Лиходеева 2. Сделка с нечистью

— Ты ведь очень боялась, что я не вернусь? — а в синих, словно озера под ясным небом, глазах плеснули всполохи рыжего огня.

Глава 7

Утро, наконец, не пугало очередным днем, полным мыслей и забот. Проснулась я с улыбкой, и порадовалась, что мы этот дом выиграли. В отличие от квартиры, здесь не слышна была перепалка экономки с Катериной, а они, уверена, не могли иначе начать свой день. Девочка просыпалась рано, и всегда голодной. Степанида в это время уже шумела в кухне, и под их пикировки мне приходилось пить кофе.

Но это утро было прекрасным: снежная кисея за окном мягко укрывала землю белым, природа, и кажется, весь наш дом, замерли в ожидании следующего сезона.

— Яйцо бы сначала выкушали, Анна Львовна. Вы своим этим черным кофием всю кожу себе испортите. Читала на днях в газете, что от него возможно потемнение, — не упустила возможности поучить меня Степанида, как только я взялась за кофейник.

— Потемнение возможно у тебя в голове, Степанида, потому что читаешь ты до сих пор по слогам. Это же надо до почтенного возраста дожить, и все еще: «гы-мы-вы», — вполне умело подражая голосу экономки ответила Катерина.

— Так, сегодня споров не будет, — прервала еще не начавшийся, но уже распаляемый обеими сторонами пожар. — У нас дел сегодня – вагон и маленькая тележка.

— Я с вами, Анна Львовна! — нет, Катерина не спрашивала, она констатировала факт.

— Да, со мной, потому что зима уже здесь, а у нас с тобой пальтишки на «рыбьем» меху. Стеша, милая, ты скажи мне, каков наш запас в шкатулке? — уточнила я, боясь услышать, что там пусто.

— Так дно уже виднеется. Правда, если вы шубы не вздумаете брать в красных рядах, то вполне уложитесь. А ремонт этот ваш непонятный, и вовсе можно отменить. Зачем придумали такое? Где это видано, чтобы гостиную отделяли? Чего вы там в ней прятать станете? — Стеша иногда забывалась, и кроме советов начинала прям-таки управлять нашими жизнями, но со мной эти повороты не работали больше. я вполне усвоила, что слуги должны знать место. Да, взаимная приязнь – хорошая штука, но когда садятся на шею, да еще и погоняют

А потом я вспомнила господина ротмистра, которого выгораживала перед Победоносцевым. А тот явно что-то нарыл в его бумагах, особенно в тех, где прописано мое содержание.

— Мы с тобой, Катерина, сначала к Глебу Иванычу заглянем.

— А чего это вы к нему зачастили, да и он сюда? — прищурившись, спросила Степанида, не дав нам договорить.

— А того, Стеша. Я бы могла ответить, что, мол, не твое – собачье дело, но я женщина приличная, и подобных слов не говорю даже своим экономкам. Поэтому, давай-ка обозначим границы, и не станем особенно проникать в жизни друг друга! — с улыбкой ответила я.

Стеша покраснела, потом побелела, и как-то совершенно неожиданно для меня, заревела навзрыд.

Катя за секунду оказалась рядом с ней, обняла и принялась уговаривать ту не реветь. А я так и замерла с открытым ртом: это моя Катерина, которая экономке никакого спуску не дает? Да чего вообще творится в моем доме?

— Так я я это ведь все я не для себя, не для зла вам говорю это ведь чтобы вашу репутацию спасти-иии, — выла Степанида.

— Чтобы мою репутацию спасти, найди мне компаньонку. Женщину лет тридцати, из бедной, но приличной семьи, не болтливую, и, желательно, с минимальным количеством подруг. А еще, хорошо, если она глуховата. Ты знаешь, что Глеб Иваныч – мой дядя

— Не дядя он вам, Анна Львовна. Мне-то хоть не лгите! Я все про него вызнала. У него только и есть, что тетка престарелая в Москве. И та бездетна.

