Лиходеева 2. Сделка с нечистью

Марьяна Брай

Лиходеева 2. Сделка с нечистью

Глава 1

— Душа моя, ты так кручинилась по поводу моей смерти, а сейчас выглядишь, словно горчицу с кактуса лизнула! Неужто настолько женское сердце переменчиво? Я жив, здоров, прекрасен и…

— Замолчи, и не смей говорить о высоком, когда сотворил подобное, — я не могла смотреть на Алексея, но не потому, что он был мне неприятен, а по причине своей слабости. Слабости моей души, моего сердца.

Если бы не правила, не барьеры, которых мне необходимо было держаться, я обнимала бы этого мужчину, боясь хоть на секунду выпустить его из своих объятий.

— Нужно поспать, — Алексей устало выдохнул и встал с моего кресла.

— Алексей Петрович, уж не у меня ли вы решили остаться? Несмотря на произошедшее, и все, что вам пришлось пережить, думаю, стоит вам поехать домой. Извозчиков уже мало на улицах, но вы найдете, — выдохнула я, все еще боясь, что как только он выйдет за двери моей квартиры, исчезнет навсегда. А я проснусь, и окажется, что пришел он ко мне только во сне.

Двенадцатью часами ранее…

Когда Варя передала мне необходимые силы, чтобы встать на ноги, я дошла до кровати Алексей и упала на его грудь. Мне было плевать – что подумают окружающие, да и думать здесь всем было некогда. Горечь потери, самобичевание и мысль о скоротечности жизни, казалось, поселились в моем сердце навсегда.

Когда я поднялась и зависла над его лицом, думала лишь о потере, наверное, самого лучшего друга в своей жизни, аккуратно нащупывала в своем сердце иные чувства, и боялась их там обнаружить.

Восково-белое лицо офицера стало еще красивее, но все больше превращалось в лик гипсовой статуи, а я хотела запомнить его, запомнить навсегда.

Вытирая свои слезы с его холодных щек, я шептала:

— Твоя смерть не бесполезна, ты останешься жить в моем сердце, в моих мыслях…

— Душа моя, если бы по мне вот так убивались, я вернулся бы с самого дна Ада! — прозвучало прямо над моим ухом, и сердце пропустило удар.

И только когда я хотела-было высказать своему бесу все свое к нему отношение, все свои претензии, но поняла, что это не голос Луки.

Это голос Алексея!

Я подняла голову и поняла, что не могу дышать: синие, словно озёра в безоблачный день, глаза Алексея смотрели на меня.

— А…ты… что… Алек…

В сознание меня привел Победоносцев, и я, осмотревшись, вспомнив об этой безумной ночи, а потом о своем горе, только и смогла прошептать:

— Он же… мертв?

— Анна, это невозможно, я вас понимаю, но… Алексей и правда жив, — обер-прокурор приложил палец к губам и осмотревшись, добавил: — нам предстоит разобраться, как это произошло, а еще, некоторое время лечить его рану, но он жив!

— Этого не может быть, — я попыталась встать и закрутила головой. Я видела свою Варю, которую сейчас держал на руках Глеб Иванович, видела снующих между кроватями монахинь, а когда взгляд скользнул к кровати, где лежал Алексей, его там не было.

— Вообще все, что сегодня здесь случилось — невозможно, но мы с вами знаем, что живем в невозможном, в нереальном, даже, можно сказать, в противоестественном, — Константин Петрович выглядел не просто уставшим, он выглядел обессиленным.

— Где он?

— Его отнесли в другую келью. Те, кто был здесь, кто видел, что творила эта девчонка… они знают Божий промысел, а вместе с ним, знают, что есть и обратная сторона. Те же, кто ворвался с Панфиловым находятся в неведении. Для них смерти Алексея Петровича не существовало, Анна Львовна. Он был болен, как и все здесь, — кроме печати победы, кроме с трудом пробивающейся радости на его лице я видела самое главное – его вера в чудо, а вместе с тем и понимание, что он не убил. Он не согрешил!

— Как? Как он смог…

— Прошу вас, давайте не будем обсуждать это здесь и сейчас. Он рвется к вам, и говорит, что должен рассказать вам что-то. Но сейчас вам дадут питье, отведут в другое место, и вы поспите, — обер-прокурор – этот грозный, уверенный в себе, немногословный мужчина, к которому прислушивался Император, говорил со мной, как с маленькой девочкой.

— Отведите меня к нему. Прошу вас, позвольте…

— Сестра Ефимия, она пришла в себя. Проводите ее в тихое место и останьтесь с ней.

