более отец с мачехой не догадались, что Лида страстно увлеклась нищим гимназистом, живущим только за счет уроков математики, которые он давал детям из богатых семей.
Сдержанный Павел, для которого весь мир сводился к таблицам и уравнениям, читал хаотичные, небрежные девичьи строки с удивлением и волнением, словно в руках у него оказалась трепещущая бабочка. На конвертах были оттиснуты цветные заставки: на одних письмах – Петрушка, погоняющий черта, на других – мышки, оседлавшие рыжего зеленоглазого кота. Среди исписанных страниц Безсонов находил засушенные цветы и секретки, заклеенные цветными облатками25.
Лидия задыхалась в душной атмосфере гимназии. «Ужасно надоело в пансионе, – жаловалась она Павлу. – Скоро экзамены, хочу сдать хорошо, надо заниматься, тем более, что я думаю о курсах, к которым совершенно не подготовлена. Но времени совершенно нет! Надеялась почитать на Страстной и на Пасхе – каждый день служба, да еще два раза, очень утомляюсь»26.
Она сбегала от скучной реальности в книги: «Читаю сейчас „Путешествие на корабле „Бигль““ Дарвина27. Подумать только – юношей отправиться на пять лет в кругосветное путешествие. Какое счастье!»28 С бесконечным упоением Лида впитывала каждое слово исследователя, восхищенного фантастической природой Южной Америки и в особенности Рио-де-Жанейро: «Следуя по тропинке, я вошел в величественный лес, и с высоты 500—600 футов передо мной предстал один из тех великолепных видов, какие так обычны повсюду в окрестностях Рио. На этой высоте пейзаж принимает самые яркие краски, и каждая форма, каждый оттенок так решительно превосходят по своему великолепию все то, что европеец видал когда-либо у себя на родине, что не находишь слов для выражения своих чувств. Общее впечатление часто вызывало в моей памяти самые пышные декорации Лондонской оперы или других театров. Я никогда не возвращался с этих прогулок с пустыми руками»29.
Настольной книгой Лиды стал «Дневник» Марии Башкирцевой30 – исповедь юной художницы, самой знаменитой «русской в Париже», первой красавицы двух стран, скончавшейся от туберкулеза в возрасте двадцати пяти лет, но оставившей после себя богатейшее наследие: сотни рисунков, эскизов, полотен, пастелей, скульптурных этюдов, а самое главное – сто пять тетрадей, полных романтических мечтаний, эмоций и откровений.
Как замирало сердце Лиды от этих строк: «А теперь, я прошу вас, не читайте то, что я сейчас напишу. До сих пор я думала, что эта книга будет образцом морали и будет рекомендована для чтения в школах и пансионах. Послушайте, я советую вам не читать дальше, потому что вы разочаруетесь во мне, вот и всё!.. Он притянул меня к себе… не читайте, еще не поздно!.. он поцеловал меня в правую щеку… и вместо того, чтобы оттолкнуть его, я отдалась в его власть и обняла обеими руками за шею…»31
А разве можно было остаться равнодушной, читая признания в любви к Парижу – столице высокого искусства?
«Я мучилась, так как не знала, чего хочу. Теперь я прозрела, я знаю, чего хочу!.. – писала мадемуазель Мари. – Шум Парижа, этот громадный, как город, отель, со всем этим людом, вечно ходящим, говорящим, читающим, курящим, глазеющим – голова идет кругом! Я люблю Париж, и сердце мое бьется. Я хочу жить скорее, скорее, скорее… („Я никогда не видал такой лихорадочной жизни“, – сказал Д., глядя на меня.) Это правда, я боюсь только, что это желание жить на всех парах есть признак недолговечности. Кто знает? Ну вот, мне становится грустно… Нет, не хочу грустить… У меня лихорадочная потребность учиться, а руководить мною некому. С каждым днем я все больше увлекаюсь живописью»32.
«Читали вы дневник Марии Башкирцевой? – спрашивала Лидия Павла. – Я не могу от него оторваться!.. Башкирцева пишет, что жизнь – это Париж, а Париж – это жизнь. Может быть, поехать учиться в Париж?»
Покорение другой столицы
Итак, слово «Париж» прозвучало.