У меня аж дыхание сперло от таких вот признаний! Это я, получается, не тех использую в деле сыска? У меня под боком проживает целая Миссис Марпл, а я беса гоняю за слухами!

— Степанида, он мой крестный. Родители мои рано умерли, а он поддерживал. А ты знаешь, что я любопытна, как никто, и нравится мне помогать ему в расследованиях

— Это я уже уяснила, — всхлипывания стали тише. Видимо, мой сменившийся тон дал ей понять, что бояться больше нечего, а может она просто нащупывала границы, до какой можно черты дойти.

— Ну так в этом все и дело. Неужто ты думаешь, что я в невесты к нему набиваюсь? — я вышла из-за стола, и дала понять тем самым, что разговор окончен.

— Да какие невесты, матушка лишь бы не в содержанки! Говорят, он сейчас очень ухаживает за графинюшкой как же еерод какой-то не нашинский.

— Целая графинюшка? — я даже остановилась.

— Ну, она вдова, только не его возраста тоже. Лет на двадцать, а то и тридцать, помоложе. Говорят, жена какого-то золотодобытчика с Урала. Сама-то она графского рода, а вот муж-то был богат, да безфамилен.

Мы вышли из дома, и наш личный извозчик уже ждал с теплой рухлядью, чтобы прикрыть нам ноги. Морозец, хоть еще и не зимний, легкий, но крепчал, кажется, да и ветра здешние градусов на десять понижали ощущение температуры.

Возле Управления, как всегда, царила суета. И как только я вышла из кареты, вспомнила, что Лука опять над ухом не жужжит пчелой, как почуяла его. по спине пробежал холодок, и я поняла, что и он знает, что я здесь. И что теперь? Только вот на таком расстоянии мне его слышать?

Алексей вышел встречать нас на лестницу. Он стоял на втором этаже, прижавшись спиной к перилам, скрестив руки на груди, этакий хозяин жизни, и чуть ли не начальник всего этого заведения. Так и можно было подумать. Белоснежная сорочка под мундиром, локоны, словно уложены хорошим мастером, белозубая улыбка. Ну, где тут прежнему Алексею с его потерянным, вечно каким-то загнанным взглядом?

— Анна Львовна, честь имею, — он, кажется, даже каблуками щелкнул.

— Имеешь, имеешь, вредитель роду человеческому. Где Глеб Иваныч?

— У себя, совершенно не в настроении, но я чуточку ему добавил радости – привел мужика, которого они искали три месяца. Представляешь, душа моя, воровал у господ. Сам кучером трудится, а пьяных привозит не к адресу, что господа скажут, а в один притончик. А там их и обдирали до нитки в подворотне. А последний

— Лука, я понимаю, что у тебя первый рабочий день, и ты пытаешься хоть как-то отработать жалованье, но мне пока не до твоих бандитов, друг мой, — шепотом перебила его я и отворила дверь в кабинет ротмистра без стука.

— Анна, тебя стучать не учили? — грозный голос моего руководства заставил намылившуюся-было Катерину пойти следом за мной, но она предпочла шагнуть обратно через порог и закрыть дверь.

— Глеб Иваныч, меня много чему учили, в том числе и «стучать». Только вот я же старого воспитания, понимаете? И начальству сдавать своих не привыкла. Поэтому, давайте сразу, с порога, так сказать, этот вопрос с вами решим. Оплатите мне все, что недодали, и расскажите о планах на ближайшие дни. А то мне ремонт пора в доме делать. Знаете ли, стиль совсем не мой в нем, чувствую себя навроде графини без денег, которой приходится цепляться за любого, кто обеспечит ее хоть мало-мальски, — голос мой лил елей, а лицо Панфилова медленно стекало к подбородку.

— Сядь! — собравшись, приказал он, и отвел глаза, ковыряясь в ящике стола. — Дам пока пятьдесят рублей!