Когда немолодая, коренастая, белокожая, и тоже, как и все здесь, уставшая до исступления женщина взяла меня под руку и помогла подняться с пола, я увидела всю картину. Нет, сначала я услышала: надрывный кашель тут и там, глубокие вдохи, словно люди выныривали из-под воды.

Люди на койках двигались! Кто-то заходился в том самом, глухом, сухом и непрекращающемся кашле, кто-то вдыхал, будто через силу, сипя сухим горлом.

Больше не было тишины и этого страшного, монотонного дыхания – одного на всех.

— Мы смогли? – спросила я себя, но сестра, ведшая меня к выходу из зала, шепотом ответила:

— С Божьей помощью… и с вашей, Анна Львовна. Если бы мы не дышали за них, они бы точно преставились. Чудо сегодня было: и Бог и Дьявол боролись здесь. А вы не переживайте, доктора уже приехали, и говорят, что все будут живы, все…

— Варенька, — поравнявшись с Панфиловым я схватила ручку слепой девочки, отчаянно бившейся сегодня, не побоявшейся ничего в этой круговерти, — Варенька, ты сегодня спасла каждого из них.

— Не я одна, Анна Львовна, не я одна. Меня в Петербург отвезут, я вас там буду ждать. А сейчас поспите, ведь ночь длинной была, — я какой-то глубоко натянутой во мне струной почувствовала, что девочка – Сирин не просто говорит со мной, она опять поет в моей голове, растворяя в ней все мусли и все заботы.

Проснулась я в полной темноте, но в комнате кто-то был еще. Я прислушалась, и автоматически подстроилась под его дыхание.

— Это я, — голос Алексея сначала напугал меня, а потом успокоил.

Все, что случилось за последние сутки снова прокрутилось, как в ускоренной перемотке и я выдохнула с вырвавшимся стоном.

— Это ужасно, Лука. Это ужасно! – только и смогла ответить я.

Потом мы ехали в закрытой карете рядом, и я старалась не смотреть на мужчину, в котором не было больше Алексея. В котором теперь жил мой бес. Да, у меня было очень много вопросов, но задавать их не просто не было возможности, но и не хотелось – я не могла произнести ни слова.

В квартире Лука сам вызвал прислугу из коридора, заставил приготовить для маня ванну и помочь мне помыться, а потом, когда я, все еще молча, уселась в свое кресло, принес большую кружку кофе.

— Я мог бы многое сейчас объяснять, рассказывать и даже шутить, но вижу, что ты не готова еще слушать, — мужчина подошел к окну, за которым догорал день. Он стоял спиной ко мне, мои руки грела кружка, а внутри ледяная глыба, казалось, становится еще крепче, еще холоднее.

Я не знала, что я чувствую. Впервые в своей жизни я не понимала, чего на самом деле хочу, чего боюсь, и чего ожидаю. Мир перевернулся с ног на голову в очередной раз.

— Я не могу говорить. Пока не могу, — только и ответила я сиплым, будто не своим голосом.

— И не нужно. У нас будет еще много времени для этого. Для меня прошла вечность, прежде, чем я смог вернуться. Для тебя несколько дней. И нам есть о чем подумать, душа моя, — в этом голосе, в тембре Алексея я услышала знакомые нотки, и по спине пробежали мурашки.

Отставив кружку, я встала и, еще туже запахнув халат, сделала несколько шагов к окну.

Мы стояли рядом, за окном темнело, а в душе взрывались и падали горящие звезды. Тысячи детонаций, с которыми я не могла справиться, путали мои мысли, не давали понять, что на самом деле я сейчас чувствую.

— Ты справилась, душа моя, ты все смогла! — мужчина, будто испугавшись моей близости, отошел от окна, и шаги его за моей спиной, затихли на ковре, а потом скрипнуло кресло. — Ты можешь куда больше, чем знаешь, Анна. И, если ты позволишь, то мы продолжим это вместе.

— Я не могу сейчас говорить о делах. Оставим это на потом, — я с огромным усилием заставила себя обернуться и посмотреть на Алексея.

— Душа моя, ты так кручинилась по поводу моей смерти, а сейчас выглядишь, словно горчицу с кактуса лизнула! Неужто настолько женское сердце переменчиво? Я жив, здоров, прекрасен и…

Глава 2

Когда в мой сон ворвались привычные звуки, я еще боролась с желанием побыть в объятиях Морфея, старалась как-то компилировать эти голоса и шумы в сновидение, но тонкая вязь забвения все же протёрлась и вернула меня в реальность.

