Время Клонов. Из 26-го года в 26 век!

Но, с другой стороны, я не мог не почувствовать научное любопытство, которое тоже поднималось во мне. Эта цивилизация явно шагнула далеко вперёд, и мне хотелось понять, как всё это работает.

– Что происходит, если они стареют? – я не удержался, чтобы не задать ещё один вопрос.

Лира посмотрела на меня, как будто предвосхищала следующий вопрос.

– Мы поддерживаем их здоровье с помощью технологий, но если клон утрачивает свою работоспособность и не может выполнять свою функцию, он выходит из системы. Прекращает существование. Это процесс, который мы контролируем, чтобы избежать перегрузки системы.

Я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось. Это было жестоко, но при этом рационально. Похоже, здесь не было места для чувствительности или эмоций.

– И это нормально для вас? – я не мог удержаться от вопроса.

– Это система. Всё организовано для максимальной эффективности, – ответила она, не теряя самообладания. – Для нас это нормальный процесс. Мы живём в гармонии с технологией и природой.

Я задумался. Всё это казалось таким чуждым, таким чуждым для моей природы. Всё, что я знал до этого, рушилось перед этим новым, идеально организованным миром.

– И что будет дальше? – спросил я, наконец, с лёгким волнением в голосе.

Лира немного помолчала, глядя на меня. Всё-таки, не будучи способным скрыть лёгкую теплоту в её голосе, она сказала:

– Продолжим.

• Экономика и политический строй

Когда мы подошли к следующей части презентации, я понял, что разговор становится серьёзным. Лира выбрала центральную панель, и, словно по её сигналу, вся площадь перед нами засветилась – десятки голографических схем, диаграмм и анимаций начали слагаться в один целый мир.

– Мы покажем вам, как работает наша система, – сказала Лира, на экране появился один из крупных уровней города. – Город полностью функционален. Каждая единица этого мира живёт в гармонии с другими частями. Мы избавились от хаоса и непродуктивности.

– То есть, всё работает как часовой механизм? – я спросил, наблюдая за развитием голографической схемы. Система уровней города росла, каждый новый уровень показывал новые области жизни – от жилых модулей до производственных зон.

– Точно. У нас нет места для случайностей, – ответила Лира. – Каждое действие в системе подчиняется общему назначению. Производственные зоны, зоны отдыха, обучения и восстановления – всё это регулируется автоматически.

На экране начали выстраиваться уровни. Я видел, как они соединялись мостами, транспортировались ресурсы, шли потоки энергии и воды. И всё это было подчинено строгой логике.

– Вот это впечатляет, – сказал я, и не мог скрыть, как реально мне это всё нравилось. Необычно, но красиво. – Это действительно выглядит как мир, в котором нет излишних затрат.

– Да, – кивнула Лира, – всё распределяется так, чтобы не было лишних расходов энергии или материальных ресурсов. Мы обеспечиваем все нужды города за счет максимально эффективного распределения.

Она продолжила показывать подробности, как управляются ресурсы: вода, воздух, питание. Голографическое изображение вращалось и наглядно показывало, как на разных уровнях собираются данные и регулируются потоки.

– Продукция распределяется через специальные каналы. К примеру, пищевые ресурсы проходят через систему фильтрации и перераспределения. Люди получают необходимое количество энергии, а больше ничего не нужно.

– Подождите, – я сделал паузу, – и если все нужды человека удовлетворены, что, например, происходит с работой?

Лира сдержанно посмотрела на меня.

– Работа? Это не совсем то, что вы понимаете под этим словом, – сказала она спокойно. – У нас нет нужды в физическом труде. Социальные роли, как вы их называете, распределены рационально. Каждый делает то, что необходимо для поддержания системы.

Она подняла руку, и на экране замигали светящиеся линии. Показались ещё более подробные диаграммы, которые показывали распределение социальных ролей.