— Что значит «пока»?

— То и значит. Денег нету!

— Нету слова «Нету», ротмистр, — я встала, тяжело вздохнув, и прихватив конверт, пошла к двери. — Поеду, значит, к Константину Петровичу. В долг буду просить.

— Стой! — гаркнул мой начальник сорвавшимся на визг голосом и стукнул кулаком по столу. — Ты меня без ножа режешь, Аня! Прям вот стамеской мне в самое сердце тычешь и тычешь, понимаешь?

— Тупой?

— Чаво? — не поняв, о чем я, переспросил ротмистр.

— Ну, тупой что ли стамеской? А то они тоже, знаете, вполне себе холодное оружие. Один раз можно только тыкнуть.

— Ты надо мной измываться вздумала? — встал раскрасневшийся начальник и вперил в меня свой ледяной взгляд.

— А вы со мной поделитесь, ротмистр, деньги мои на что идут? Ежели на содержание барышни, это еще куда ни шло, а вот ежели вы играть в казино пристрастились, то я и сама бы их спустила. Поэтому, чистосердечное ваше очень повлияет на мое сегодняшнее расписание. Ну так что? — я взялась за ручку двери и уже было отвернулась, как он завопил:

— Так все, винюсь я перед вами. Вам же и жилье, и на пропитание давали, и одёжи вон сколько. Да, присваивал, да, грешен, да ведь вам, молодой девчонке, много ли надо?

— Графине поболе требуется? Вы, полагаю, у меня даже не половину «отщипывали», а две трети, а может и побольше? Так ведь? Как ворочать будете, любезный? — голос мой уже источал власть и что-то похожее на опеку. Да, он теперь от меня зависел, как несмышленый мальчишка. Тут за растраты и присвоение государственного не гладили по голове, ее отправляли в места не особо жаркие. Да, вместе с телом, но радости эта целостность организма не прибавляла его обладателям.

Панфилов грохнулся в кресло и обмякнув в нем, зажал голову руками. Он затрясся весь, будто в параличи, а потом я услышала его рев.

Нет, успокаивать его я не спешила. Пусть представит себе, что его ждет. А вот когда наревется, пусть сам предлагает – как нам этот вопрос решить.

А вот после этого я и выясню у своего демона, как мы будем жить дальше. Хмыкнув, я принялась изощренно вертеть на языке словосочетание, пришедшее в этот момент в мою голову.

«Демоны госпожи Лиходеевой»!

Так и представляется любовный роман со множеством пикантностей, который женщины читают исключительно в одиночестве. Эх, пропадает такое название!

Глава 8

Мы с Катериной решили, что шиковать не станем, и отправились не на Невский с его витринами, а на Сенной рынок. Там, среди тряпья и совершенно непотребной одежины можно было найти и что-то вполне сносное. Богатые нищают, продают свои хорошие вещи, есть люди, которые перекупают их. Купчихи любят рынок не зря!

Сенной рынок встретил многоголосым гулом. Здесь жизнь кипела, бурлила и частенько пыталась обсчитать. Мы пробирались сквозь ряды, где на вешалках раскачивались тяжелые суконные пальто и лисьи горжетки, выглядевшие так, будто лисы умерли своей смертью.

— Подходи, красавицы! — заголосил дородный торговец с красным лицом, перегородив нам путь. — Извольте взглянуть: шубка — чистый соболь! Купчиха из Твери заложила, от сердца отрываю! Мех мягкий, теплая — в мороз на снегу спать можно!

Он ловко выхватил с вешалки темно-коричневую шубейку и с размаху накинул её мне на плечи. Вещь действительно выглядела недурно: густой мех, добротный покрой. Я уже была готова спросить цену, прикидывая в уме, сколько останется после визита к Глебу Ивановичу, как Катерина вдруг шагнула вперед. Она не стала трогать мех. Она просто посмотрела на продавца своим странным, «прозрачным» взглядом, от которого у обывателей обычно начинали чесаться лопатки.

