Время Клонов. Из 26-го года в 26 век!

– Это точно, – мрачно прокомментировал Ли Вэй.

***

Прошел еще день. Жизнь шла своим чередом. Студенты ушли на практику, потом пришли. Сходили с Иваном на экскурсию по городу. А на экране по-прежнему не было ни строки текста – но напряжение вчерашнего дня постепенно смешалось с любопытством и ожиданием.

– Ну что, «мертвый» комп наконец проснулся? – проворчал Иван, сжимая ручку и постукивая по столу.

– Пока нет, – Ли Вэй покачал головой. – Но сигнал на восстановление идёт. Нельзя сказать, что всё кончено. Просто придётся ждать.

– Я чувствую это, – пробормотал Чжан Мин, проводя пальцем по стеклу панели. – Нечто начинает меняться. Комп видимо медленно собирает себя.

Иван нахмурился:

– Медленно, но верно… – усмехнулся он. – Кто-то там наверху хочет проверить, как мы реагируем на паузу.

– Да-да, – согласился Ли Вэй, начинающий терять терпение. – Сначала вмешательство, а потом наблюдение. Уверен, это не случайность! Сам Будда следит за нами!

Но вот экран начал слегка мерцать – первые строки дневника снова стали читаемыми.

– Вот, – сказал Иван, и его глаза загорелись азартом. – Файл оживает. Смотрите!

– Так, смотрим и не дышим, – предупредил Ли Вэй.

Постепенно строки дневника начали появляться на экране, но всё ещё с искажениями: пропуски, смена шрифтов, фрагменты текста «живой» записи. Герои вглядывались в каждый символ, пытаясь догадаться, что скрывает файл и какой уровень вмешательства был произведён.

– Слушайте, – сказал Иван, на мгновение понизив голос. – Кто бы это ни был, он явно знает, что мы делаем. Следит за нашими движениями, планирует шаги.

– Ага? И позавчерашний полицейский – это была проверка на реакцию? – подыграл Ли Вэй. – Я так и думал! На самом деле никто не ищет нас, а наблюдает. И за компьютером, и за нами.

Иван подозрительно посмотрел на Ли Вэя, разыгрывающего клоунаду, но промолчал.

– Чёрт, – вздохнул Чжан Мин. – Поверить не могу, что всё это ради одного файла. А если он снова перестанет работать?

– Не перестанет, – Иван постучал кулаком по столу. – Я верю. Кто бы там ни стоял за этим – мы пройдем.

Ли Вэй на мгновение замолчал, потом тихо сказал с закипающим раздражением:

– Ребята, я устал уже от этого нервяка. Какие нахрен слежки? Все это случайно, все можно объяснить случайностями. Ну никому мы там не сдались, да и файл не содержит ничего важного! Ну клоны и клоны, подумаешь, фантазия у кого-то там разыгралась.

– А я рад, что мы всё-таки можем узнать, что там дальше произойдет, – сказал Чжан Мин, осторожно улыбаясь. – И файл оживает. Это значит, что впереди новые открытия.

– Ну, тогда – за работу, – Иван сжал кулаки. – И пусть кто там за этим стоит, попробует нас остановить.

Экран постепенно оживал, строки текста вытягивались в ритме, будто живые. Ребята снова погрузились в работу – внимательные, осторожные, но с явным азартом, как исследователи, которые только что открыли дверь в новый мир.

Глава 4. природа, технологии и расширение горизонтов

Я проснулся раньше, чем загорелась линия утреннего освещения под потолком. И, что удивительно, проснулся сам. Без внешнего сигнала, без мягкого виброимпульса в висках, который обычно служил здесь будильником. Просто открыл глаза – и всё.

Первое, что я почувствовал – лёгкость.

Не ту показную, когда ты просто выспался и думаешь, что теперь готов свернуть горы, а настоящую. Глубокую, телесную. Будто кто-то аккуратно снял с меня невидимый рюкзак с кирпичами, который я таскал последние… сколько? Годы? Десятилетия?

Я сел на край кровати и несколько секунд просто слушал себя. Сердце билось спокойно, дыхание было ровным, мышцы отзывались на малейшее движение без привычной задержки, без тупой тяжести в суставах.

– Ну как, не отваливается? – раздался голос от двери.

Я обернулся.

Лира стояла, прислонившись к косяку, с тем самым выражением лица, которое балансировало между профессиональной оценкой пациента и лёгким, почти дружеским ехидством. Признаться, неожиданный переход Лиры с официального делового стиля на буквально панибратский меня шокировал, но я решил поддержать игру, так как было в этом что-то домашнее.

– Пока держится, – сказал я, потянувшись. – Но если что – я верну по гарантии.