– Вы видите, – продолжила Лира, – например, зону по производству информации. Там работают те, кто обрабатывает данные, создаёт новые алгоритмы для улучшения системы. Есть другие области, как область обучения и личной оптимизации. В общем, работа… это адаптация и развитие системы.

– То есть, это не то, что мы понимаем как «работа»? – я не мог не заметить, что, несмотря на внешнюю простоту, мне не хватало понимания.

– Правильно. Мы избавились от старых моделей труда, основанных на экономике дефицита. Это больше не актуально. Рабочая сила заменена автоматизированными системами, а люди… они обеспечивают баланс и гармонию, поддерживают существующие процессы.

Это был тот момент, когда я почувствовал лёгкое напряжение. Система была полностью эффективной, но и не дававшей человеку ни одной возможности выйти за рамки. Всё в мире Лиры подчинено рациональности и функции.

– А где же… свобода? – я не удержался, чтобы не задать вопрос, который меня мучил с самого начала.

Лира спокойно взглянула на меня.

– Свобода выбора? – она повторила вопрос, как будто чуть задумалась, но не потеряла спокойствия. – У нас нет свободы выбора в привычном понимании. Есть возможность быть частью системы, развиваться в её рамках. Каждый человек знает свою роль и выполняет её, что и обеспечивает стабильность.

Я на мгновение задумался, пытаясь понять, что она имеет в виду. Ммм… слово «человек» применительно к клону звучало как-то… диссонансом.

– То есть… у вас нет этого хаоса, свободы воли? И никто не думает по-своему?

– Мы не ограничиваем возможность думать, – Лира ответила так, что я почувствовал: она находит в этом вопросе какой-то важный момент. – Мы просто исключили действия, которые могли бы подорвать гармонию системы. Наши решения – это не свобода воли в том смысле, в каком её понимаете вы. Это скорее выбор в рамках системы. Выбор на благо общества, которое изначально эффективно и направлено на стабильность.

– То есть у вас нет борьбы за власть, хаоса, волнений? – я продолжал её расспрашивать, всё больше ощущая, как меня завораживает этот мир.

– Нет, – Лира слегка улыбнулась. – И это хорошо. Люди не должны терять время на споры, которые только расходуют ресурсы. У нас есть идеальный баланс.

Моё любопытство поднималось, но я понимал, что на этом уровне вопросов не стоит задавать слишком много. Появился внутренний конфликт – с одной стороны, это мир, где всё идеально работает, но с другой – я не мог забыть, что ценой этого совершенства был полный отказ от чего-то человеческого. Здесь не было места для настоящей свободы. Я тоже понимал это. Внутренний диссонанс только нарастал.

• Вопросы о праве и наказаниях

Я не мог не задать этот вопрос, хоть и сознавал, что он был немного странным в этом идеальном обществе.

– Лира, а что будет, если, скажем, одна из девушек совершит преступление? – я пытался выбрать слова, не звучать слишком резко. – Ну, убьёт другую или сделает что-то, что нарушает систему?

Она повернулась ко мне, не переставая улыбаться.

– Преступления? – она задумалась, будто бы не совсем ожидала такой вопрос. – В нашем обществе мы минимизируем вероятность таких действий. Каждая роль, каждый индивид имеет чёткое предназначение, и от этого нельзя отступать. Мы создаём среду, где все функции выполняются без отклонений.

– Я понял, – сказал я, но внутри меня уже возникли другие вопросы. – Но что, если такое всё-таки случится? Если клон вдруг выйдет из-под контроля?

– Это крайне маловероятно, – ответила Лира. – Но если клон нарушит основное правило гармонии, система сразу же это зафиксирует. Мы же работаем с биологией и психоэмоциональным состоянием каждого клона, и если что-то не так – система направляет клона на перераспределение.

– Перераспределение? – я не мог скрыть интереса. – Это что, типа пересмотра их ролей? Или у вас есть… что-то вроде исправительных учреждений?