— Соболь, говорите? — тихо произнесла Катя, и в её голосе прорезался холод. — А чего же этот соболь так странно пахнет пережженной шерстью и старым клеем?

Торговец побледнел, но не сдался:

— Помилуйте, барышня! Это благовония складские! Чтобы моль, упаси боже, не позарилась!

Катерина подошла вплотную, протянула руку и, не глядя, ткнула пальцем в район правой лопатки, подкладка которой была аккуратно подшита шелковой нитью.

— А заплатку размером с мою ладонь вы тоже благовониями заложили? — спросила она, глядя прямо в глаза мужику. — Там под шелком — дыра. И мех набран из объедков, которые даже на воротник не годятся.

Продавец сглотнул. Его наглая уверенность испарилась, как спирт на огне. Он быстро стащил шубу с моих плеч и начал озираться, словно ища кого-то, кто объяснил бы ему, откуда эта соплюха знает вещи, которые даже опытный глаз не увидит?

— Ну может, и есть недочет, — пробормотал он. — Так я же цену скину! Почти даром отдам!

— Пойдем, Катенька, — я взяла её за локоть. — Здесь нам ловить нечего, кроме насморка. — А ты как это вот

— Вижу скрытое? Так это все бесы легко могут. Не чистый бес, но что-то иногда будто вспыхивает. А потом принимаю уже это за свое. Как зрение и слух. Будто тайное видение. Поняла? — Она склонила голову и прищурила глаз.

— Нет, не совсем поняла. То есть, это вот все неожиданно? Не по твоей прихоти? Вот сейчас, допустим Ты вранье раньше уже вскрывала так скоро?

— Да, и теперь легко могу на вранье поймать. Степанида наша, было дело, таскала домой сестре своей нашу снедь. Специально много готовила, чтобы нам не съесть

— Ну, ее ты уже отчитала, да и дело благое, там ведь дети малые

— Ага, и мужик пьющий, которого на работу не выгонишь. А чего ему работать, раз еду в дом несут. Правильно?

— Ладно, а вот сейчас, можешь на любого глянуть, и сказать, что скрываешь? — спросила я с надеждой. Не было у меня до этого момента времени, да и основания расспрашивать девочку. И не знала, что кроме того, что бесов видит, есть у нее какие-то еще умения.

— Если нас они не касаются, не слышу. Но ведь любого можно вывести, Анна Львовна. Он потом, думая о тебе, вплетает в мысли и свои настоящие желания.

— А меня? Мои мысли ты читаешь?

— Слышу, когда они меня касаются. Знала, что комнату Луки мне хотела отдать, и в то же время его жалела. Мне одно только не понятно – ты его почему так опекаешь? Он же сильнее тебя, старше, умнее. А ведешь себя с ним, как с мальчишкой больным

У меня вдруг в голове щелкнуло, да так щелкнуло, что я встала перед большой лавкой ростовщика. И когда уже Катерина туда вошла, а за ней следом еще пяток человек, я стояла и думала о своем отношении к бесу.

Ведь и правда, опекала его, умилялась его кривляниями. Это ведь мне не свойственно с мужчинами вовсе! И поняла: это он себя так вел, чтобы мне проще было, или вводил в заблуждение, чтобы с меня побольше взять. Чего? Да тех же прав для себя! Ну, держись, гастарбайтер адов.

Если в себе напрочь закрыть совесть, когда войдешь к ростовщику, то можно одеться неприлично шикарно. А когда Катерина намекнула, что вот этот, с виду совершенно несчастный и нищий плюгавенький мужичонка тот еще рвач, и готов с нас три шкуры содрать, я без раздумий согласилась использовать Катюшино умение. Жаль Луки не было. Хорошо бы внушить ростовщику немного страха божьего.