Но пока эта цель кажется несбыточной мечтой. Пока непонятно даже, как завершить школьное образование. В семье кончились деньги. Оплачивать восьмой класс гимназии нечем. Лида, получив за седьмой класс золотую медаль, покидает Симбирск и переезжает в захолустный Сарапул33, куда перевели ее отца, теперь уже капитана. Здесь формируется новый 194-й Троицко-Сергиевский полк, и у капитана Никанорова забот хватает и без непутевой дочки, раздражающей его нелепыми рассуждениями о Париже.
Но Лида не сдается. Дает частные уроки французского и математики. Зарабатывает пусть немного, но достаточно, чтобы оплатить свое обучение в восьмом классе Сарапульской гимназии. И наконец-то делает первый шаг к мечте – начинает заниматься живописью профессионально.
«Смешно вспоминать, как наивна я была в пансионе! Только теперь я начинаю знакомиться с жизнью, и нельзя сказать, что она встречает меня с цветами, – сообщает Лидия Павлу. – Пришлось остаться и кончать восьмой класс в Сарапуле. А как здесь я скучаю! Все одна! Совершенно не с кем поговорить по душе! Сколько сомнений! Невозможно было больше жить надеждами, мечтой о будущем. И вот я поступила в рисовальную школу. Плата недорогая, но все же пришлось взять еще один урок. Я стараюсь скопить хоть немного денег, потому что очень мучаюсь своей зависимостью от родителей и знаю, что она будет особенно тяжела в Петербурге… Знаете ли Вы, что я служу в деревне? Мне нужны средства, чтобы учиться. Хотя бы с грошами, но дала себе слово в будущем году поехать в Питер. Может быть, поступлю на Бестужевские. Мне всегда хотелось изучать искусство, – у меня порядочные способности к рисованию, но это трудно для меня в материальном отношении… На помощь отца я не рассчитываю, мы с ним говорим на разных языках»34.
Каждый день Лида думает о маме – она бы поняла и поддержала. Но мамы нет, и все приходится делать самой. Идти наперекор отцу, обстоятельствам… Раз Париж невозможен – начнем с Петербурга?
По дороге в столицу, без предупреждения, решила заехать к Павлу в Казань. Первая встреча после знакомства на балу. Всего один день – но какой волшебный!
«Мне вспоминается Зилантов монастырь, когда мы карабкались по горке, – писала потом Лида. – Вы рассказывали, что в одной из пещер, по преданию, жил когда-то крылатый змей Зилант, и так смешно вдруг изобразили его, что я чуть не упала на землю от смеха. А этот в соборе серебряный ковш с надписью, которую Вы объявили своей жизненной программой: „Пивше возвеселимся и любовью усладимся и вовеки тоя не лишимся“, – видите, я запомнила наизусть!»35
На базаре Павел купил ей вышитую бисером тюбетейку с кисточкой и хорошенькие татарские туфли, бархатные, украшенные золотой канителью, объявил, что Лида «похожа на царицу Сююмбеки, и тут же разыграл старого, сгорбленного визиря с трясущейся головой, который показывает Казань капризной царице»36. Потом, уже серьезно, посоветовал девушке подать заявление на математическое отделение Бестужевских курсов. Привел в пример себя: учеба на физико-математическом факультете Казанского университета давала ощущение твердой почвы под ногами, дарила уверенность в завтрашнем дне. А рисованием разве проживешь? В этом Павел был согласен с капитаном Никаноровым.
Дрогнула Лида. Осенью 1913 года поступила на самое солидное отделение Бестужевских курсов – физики и астрономии. Углубилась в тригонометрию и алгебру, набрала учеников, забросила мысли о живописи.
Но летом 1914-го началась война. И всё вокруг изменилось.
В ожидании беды
«Милый мой, Вы думаете, что над Питером летают цеппелины? Нет. Ни цеппелинов, ни немцев мы пока не боимся, – писала Лида Павлу в сентябре 1915 года. – Мы боимся холода и голода. Пути заграждены, навигацию прозевали, запасов в городе нет или почти нет. Жизнь в Питере стала каторгой, так все дорого. Всякие акулы положительно готовы проглотить даже самого обывателя, а не только содержимое его кармана. Жизнь мчится с головокружительной быстротой – не успеваешь оглянуться, – не только остановиться. В этом году я совсем не могу заниматься живописью. По утрам хожу на лекции, оттуда на уроки и только к вечеру возвращаюсь домой».