Лира снова не спешила с ответом. На экране голографической панели показывались какие-то записи, а её лицо оставалось спокойным, даже не подавая признаков волнения.

– Исправление происходит в рамках нашей системы, – сказала она, не меняя интонации. – Мы используем научные подходы для коррекции поведения. Психоэмоциональные отклонения или ошибки устраняются с помощью направленных терапевтических сеансов и регенеративных процедур. Это безопасно и эффективно.

– То есть тюрьмы, психушки у вас нет? – я не мог сдержать сарказма.

– Нет, – ответила она с лёгкой улыбкой. – У нас нет необходимости в тюрьмах или психиатрических учреждениях в том виде, в котором вы их понимаете. В нашем обществе отклонения устраняются на ранних стадиях, ещё до того, как они смогут привести к серьёзным последствиям.

Я почувствовал, как внутри меня начинает расти неприятное чувство. Это было слишком… легко. Всё слишком упрощённо. И одновременно страшно, потому что это было частью системы, которая не давала простора для ошибок.

– То есть всё, что нарушает баланс, устраняется? – я не мог не задать следующий вопрос, хотя знал, что она опять скажет, что это в рамках «гармонии».

– Именно, – кивнула она. – Мы решаем проблемы, прежде чем они возникнут. Каждое отклонение от нормы можно предотвратить на уровне биологических и психологических механизмов. Мы поддерживаем людей, а по-вашему, клонированных существ, в нужных им рамках, чтобы система работала как единое целое.

Клонированных существ… Лира как будто даже испытывала удовольствие называя их так. Я ощутил какой-то внутренний холод. Это было не просто рационально – это было жестоко. Всё подчинено системе, и даже личная свобода и право на ошибку в ней отсутствуют. Никакой воли, никакой спонтанности. Только порядок, не допускающий разрушений. Но что если разрушения всё же неизбежны? Что если есть моменты, которые нельзя «перераспределить»? И что тогда с теми, кто действительно выходит за пределы?

Я пытался скрыть свои мысли, но эти вопросы не отпускали меня.

– Понял, – сказал я, зная, что этого достаточно, чтобы не углубляться в большее количество вопросов. Я чувствовал, как внутренний протест начинает тлеть внутри. Но я сдержался, зная, что пока не готов к настоящим ответам.

• Воспитание и жизнь клонов

Когда Лира сказала, что теперь мы перейдём к обучению клонов, я почувствовал, как внутри снова вспыхивает любопытство. Всё, что мне рассказывали до этого, вызывало удивление, но теперь я хотел увидеть это своими глазами.

– Как именно клоны обучаются? – спросил я, когда мы подошли к следующей панели. В воздухе сразу же возникли изображения, показывающие несколько сцен: клоны разных возрастных групп, выполняющие разные задания.

– Мы следим за развитием каждого клона с самого начала. Воспитание начинается с первых дней. Это не обучение в привычном понимании, – Лира начинала объяснять, а на панели перед нами выстраивалась последовательность действий. Я видел, как на разных уровнях работают «модули», которые занимались развитием разных аспектов личности и знаний клонов.

– Подождите, – я остановился. – Как так? Они обучаются по специальной программе? Что-то вроде школьного курса?

– Можно сказать и так, – кивнула Лира. – Но это не просто программа, это процесс, встроенный в саму структуру клона. С момента «рождения» каждый клон сразу начинает получать информацию, подходящую для его роли. В зависимости от того, какую задачу он должен выполнять, его обучают специфическим навыкам. Всё строго, без отклонений.

Я задумался. Всё, что я видел до этого, казалось рациональным, но каким-то абсолютно безликим. Кажется, все вопросы, которые я задавал, приводили к одному: никакой свободы, никаких случайностей, всё – как по рецепту.

– И как это происходит? Я видел, как они все похожи. То есть, если одна девушка рождается с определёнными навыками, она в дальнейшем будет… ну, как бы… выполнять одну и ту же роль, верно?