— Надобно будить хозяйку. Обед уже, а она все спит. Нехорошо это, — слова Степаниды дали мне понять, что бряканье посуды – совсем не случайны.

— Ни сердца у тебя нет, ни ума, гренадер в юбке, не иначе, — шипела Катерина.

Не хватало лишь голоса Луки, который должен был сейчас дать мне понять, что эти бабы к хорошему не приведут, а еще, что немаловажно, это я виновата в такой жизни, поскольку собираю в своем доме невоспитанных молодых особ – полукровок.

Впервые за последние месяцы я проснулась без чужого голоса в моей голове. Впервые я боялась выйти из спальни, и не увидеть на подоконнике в кухне своего разбитного, хамоватого, но ставшего в какой-то мере уже частью меня, беса.

Я вышла в кухню, залитую солнцем, и какой-то нестерпимо слепящей белизной.

— Анна Львовна, душечка, да чего же мы исскучались, — взмыла руки, и хлопнула себя по бокам Степанида, — гляньте, чего приключилось за ночь! Снег лег! И это на месяц, считай, раньше положенного! Бог, будто решил город весь начисто вымыть!

— Анна Львовна, милая! — Катерина, в отличие от нашей теперь уже экономки, не сдержалась и бросилась меня обнимать. В глазах ее плескалась и нежность, и страх, видимо, испытанный за последние дни. Да, девочка не знала всего, но чувствовала: бесовское начало в ней не обманешь.

— Ну, вы разгалделись, как бабы базарные, с вами лишнего не поспишь, — я глянула в окно и обомлела: снег, кажется, шел каким-то совершенно противоестественным образом, покрывая белым и чистым не только горизонтальные поверхности, но и стены домов. Будто кто-то специально закидал их, чтобы спрятать серый камень.

— Все, за стол! — скомандовала Степанида, и принялась заставлять его мисками, тарелками, подносами. А потом рядом со мной поставила огромную кружку чая.

— А где кофе? — сдвинув брови, спросила я.

— Чай сегодня. У вас лицо, будто на солнце неделю лежали. Этот ваш кофий до доброго не доведет. Потемнела голубушка, аки рыбарь по весне! — тон экономки говорил мне лишь одно – спорить бесполезно и себе дороже.

— А… как вы…

— А так. Проснулась в пять утра, чую, что-то не так. Глянула в окно, а там снег. Падает, будто пух. Неслышно. Ни ветерка, ни тебе мороза особого, а снег валит. Подняла Бориса, велела выезд наш собирать. Эту вот вертихвостку еле подняла, она мне вчера всю плешь проела, мол ехать надо в Петербург, в квартиру и узнать, как вы тут. Всю ночь не спала девка, под утро сон сморил.

— Бориса? – не понимая, о ком она, переспросила я.

— Дык… Выезд имеем, а конюха – нет. Вот я и нашла. Сама нашла, хозяйка. Но ты глянешь на него, поймешь, что хороший мужик. Годный!

Я видела, что Катерина оглядывается, присматривается ко мне, и чувствовала ее немой вопрос о Луке.

— Потом поговорим. А пока всем завтракать! Дел полно. Степанида, ты можешь обратно ехать – дом нехорошо пустым оставлять. А мы с Катериной тут побудем еще. Ты за нами Бориса отправь к вечеру, — ответила я и заметила, что девочка успокоилась – поняла, что я не оставлю ее без новостей, а самое главное – без новостей о Луке.

Как только за Степанидой закрылась дверь, Катерина уставилась на меня. Я в этот момент убирала со стены все каракули о деле, которое мы вели, и думала, что следователь из меня препоганый – не смогла самое простое предположить.

А Варя… Надеялась, что обер-прокурор позволит с ней поговорить, да и вообще, позволит узнать об этом деле побольше. Не хотелось сейчас с корабля на бал – сразу погрузиться в текущие дела Глеба Иваныча.

— Анна…

— Лука вернулся, милая. Но это теперь выглядит несколько иначе, - оборвала я девочку, боясь услышать ее вопрос.

— Фух… а то я уже и с матушкой встретилась, а она говорила, что не чувствует его здесь. Думала…

— Сегодня ты все узнаешь. Ты молодец у меня, — я бросила листы, содранные со стен на пол, и обняла девочку. — Только… давай договоримся, Катерина.

— О чем? — взгляд ее сказал, что вопросов у нее стало только больше.