Мутоновая шубка для моей девчонки и каракулевая для меня обошлись недешево, но вид имели настолько пристойный, что я не стала долго торговаться.

— Неужели он с нами жить не будет? В свою эту квартиру переедет, мундир нацепит и забудет нас? — спросила Катерина, когда мы, уже утепленные уселись в свою личную карету. Что ни говори, а удобства это добавляло. Борис – наш кучер, даже ноги нам накрывал, когда усаживал. Хозяйки, знаете ли. Упаси Бог, заболеют!

— Катя, ты же сама его на дух не выносила! Помнишь, как ты из-за комнаты на него шипела? Как называла «хвостатым недоразумением»?

Катерина фыркнула и отвернулась к окну, разглядывая проплывающие мимо дома.

— Ну это же как игра была. Вроде как со старшим братом ругаться. На самом деле, я ведь лучше него никого не знаю. Кто меня еще за косички дергать будет и правду в глаза говорить, когда я вредничаю? Без него в доме станет слишком по-человечески. Скучно.

— Не бойся, — я погладила её по руке. — Лука докричался до меня из самого Предела не для того, чтобы теперь играть в благородного холостяка. Он завязан на меня сильнее, чем прежде. Хотя теперь он называет себя демоном, я всё еще чувствую нашу связь. Это не разорвать.

Катя облегченно выдохнула, но тут же нахмурилась:

— Демон Это значит, он теперь еще вреднее станет? И аппетиты у него вырастут?

— Сказал, что людей без моего разрешения есть не будет, — я грустно усмехнулась. Повезло ему с местом работы – там грехов, хоть в бочки соли.

Когда мы входили в подъезд нашего петербургского доходного дома, две дамы в необъятных капорах синхронно замолчали. На нас уставились четыре глаза, в которых неодобрения было больше, чем уксуса в дешевом трактире. Катя, шедшая за мной, вдруг хихикнула и дернула плечиком.

— Думают, барыня, что ты их мужей сманивать приехала, — шепнула она, когда мы миновали лестничный пролет. — Вон как косятся. Прямо как на мою матушку покойную в лучшие её годы. О ней ведь тоже всякое шептали, мол, телом зарабатывала, да не абы как, а с огоньком. Я замерла на ступеньках, сурово глянув на девочку.

— Катя, прошу тебя, оставь это. Не стоит так о матери, даже если... даже если всё так и было. Не суди её.

— Да я и не сужу, Анна Львовна, — Катя пожала плечами с такой философичностью, что мне стало не по себе. — Её жизнь — её дело. Кому-то грехи в тягость, а кому-то в приданое. Я просто говорю: рожи у них скучные, вот они и злятся.

Дома было прохладно. Мы сварили кофе, аромат которого немного разогнал холод зимнего дня. Я только успела отхлебнуть обжигающую жидкость из тонкой чашки, как по позвоночнику пробежала знакомая искра. Воздух в прихожей будто уплотнился.

— Приехал, — выдохнула я, глядя на Катю. Дверь отворилась. В квартиру вошел Алексей Петрович Добролюбов, старший следователь Его Императорского Величества жандармского управления. Шинель сидела на нем безупречно, аристократическая бледность в холодном свете дня казалась фарфоровой. Он небрежно бросил фуражку на комод и, даже не снимая перчаток, обвел нас насмешливым взглядом.

— Весь Петербург обсуждает падение курса рубля, а мои дамы, судя по запаху, решили вложиться в стратегический запас нафталина? — Лука скривил губы в своей фирменной ухмылке. — Анна Львовна, ну каракуль? Серьезно? Соболь так и просился к твоим глазам, а ты выбрала шкуру унылого барашка. Экономишь на имидже будущей королевы – воина, огнедышащего дракона, линчующего нечисть?

Катерина надулась, а я почувствовала, как рука сама тянется к тяжелому подсвечнику. Видеть в привычном, добром лице Алексея Петровича эту бесовскую спесь было невыносимо.