– Да, – Лира объяснила спокойно. – Изначально все клоны имеют в своей базе одинаковые элементы. Но в процессе обучения их развитие уже зависит от назначения. Например, если клон предназначен для работы в производственной зоне, её развитие будет сосредоточено на технических и механических навыках. Те, кто будет заниматься научными исследованиями, получают гораздо более глубокие знания в области аналитики и обработки данных.

Мне было интересно, но и как-то немного тревожно. Вроде бы всё правильно, но у меня не уходило ощущение, что здесь нет места для ошибок, для выбора.

– То есть, ни один клон не может выбрать себе другую роль? Он должен жить, выполняя одну и ту же задачу?

– Именно так, – сказала Лира, её голос оставался ровным, но я заметил в нём лёгкую нотку чего-то вроде сожаления. Может, мне просто показалось. – Мы ориентированы на оптимизацию, и чем быстрее клон осваивает свою роль, тем быстрее он станет частью системы. Так работает рациональная структура нашего общества.

В этот момент перед нами появилось новое изображение: молодые клоны в возрасте около 10—12 лет, работающие в лаборатории. Они двигались синхронно, их движения были быстрыми и точными. Один из них аккуратно подносил к экранам какие-то материалы, другой сортировал данные, третий сканировал объекты с помощью специального устройства.

– Посмотрите, – Лира указала на экран, – здесь вы можете увидеть, как начинается специализированное обучение. Каждый клон с раннего возраста начинает развивать только те навыки, которые соответствуют его роли.

– Это… это довольно жестоко, не находите? – я не удержался. – Не даете им шанса на выбор.

Лира немного замолчала, но не была удивлена. Она уже привыкла к таким вопросам.

– Мы даём им шанс на развитие. Но этот процесс отличается от того, что вы называете «свободой выбора». Здесь нет места случайности. Мы не можем позволить себе отклонения, потому что система должна оставаться сбалансированной. Если мы позволим клону выбрать роль, это нарушит баланс, а это приведет к ущербу всему обществу. Да и если подумать, то какой толк, когда маленькие люди выбирали себе роль, если их представления о мире так ничтожны?

Хм… логично. Я как-то и не думал об этом. Жалея клонов по-привычке, я забыл в какое иррациональное время я сам жил. Ну действительно, может ли ребенок сделать выбор сам? Нет такого и не было. Всегда родители задавали направление. Ты пойдешь туда, станешь этим-то. И только с возрастом появлялось действительное понимание кем хочешь стать.

А что касается клонов… это была система, которая жила и функционировала без всякой нестабильности, без «лишних» людей, без изменений. И она была не такой уж плохой. Тем более, что все работало, без сучка, без задоринки. Каждый был приспособлен к своему делу и ощущал свою «нужность» для общества, в котором жил (на ум почему-то пришло слово «функционировал», но я намеренно заменил его на «жил»).

– А что с личной жизнью клонов? – я продолжал, пытаясь понять. – У них есть личные предпочтения, эмоции? Могут ли они стремиться к чему-то большему?

Лира слегка наклонила голову, оценивая мой вопрос.

– У клонов есть способности к эмоциональной привязанности, но в рамках своей роли. Они способны к межличностным отношениям, но не так, как это происходит у людей, которых вы знаете. Всё в пределах установленной нормы. Их «стремления» в основном направлены на совершенствование их роли, их задач.

Я почувствовал, как в груди возникает лёгкое беспокойство. Это была не просто рациональная система, это была система, лишённая всего, что я понимал, как человеческое.

– То есть, их жизнь – это просто работа?

– Это – их существование, – ответила Лира. – И оно не менее полноценное, чем была ваша жизнь. Они выполняют свою функцию и находят удовлетворение в том, что делают. И всё это – часть общей гармонии системы. И каждый здесь – ощущает себя частью системы. А раньше люди были так одиноки, хоть вроде и стремились к общению. Ну, наверное, поэтому и стремились, так как этого им не доставало.