— Договоримся быть честными и открытыми. А потом, когда ты узнаешь, чем закончилась эта история, останешься прежней, и еще хоть немного побудешь ребенком?

— Хо-ро-шо-ооо, — осторожно пообещала Катерина и отстранившись, посмотрела мне в глаза. — Но он же жив? Он вернется к нам?

— Он жив, здоров и невредим. Остальное потом, — пообещала я и велела собираться. Нам нужно было попасть в Управление жандармерии до того, как там все решится без меня.

Я прислушивалась к себе пока одевалась, пока мы ехали по чудесному заснеженному городу, пока поднималась по лестнице, где знала каждую щербину на ступенях.

Но внутри было тихо. Никто не озвучивал своих мыслей, никто не проявлял негодования, и никто не жаловался на скудное питание и сиротливую жизнь.

« — Лука,» — осторожно про себя позвала я.

В голове стучали молоточки – кровь, приводимая в движение моим, казалось, умершим вчера сердцем, продолжала свою работу.

Я старалась не думать о вопросах, копящихся сейчас в этой самой голове, старалась абстрагироваться, уйти от того, что на самом деле было сейчас необходимо, но у меня не получалось!

— Анна Львовна, душенька, это вы чего же явились сюда? — вот такого голоса у своего начальника я не слышала ни разу. Тут тебе и «душенька», и елей в тоне такой, что сахарный диабет можно получить воздушно-капельным путем, и улыбка, готовая разорвать его вечно недовольное, а сейчас прям таки источающее счастье лицо.

— Нужно закончить начатое вчера, Глеб Иваныч, — ответила я, понимая, что собеседник мой, стоящий сейчас спиной к двери своего кабинета, счастлив, что вышел вовремя.

— Ой, ну ведь решилось все, дорогая Анна Львовна! Идемте, идемте, провожу вас, усажу в экипаж, и пару дней можете блаженствовать в вашем особняке. Дышите воздухом, любуйтесь снегом! Вы видели что природа сегодня с утра учудила? — он уже было подхватил меня под руку, но тут из-за моей спины вышла Катерина.

К слову, одета она была просто: пальтишко, перевязанное сверху шалью, чуни на ногах – все, что было в ее вещах. Сегодня я как раз планировала одеть девочку перед отъездом в наш дом.

— Вы и есть, значит, Глеб Иваныч? — буркнула Катерина и оттеснила мужчину от меня. — Анна Львовна по делам приехала, усталая, но приехала, а вы ее вот так вот? Хоть бы чаем напоили!

— Катюша, ты обещала молчком? — напомнила я, а потом перевела взгляд на Панфилова и спросила: — Константин Петрович здесь?

— Тут, тут, и дела у нас с ним важные. Такие, что чужим ушам слышать не надобно, — глазки его бегали, и я поняла, что ротмистр совсем не случайно вышел. Ходил по кабинету, как тигр по клетке, пока тот его отчитывал, а меня в окно увидал. Вот и выскочил, как пряник из горячей формы.

— Константин Петрович! — громко сказала я в сторону двери, а потом отодвинула своего руководителя и взялась за ручку двери. — Катюша, а ты пока с дяденькой тут побудь, пусть он тебе историй сказочных порассказывает. Он у нас сказочник – всем сказочникам сказочник! – добавила я Катерине и вошла в кабинет.

Глава 3

Победоносцев выглядел подтянутым, отдохнувшим даже, и мне показалось, что обер-прокурор рассматривает меня на вопрос моего состояния.

— О! Анна Львовна! Я думал, вам нужно время, чтобы прийти в себя. Тяжелая была ночь…

— Добрый день, Константин Петрович. Да, ночка была жаркой, но мне нужно знать, чем все закончилось, а еще… я хотела бы поговорить с этой девочкой.

— С Варварой? — уточнил обер-прокурор и во взгляде его сверкнула сталь.

— Да, с ней. Где она сейчас, и какие у вас на нее планы? Думаю, тюрьма в этом случае совсем не подходит, — я присела в кресло, на которое указал Победоносцев.

— Нет, что вы… тюрьма, боюсь, не справится с этой… даже не знаю, называть ли ее колдуньей. Наши стражницы сейчас с ней в монастыре. Там, где обучали вас.

— Значит… все там, кроме меня? — в груди даже зажгло от обиды. Да, я прекрасно понимала, что они считали меня не совсем в состоянии, чтобы после такого ЧП отправить еще и туда, но можно было как-то отложить это.