— Если ты сейчас же не прекратишь паясничать, — процедила я, — этот «барашек» станет последним, что ты увидишь в этом теле.

Он расхохотался — легко, беззаботно, и в этом смехе было столько жизни, сколько настоящий Добролюбов не выказывал за годы службы.

— О, я вижу, настрой у вас боевой. Хотите меня побить? Позвольте, я сам этим займусь, — он театрально замахнулся рукой на самого себя, — но боюсь, Управление не оценит фингалов под глазами у своего ценного сотрудника.

Минут через десять, когда Катя ушла на кухню разбирать закупки, мы присели в гостиной.

— Послушай меня, — я вцепилась в рукав его мундира. — Ты теперь в Управлении. Ты лицо власти. Пожалуйста, не делай ничего, что привлечет к тебе внимание. Глеб Иванович и так на нервах. Если ты начнешь ходить сквозь стены на глазах у писарей или заставишь чернильницы летать...

Лука перехватил мою, изображающую его полеты руку. Его ладонь была теплой, человеческой, но хватка — стальной. Янтарный огонек в голубых глазах вспыхнул и погас.

— Анна Львовна, душа моя, неужели ты думаешь, что я настолько глуп? Я десять лет просидел в сером ничто, мечтая о чашке кофе и хорошей драке. Я не подведу тебя. Я буду идеальным следователем: проницательным, скучным и смертельно учтивым.

Я посмотрела на него — на этого высокого, красивого мужчину, который двигался с изяществом пантеры и говорил голосом беса.

— Зачем? — сорвалось у меня с губ. — Зачем все это время ты притворялся передо мной шутом? Почему позволял мне относиться к тебе, как к непутевому мальчишке, как к слуге?

Лука медленно отпустил мою руку и улыбнулся — на этот раз без сарказма, почти печально.

— Потому что на тот момент, Анечка, тебе не нужен был кто-то сильный рядом. Тебе не нужен был ровный по уму собеседник. Ты была напугана, ты только открывала в себе дар. Если бы к тебе пришла сущность, которая умнее тебя, опаснее и древнее... ты бы сбежала. Ты бы не взяла меня к себе, побоялась бы потерять контроль. Тебе нужен был паяц. Вот я им и был. — Он подошел к окну и заложил руки за спину, глядя на серые крыши Петербурга. — Теперь всё иначе. Кроме того, что я так же не могу жрать людишек без твоего разрешения — ритуал завязал нас слишком крепко. Я не смогу навредить тебе, не смогу тронуть твоих близких. Моя воля — это твоя воля, хоть я и буду бесконечно на это жаловаться. Я демон, Анна. Твой личный демон с государственным окладом. Разве не об этом мечтает каждая порядочная женщина? — Он обернулся, и на его лице снова сияла маска Добролюбова — безупречного офицера. — А теперь вели подавать обед. В Управлении сегодня привезли мелкого воришку с Фонтанки, допрос был утомительным, и я зверски проголодался. Надеюсь, Степанида не положила в котлеты слишком много чеснока? Следователю это не к лицу.

— «Вели подавать»? — недовольный голосок Катерины, накрывающей на стол, окончательно вернул мне ощущение, что в этом доме, не смотря на перемены, все останется так же. И это меня безмерно радовало.

Глава 9

— Ты понимаешь, что это катастрофа? — Лука мерил шагами гостиную, и его идеально начищенные сапоги скрипели в такт его негодованию. — Комната офицера, Анна! Пять квадратов уныния, запах прелого сукна и вид на глухую стену прачечной. Там даже нет приличного зеркала, в котором я мог бы

— Любоваться своим новым, на редкость удачным лицом? — вставила я и засмеялась. Лука осклабился и чертыхнувшись, продолжил:

— И самое неприятное: я не могу остаться здесь. Общество, видите ли, не одобрит, если старший следователь будет ночевать у вдовы без кольца на пальце. Да и Катерина — он глянул в сторону кухни, где девочка мыла сейчас посуду после нашего ужина.