– У нас нет гарантийного возврата, – она вошла в комнату. – Только обновления.

– Платные?

– Для вас – с подчеркнутым «для вас» произнесла Лира – экспериментальные.

– То есть я ещё и бета-тестер, – вздохнул я. – Прекрасно. А где галочка «согласен с пользовательским соглашением»? Я точно что-то не читал.

Она усмехнулась. Не громко – скорее уголками губ.

– Вы подписали всё, когда согласились выжить, – снова вернулась она к деловому стилю, к моему сожалению.

– Вот это я понимаю – скрытые условия.

Она подошла ближе и протянула мне тонкий браслет, который я уже видел раньше.

– Сегодня вы его не снимаете.

– Даже в душе?

– Особенно в душе, – спокойно ответила она. – Сегодня у нас выезд.

– На шашлыки?

– В природные зоны и исследовательские объекты.

Я надел браслет и покрутил запястьем.

– Звучит так, будто мы едем смотреть на вольеры с табличками «руками не кормить».

– Почти, – сказала Лира. – Только объекты могут быть больше вас раз в десять, а некоторые – быстрее.

– И вы сейчас пытаетесь меня успокоить?

– Я сейчас напоминаю правила поведения, – она активировала голографическую панель в воздухе между нами.

Над её ладонью развернулась карта. Город, который я уже начал узнавать, постепенно растворялся к окраинам, уступая место зелёным зонам, куполообразным структурам и каким-то странным сетчатым массивам.

– Мы посетим восстановленные экосистемы, – сказала она, увеличивая один из участков. – Зоны адаптированной фауны и несколько исследовательских комплексов. Ваша задача – не покидать обозначенные маршруты и…

– …не гладить динозавров, – закончил я.

Она посмотрела на меня.

– Вы не должны гладить ничего, что двигается без разрешения.

– А если оно первым начнёт?

– Тогда вы будете бежать.

– А вы?

– Я буду оценивать ситуацию, – ответила она с таким спокойствием, что я невольно рассмеялся.

– Знаете, у вас отвратительное чувство поддержки.

– Зато хорошая реакция.

Мы на секунду замолчали. Не неловко – скорее наоборот. Как будто пауза была частью разговора.

– Ты сегодня в хорошем настроении, – сказала она чуть тише. Снова неофициальный тон.

– Я сегодня в хорошем теле, – ответил я. – Это, знаете ли, влияет.

– Я рада.

И вот тут это прозвучало уже не как отчёт о состоянии пациента.

Я поймал её взгляд. Она не отвела его сразу – буквально на долю секунды дольше, чем требовала вежливость. Потом всё же переключилась на карту. И вернула деловой стиль.

– Через пятнадцать минут вылет, – сказала она. – Успеете собраться?

– Если вы пообещаете, что там нет ничего, что может меня съесть.

– Напротив, – ответила она, направляясь к выходу. – Некоторые виды предпочитают пришельцев постарше. Они менее подвижны.

– Эй! – крикнул я ей вслед. – Это был удар ниже пояса!

– Привыкайте, – сказала она уже из коридора.

Я остался один, всё ещё улыбаясь.

Экскурсия, значит.

Что ж, посмотрим, каких именно «животных» они тут воскресили.

***

Я уже собирался выйти вслед за Лирой, когда вдруг остановился.

– Подожди.

Она обернулась.

– Да?

– Я только сейчас понял, что всё это время задаю вопросы не о том, – сказал я, опираясь плечом о стену. – Если у вас больше нет государств, народов, границ… На каком языке вы вообще говорите?

Она посмотрела на меня внимательнее. Не удивлённо – скорее так, будто ждала этого вопроса.

– На синтетическом общем, – ответила она. – Это функциональный язык. Он создавался постепенно, на основе нескольких языковых групп, но без культурной нагрузки.

– Без культурной нагрузки? – я усмехнулся. – То есть без идиом, без поэзии, без «души»?

– Без избыточности, – спокойно уточнила она. – Минимум неоднозначности. Чёткая структура. Предсказуемая грамматика. Он оптимизирован для точной передачи информации.

– Звучит… скучно.

– Звучит эффективно, – мягко возразила она.

Я помолчал, переваривая.

– Тогда другой вопрос. Если вы не говорите на русском… Почему ты говоришь со мной на нём?

Вот теперь она улыбнулась чуть иначе. Не рабочей улыбкой. Почти личной.

– Потому что это моя специализация.

– Русский? – я приподнял брови. – Серьёзно?

– Да. Я – лингвист мёртвых языков. И русский был одним из моих направлений.

– Мёртвых, значит, – я тихо выдохнул. – Спасибо, приятно слышать.