— Я уверен, вы понимаете, чем я руководствовался, когда не привлек вас. И, прошу не думать, что я вам не доверяю, или, упаси Бог, считаю вас несостоявшейся хоть в чем-то. Но вам, и правда, лучше сейчас побыть дома. С ними Алексей Петрович. Он ранним утром отправился в монастырь, чтобы засвидетельствовать все, что наши девушки узнают. Это его дело. И, да, он жив, здоров, и совершенно цел. Кроме шрама от…, — он отвел глаза и упустил конкретику, — кроме шрама на нем нет и следа прошлой болезни. Это тоже вызывает вопросы. И, думаю, такие сильные стражницы, как Бесова мигом обнаружат в нем… нехорошие перемены.

У меня волосы на затылке зашевелились. Я не чувствовала Луку, не слышала его. И, вероятно, это было не потому, что он сам этого не хочет, или по еще какой-то причине. Вероятнее всего, он уже запечатлен в одну из тех самых шкатулок, поскольку стражницы поняли, что в теле Алексея совсем не Алексей.

— Я прямо сейчас поеду туда, господин Победоносцев, — я не встала, а вскочила. Картинка рисовалась уж очень ярко, и пережить потерю еще раз я не планировала. Мой бес, мой Лука, вернувшийся сам черт только знает каким образом…

— Ну уж нет, милая вы наша. Никто не сомневается в вашей силе. А после этого дела вам будет предложено новое звание, встреча с Императором и, что немаловажно, вы станете обучать возможных новичков. Это и еще кое-что я вам должен был сообщить при личном визите, но раз уж вы здесь… и, да, я лично прослежу, чтобы вы пару дней провели в вашем доме. Кстати… о доме. Анна Львовна, я не сую нос в чужие дела, пока меня не попросят. А тут… выяснилось, что жилье и довольствие вы получали… как бы это сказать мягче…

— Я все прекрасно получала, а то, чего не дополучала, брала там, где всего в избытке. Жалоб не имею, рада служить отчизне и нашему общему делу, но вместо ордена прошу дать разрешение прямо сейчас отправиться в монастырь. Я хочу завершить это дело и…

— И увидеться с Алексеем, чтобы быть уверенной в его здоровье? – перебил меня обер-прокурор и предложил вполне себе великолепную причину для моего столь возбужденного состояния. Пусть думает, что это любовь. Да хоть что пусть думает!

— Вы верно подметили, и я… простите, но я не могу ничего поделать с собой! Я…

— Глеб Иваныч, — крикнул Победоносцев в сторону двери, и она моментально открылась, и в проеме показалась голова моего руководителя. — Будьте так любезны, организуйте выезд для вашей подопечной, настаивающей на вашем к ней прекрасном отношении. А еще, будьте любезны, принесите книги по расходам. Я хочу лично убедиться, что госпожа Лиходеева ни в чем не ущемлена.

Колеса кареты заносило на каше из начавшего таять снега, но ехали мы достаточно быстро.

Катерина, видя мое состояние, молчала, и я была ей благодарна за это. Думала я сейчас только об одном: как уговорить стражниц не убивать Луку. Вариант, что они уже это сделали я просто отметала не только потому, что не хотела думать о смерти Луки, а больше из логики.

Да, я пока не понимала на каких правах мой бес оказался в теле умершего офицера, но что-то подсказывало, что изгони они беса, Алексею не жить. И стражницы должны были это понимать. Ну, и, как минимум, посоветоваться на этот счет с обер-прокурором.

К месту мы добрались уже затемно. И Катерина напомнила о моем обещании Степаниде вернуться. Та будет явно нервничать. Только, сейчас мне было ни до кого.

Настоятель монастыря был удивлен нашему прибытию, но провел нас в одну из келий. И велел ждать. А я корила себя за то, что не получила от обер-прокурора никакой записки о разрешении, но надеялась, что карета жандармерии скажет ему больше моих слов.

Катерина недолго рассматривала каменные стены. Она заснула через несколько минут, уткнувшись в колючее одеяло носом, и сопела сейчас рядом со мной на жесткой, почти арестантской кровати. Я сидела, обняв ее, и раскачиваясь.

Дверь открылась без скрипа, и в комнату заглянул монах. Он был стар, но глаза его мне показались молодыми.

— Госпожа, можете оставить девочку и пройти за мной. Стражницы ждут вас в столовой. Ужин они пропустили, да и вы как раз, явились явно не ужинавши. Если девчонка проснется, я лично принесу ей каши. Идем, — он махнул ладонью, и я поторопилась за ним.