Я сидела в кресле, наблюдая за тем, как этот «страдалец» картинно заламывает руки.

— Тебе ли, бесу, переживать о репутации? Еще вчера ты был облаком дыма, которому закон не писан.

— Вот именно! — он резко остановился. — Раньше я был свободным художником эфира, а теперь я заперт в этом кожаном мешке с костями. Мне нужно мыться, есть эту вашу ужасную овсянку, чтобы пищеварение работало, как надо, и, что самое постыдное, соблюдать приличия. Кстати, о приличиях. Победоносцев сегодня официально ввел меня в курс дел стражниц. Теперь я старший следователь по «особым поручениям». Буду твоим официальным куратором, Анна Львовна.

Я замерла. Чашка в моих руках звякнула о блюдце.

— Что? Он окончательно лишился рассудка? И ты молчал об этом полчаса, жалуясь на зеркала и прачечную?!

— Ну, — Лука пожал плечами с тем невыносимым изяществом, которое теперь стало его подписью, — мне казалось, отсутствие комфорта в моей новой берлоге — проблема куда более экзистенциальная. Но если тебе так угодно Да, теперь я в законе. И официально – твой непосредственный начальник! Будем ловить моих «коллег» вместе. Под моим управлением! Знаешь, есть в этом особый шик: охотиться на нечисть, будучи самым зубастым её представителем в этом городе.

Я отправила его восвояси, чувствуя, как голова пухнет от новостей. Это значило, что Лука теперь подчиняется ротмистру, а я Луке! Бесу! Ну, ладно, он уже целый демон, но это мой личный демон! И, кроме прочих представлений, мне на людях придется играть роль послушной помощницы?

Вечером мы с Катей вернулись в «Дубы». За ужином Степанида, разливая чай, начала издалека — с погоды, плавно переходя на то, как «Алексей Петрович нынче переменился».

— Вы уж простите, Анна Львовна, — Степанида поджала губы, старательно не глядя мне в глаза, — но люди-то вот-вот заговорят. Офицер молодой, красивый, а вы женщина вольная Только лишь о вашей репутации пекусь, матушка. Негоже ему так часто у нас бывать без ясной цели.

— Степанида, — я отложила салфетку, и голос мой приобрел стальные нотки, — моя репутация — это моя забота. А твоя — чтобы пироги не подгорали. Не лезь не в свои дела, если не хочешь, чтобы я начала интересоваться твоими.

Вопрос, как мне показалось, решился, и мне было плевать на то, что женщина уже поджала губы и собиралась обидеться. Слишком много стало у меня начальников. И дело, мне кажется, не в окружающих меня людях, а во мне лично!

Утром, по дороге в Управление, я ехала одна. Карету потряхивало, и я неожиданно для себя зажмурилась, пытаясь нащупать старую связь. Раньше Лука был как зуд под кожей, как постоянный сквозняк в мыслях. Сейчас там было тихо но как-то иначе. Я сосредоточилась, пытаясь «переключить канал», будто подстраивала чувствительные весы.

«Где ты, демон?» — мысленно позвала я. Ответ пришел не сразу, но, когда пришел, я едва не подпрыгнула на сиденье. Голос Луки прозвучал в сознании мягко, но отчетливо, с легким оттенком официального занудства.

«Пытаюсь понять, почему ваш казенный кофе на вкус напоминает жженую подошву, душа моя. Но, оказывается, он здесь есть! Наш Глеб Иваныч и его включает в расходы на содержание вашей «банды Стражниц»! Ты уже подъезжаешь? Поспеши. Ротмистр мечет икру в своем кабинете — у нас новое дело. И да, мне официально разрешено тебя сопровождать. Не забудь сделать серьезное и подобострастное лицо».