Я молчал, не зная, что ответить. Система, в которой нет выбора, но есть гармония. В которой все идеально сбалансировано. И всё-таки… что-то было не так. Хоть в этом мире и не было никаких явных нарушений, я всё равно чувствовал, что чего-то мне не хватает. Видимо, человеческая непредсказуемость мне ближе, чем это идеально сбалансированное общество. Хех, похоже я тут не впишусь.

Я всё больше погружался в рассказ Лиры, но не мог избавиться от чувства, что чего-то не хватает. Всё слишком идеально, слишком упорядоченно, чтобы быть настоящим. Я продолжал задавать вопросы, не удерживаясь, пытаясь найти хоть что-то, что мне было бы знакомо.

– Лира, – я решил не притворяться и прямо задать вопрос, который давно меня терзал. – Существуют ли другие государства? Или весь мир – это просто одна огромная система, в которой все одинаковы?

Лира немного задумалась. На экране перед нами вновь появились изображения: глобус, разделённый на секторы, каждый из которых светился разными цветами.

– Нет других государств, – ответила она, как всегда сдержанно. – В нашем мире всё объединилось в одну систему, которая управляется единой логикой. Мы не нуждаемся в старых формах разделения, таких как государства или народы. Наши задачи – поддержание системы и её устойчивости.

– То есть, нет никаких различий между людьми? – я не мог понять, как это возможно. – А культура, язык, традиции?

– Культура существует, но она имеет общие принципы. Языки не разделяют нас. Мы все понимаем друг друга. Мы живём в едином информационном пространстве, которое синхронизировано, и потому не существует культурных барьеров. Всё это стало частью системы.

Я почувствовал… хм, радость. Здесь нет ни стран, ни наций. Это было странно, но все же здорово, что они преодолели эту проблему, разделение, которое терзало человечество всю историю. Но в то же время в этом было что-то чуждое. Их мир был настолько единым и безраздельным, что все их различия просто исчезли. «Это не мир людей» – сказал я себе. «Это мир клонов».

– Понял… – я всё ещё не мог осознать, как такая система могла бы существовать. – А как у вас с благами? Как распределяются ресурсы? Как я понимаю, ваша система не совсем похожа на экономику, которую мы знаем.

– Всё рационально, – ответила Лира, – ресурсы распределяются на основе потребностей. У нас нет ни классического деления на богатых и бедных, ни валюты, как в вашем времени. Вместо этого мы используем систему распределённых балансов, где каждому клону выделяются необходимые ресурсы в зависимости от их задач.

– То есть, у вас нет денег? – я был немного ошарашен этим ответом. – Нет банков, кредитов, долгов?

Лира слегка покачала головой, как будто это было что-то совершенно очевидное.

– Нет. В нашей системе нет денег, так как мы отказались от традиционных форм обмена и накопления. Всё, что нужно для жизни, производится и распределяется автоматически. Потребности людей удовлетворяются без необходимости в финансовых инструментах. Мы не испытываем нужды, которая существовала в вашем обществе.

Это было мощно! Мир без денег. Без долгов. Без кредитов. Без всего того, с чем я привык жить каждый день. И самое странное – это казалось… идеальным. Тут не было необходимости в том, что определяло мою жизнь и жизнь большинства людей. И кажется, я вряд ли стану здесь по этому поводу скучать!

– Вы говорите, что всё это автоматически распределяется. А как же стимулы? Как они мотивируют себя? – я не мог не задать этот вопрос. – Где мотивация для личного роста, амбиции?

Лира посмотрела на меня, и на её лице мелькнуло нечто похожее на сочувствие.

– У нас нет той мотивации, которую вы описываете. Каждый клон существует в системе, которая обеспечивает ему всё необходимое для нормального существования и выполнения своей роли. Мотивация для нас – это быть частью этой гармонии. Мы живём ради того, чтобы поддерживать систему, и это является высшей целью!