Коридоры эти были мне знакомы. Я жила в этом крыле почти год. Тоска, которую я тогда испытывала, то непонимание происходящего, то состояние неверия и отрицания навалилось как-то сразу, кучей. И к моему страху за Луку добавилось это вот дежавю.

Сначала я услышала голоса и смешки. Женские смешки, а потом мужской голос. Он звучал тонко, но изящно. Баритон бархатно перекатывался, менялся от игривого к строгому и обратно.

— Вы даже представить себе не можете, Ксения, какого размера калачи в Москве. Это не калачи, а рога дьявола! И они носят их за ручку. Да, да, ручка, которая вылеплена из теста. Вот так идет мужик с рынка, а в руке у него калач… Москва все же…, — голос Алексея прервался, когда мы вошли в столовую.

Тускло горели свечи на длинном столе, девушки сидели на табуретах. Кто-то, уперев локти в стол и положив на ладони голову, кто-то уже отнес табурет к стене и наклонился на нее спиной. Бесова рассматривала свои ногти, и когда услышала нас, подняла глаза на меня. Все выглядели уставшими, но приподнятое настроение держало еще далеко ото сна.

— Добрый вечер, — тихо сказала я, стараясь не смотреть на Алексея.

Мой Лука был здесь. Теперь я чувствовала его, но совсем слабо, и это было похоже на тонкую вибрацию в груди. как если бы он находился в тысяче километров от меня. И это не было тем самым ощущением нечисти, а лишь ниточкой нашей связи.

Это явно был не Алексей, и я видела в его взгляде что-то чужое несмотря на то, что синева глаз была все той же безукоризненной, той, в которой можно было утонуть, захлебнуться!

— О! Аннушка, — девушки одна за другой встали, и потянулись ко мне. Кто-то обнял, а кто-то просто взял за руку и не отпускал, мял, гладил по пальцам, словно пытаясь вернуть некогда хорошую дружбу, или словно скучал без меня.

— О! Наша победительница, наша валькирия! — в голосе Алексея я не услышала нотки издевательства и снова глянула на него.

— Алексей Петрович, как вы себя чувствуете? — только и нашла что спросить я.

— Великолепно. Болезнь, скорее всего, не успела в меня пробраться так сильно, как в других. Вы вовремя разобрались в этом деле…

— Анна, проходи, — Полина потянула меня за руку, усадила за стол и придвинула миску с остывшей, уже подсохшей сверху кашей, — расскажи же, как вам удалось разорвать узел? Что разорвало связь с потусторонним? Как ты прекратила процесс заселения бесов? Тринадцать человек полностью обездвижены, и вы с обер-прокурором вдвоем!

И тут я поняла, что они ничего не знают об этом деле. Они не в курсе, что Алексею пришлось умереть ради положительного исхода. Победоносцев не предупредил меня, но он знал, что я разберусь!

«А Варя? Они же здесь с ней! Он сказал, что стражницы занимаются этой мелкой засранкой, возомнившей себя колдуньей» — мысли в голове щелкали, как секундная стрелка в полной тишине.

Глава 4

Поняв, что поговорить с Лукой не получится, я нехотя съела кашу, слушая Алексея и девушек. Они не обсуждали Варвару, а я решила не торопить события. Лука был жив, и сейчас это было главным.

Спала я крепко, только иногда, словно во сне понимая, что окружает полная тишина, просыпалась и прислушивалась. Потом быстро вспоминала, где нахожусь, и засыпала снова.

Утром нас разбудил тот же инок, принесший таз и воду для умывания. Я проводила Катерину в туалет, а потом, вернувшись в келью, попросила ждать здесь. Завтрак я принесла ей сюда же. Она не спрашивала ни о чем, но я объяснила, что в столовой сейчас находятся те самые стражницы, и им не стоит знать о ее природе, да и вообще, им не стоит знать много о чем.

— А Лука? Когда мы поедем к нему? Анечка, он правда жив? Я его совсем не чувствую, — девочка не хныкала, но ее обеспокоенность я чувствовала. Молодец, ведет себя ровно так, как я хотела бы, чтобы вел себя человек, находящийся рядом со мной.

— Правда, Катюша. Ты знаешь, что я не вру, ты это чувствуешь. Но об этом потом. Прошу, позавтракай, и жди меня. Скоро мы поедем домой, — я поцеловала ее в лоб и пошла в столовую. Ели мы с иноками, и разговор вести при них было нельзя. Здешние правила я знала хорошо. Мы и так были здесь чужеродными элементами, а как говорится: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».