– Это не оценка, – сказала она чуть мягче. – Это классификация. После объединения языков национальные формы постепенно вышли из активного употребления. Они сохранились в архивах, в культурных пластах, в исследовательских центрах. Но в повседневной коммуникации – нет.

– И сколько вас таких… специалистов по мёртвым голосам прошлого?

– Немного, – ответила она. – Несколько десятков на весь континентальный кластер. Мы изучаем языки как системы мышления. Через них можно понять, как люди прошлого воспринимали мир.

– И что, русский оказался настолько интересным?

– Он сложный, – сказала она. – В нём много слоёв. Исторических, эмоциональных, противоречивых. Он отражает внутренний конфликт эпох. Нам это важно.

– Нам?

– Исследовательским группам.

– То есть… – я посмотрел на неё внимательнее. – Тебя приставили ко мне не потому, что ты просто «удобный куратор», а потому что ты одна из немногих, кто вообще способен меня понимать без переводчика?

– Да.

– И если бы ты не изучала русский?

– Тогда с вами работал бы другой специалист.

– А-а, – меня взял азарт. – Предположим, что такого специалиста не нашлось бы во всем мире?

– В этом случае пришлось бы использовать интерфейсный модуль.

Я замер.

– Модуль?

– Автоматический лингвистический адаптер. Он бы обеспечивал точность передачи смысла.

– А интонацию?

– Нет.

– Сарказм?

– Частично.

– Плохие шутки?

– Скорее всего, нет.

Я покачал головой.

– Значит, мне повезло, что у меня есть ты.

Она посмотрела на меня с тем самым спокойным выражением, но в глазах мелькнуло что-то живое.

– Возможно, – сказала она. – Или это был расчёт.

– Цинично.

– Рационально.

Я сделал шаг ближе.

– А ты сама на каком языке думаешь?

Вопрос повис между нами.

Она не ответила сразу.

– На общем, – сказала наконец. – Но иногда… – она чуть склонила голову, – некоторые конструкции из старых языков оказываются удобнее.

– Например?

Она посмотрела на меня чуть дольше обычного.

– Например, когда нужно выразить что-то не совсем рациональное.

Я улыбнулся.

– И это ты сейчас на каком языке сказала?

– На вашем.

Пауза снова возникла – тёплая, плотная.

– Значит, – сказал я, – я тут не просто подопытный. Я ещё и редкий носитель исчезнувшей формы мышления.

– Именно поэтому вы ценны, – спокойно сказала она.

– Надеюсь, не только поэтому.

На этот раз она отвела взгляд первой.

– Нам пора, – сказала она, возвращаясь к профессиональному тону. – Транспорт ждёт.

Я направился к выходу вместе с ней.

И вдруг впервые отчётливо понял: если бы не она – этот мир звучал бы для меня чужим. Без оттенков. Без пауз. Без игры.

А значит, в каком-то смысле, мой единственный мост к этому будущему – это человек, для которого мой язык уже стал археологией.

Интересная роль.

И чертовски опасная.

***

Мы вышли на стартовую платформу, и я машинально провел ладонью по корпусу ранца.

Лёгкий.

Слишком лёгкий.

Вчера я был слишком занят тем, чтобы не разбиться о ближайший небоскрёб, чтобы думать об этом, но сегодня…

Я постучал костяшками по корпусу.

– Слушай… А где у него аккумулятор?

– У чего? – Лира обернулась.

– У этого, – я кивнул на ранец. – Он весит, как школьный портфель. Даже меньше. Вчера я списал всё на адреналин, но сейчас – серьёзно. Где батарея?

Она на секунду замялась, словно решая, с какого уровня начать объяснение.

– В нём нет аккумулятора.

– Не понял.

– Источник энергии находится вне устройства.

– В смысле – «вне»?

– Мы передаём энергию дистанционно.

Я посмотрел на неё.

Потом снова на ранец.

– То есть… он работает от розетки?

– Если упростить – да.

– И где же тут у вас… розетка?

– Посмотрите на горизонт.

Я поднял голову.

Раньше я принимал их за элементы архитектуры. За декоративные или, может быть, коммуникационные конструкции. Они стояли по краям города – тонкие, решётчатые, уходящие в небо настолько высоко, что верхушки терялись в дымке.

Теперь, когда я присмотрелся…

– Это что… вышки?

– Энергетические башни, – кивнула Лира.

Я прищурился, пытаясь их разглядеть.

Они были гигантскими. До километра высотой, не меньше. Лёгкая, ажурная конструкция из пересекающихся металлических ферм делала их почти невесомыми на вид – как будто кто-то решил построить несколько увеличенных в сотни раз копий Эйфелева башня и расставить их по периметру города.

– Они формируют энергетическое поле, – продолжала Лира. – В его пределах устройства могут получать питание напрямую. Без накопителей.

– То есть… – я снова посмотрел на ранец, – эта штука всё время подключена к сети?

– Да.

– А если я вылечу за пределы города?

– Тогда питание прекратится.

– И я…?

– Планирующее снижение, – спокойно сказала она.

– Успокоила.

Она слегка улыбнулась.

– Не переживайте. Зона покрытия значительно превышает урбанистический периметр.

– Конечно, – пробормотал я. – У вас тут всё значительно превышает.

Мы подходим к краю платформы.

– Готовы?

Я смотрю вниз.

Потом на неё.

– Если что – ловить будешь ты.

– Я буду рядом.

– Это не одно и то же.

Она делает шаг вперёд – и падает.

Я, ругаясь, прыгаю следом.

На этот раз крылья раскрываются почти сразу. Без паники. Без судорожных движений.

Я чувствую поток.

Чувствую, как тело подхватывает воздух. Как мозг посылает микросигналы, и система откликается мгновенно, точно угадывая намерение ещё до того, как я сам его осознаю.

Я лечу.

Сам.

Город отступает назад, уступая место зелёным массивам за его пределами.

– Это… лес?

– Восстановленная природная зона, – отвечает Лира, выравниваясь рядом. – Большая часть флоры здесь реконструирована по генетическим архивам.

Я смотрю вниз.

Деревья – высокие, плотные. Некоторые выглядят знакомо, другие – нет. Более симметричные. Более… аккуратные.

Между ними движется что-то крупное.

– Это кто?

– Североамериканский бизон. Вид был восстановлен около ста лет назад.

Я прищуриваюсь.

– А вон там?

– Гибридная популяция волков. Основана на нескольких подвидовых линиях.

– То есть… вы их не просто клонируете?

– Некоторые виды – да. Некоторые пришлось реконструировать. В отдельных случаях – адаптировать.

– Под «адаптировать» ты имеешь в виду… создать заново?

– Если исходный геном был утрачен – да.

Я зависаю на мгновение, наблюдая за тем, как стадо бизонов движется сквозь деревья.

– Подожди, – сказал я, удерживая высоту. – Ты вчера говорила про миллиарды. Сколько вас всё-таки сейчас на Земле?

– Три целых пять десятых миллиарда, – спокойно ответила Лира.

– Три с половиной?.. – я выровнялся рядом с ней. – Это почти вдвое меньше, чем в моё время.

– Да.

– И все они живут вот так? В таких городах?

– Не в одном. В семи.

Передо мной вспыхнула голограмма – на этот раз не локальная карта, а глобус. Континенты были узнаваемы, но крупные светящиеся узлы сразу притягивали взгляд.

– Семь тераполисов, – сказала она. – Самодостаточные городские комплексы. Каждый рассчитан на устойчивое проживание крупной популяции без давления на окружающую среду.

– И сколько людей в… нашем?

– Около восьмисот миллионов.

Я невольно присвистнул.

– В одном городе?

– Да.

– И вы называете это «оптимальным уровнем»?

– Для планеты – да.

Я посмотрел вниз.

Город уже остался позади, но на горизонте всё ещё виднелись энергетические башни – те самые километровые конструкции, напоминающие увеличенные в сотни раз копии Эйфелевой башни. Теперь я понимал, что это не украшение и не символ – это позвоночник системы.

– То есть вся Земля – это семь гигантских ульев… – пробормотал я.

– Если вам так удобнее воспринимать.

– А всё остальное – заповедник?

– Восстановленная биосфера, – поправила она. – За пределами тераполисов – регулируемые природные зоны. Люди могут посещать их, работать в исследовательских комплексах, но постоянного расселения нет.

Я снова посмотрел вниз.

Леса тянулись до горизонта. Не фрагментами, не клочками между трассами и пригородами – сплошным ковром.

– И биоразнообразие вы поддерживаете вручную? – спросил я. – Или природа сама справляется?

– И то и другое. После стабилизации климата большинство экосистем стало устойчивыми. Но мы вмешиваемся, если возникает перекос.

– Например?

– Если популяция хищников превышает расчётный предел. Или если генетическое разнообразие падает ниже безопасного уровня.

Передо мной вспыхнули графики. Линии, проценты, динамика популяций.

– Это всё в реальном времени? – спросил я.

– Да. Мы отслеживаем состояние биосферы непрерывно.

– А клонированные виды? Их много?

– Значительная часть крупных млекопитающих была восстановлена из генетических банков. Некоторые – полностью. Некоторые – частично, с реконструкцией недостающих участков.

– А те, кого вы… создали заново?

– Это синтетические адаптивные формы, – сказала она. – Виды, которых не существовало ранее, но которые занимают экологические ниши, утраченные в прошлом.