Последнее прозвучало несколько пафосно. Или это я додумал? Её слова заставили меня на мгновение замолчать. Я всё больше ощущал, как чуждо всё это для меня. У них не было амбиций, не было стремлений к чему-то большему, кроме как функционировать в рамках этой идеальной системы.

– Значит, у вас нет стремления к богатству, к власти, к личной свободе? – я попытался понять это. – А что, если кто-то из клонов захочет изменить свою роль, выбрать себе что-то другое?

– Это невозможно, – ответила Лира. – Мы создали систему, в которой все элементы важны. Но они выполняют свою роль, и им не нужно стремиться к чему-то большему. Это стабильность. Это и есть настоящая свобода.

Лира продолжала что-то говорить, а я отвлекся на собственные мысли. А действительно, исходя из того, что я успел узнать, такие вещи, как например, богатство – в этом мире эти понятия устарели и архаичны. Собирать ресурсы, чтобы потом этим что… хвалиться? Не давать другим? Или наоборот использовать их, чтобы причинить кому-то вред? А что такое власть в нашем понимании? Принуждение кого-то делать что-то, что он не хочет? Подобные желания в этом обществе являются чем-то отклоняющимся и корректируются скорее всего с ранних лет. Личная свобода, зачем она нужна, если человек не хочет дистанцироваться от общества?

В общем, я попал в мир, где понятие свободы, в том контексте, как я ее понимал, больше не существовало. В мире, где всё, что нужно для счастья, – это просто быть частью системы. И всё.

• Размножение и «уровни доступа»

Когда Лира начала объяснять мне систему размножения клонов, я почувствовал, как в голове снова начинают вертеться вопросы. На фоне всего остального, эта тема не могла не вызвать ещё большее любопытство.

– Размножение? – я почти не мог поверить своим ушам. – То есть, клоны не могут размножаться естественным путём?

– Нет, – ответила Лира, – размножение полностью контролируется системой. Клоны не способны к естественному размножению, поскольку каждый из них создаётся и воспроизводится через технологии. Всё подчинено строгим научным принципам.

Я задумался. Вопрос был логичным, но сразу возникло ощущение, что эта тема – ещё одна область, где не было места случайности. Всё было настолько продумано, что даже природа сама по себе утратила своё значение.

– Но… что с близостью? – я не удержался от вопроса. – Как клоны реализуют свои потребности в физической близости или сексуальном выражении?

Лира чуть заметно приподняла брови, но не была удивлена.

– Это понятие в нашем обществе имеет иной смысл. Мы устранили потребность в физическом выражении привязанности как нечто необходимое для поддержания общества. Клоны не имеют необходимости в партнёрских отношениях, как это было в вашем обществе. Физическая близость не требуется для поддержания гармонии и социальной стабильности.

Я почувствовал лёгкую тяжесть в груди. Это действительно был мир, в котором личные переживания, в том числе и сексуальные, были отменены. Взамен этого существовала другая форма связи, но совершенно без эмоций и страсти.

– То есть, любви как таковой нет? – я не мог скрыть растерянности.

– Любовь, как вы её понимаете, не имеет места в нашей системе, – ответила она, не меняя интонации. – Все эмоции и связи поддерживаются системой для эффективного функционирования. Стремление к физическому влечению было исключено, так как оно отвлекает от целей и задач.

Я не мог удержаться от очередного вопроса.

– А что с искусством? – я спросил, в этот раз уже пытаясь найти хоть что-то человеческое в этом мире. – Есть ли в будущем искусство? Музыка, живопись, что-то, что вдохновляет?

– Искусство как выражение индивидуальности больше не существует в привычном виде, – Лира продолжала спокойно, как если бы отвечала на любой вопрос без волнений. – Вместо этого существует гармония и эстетика, встроенная в повседневную жизнь. Всё окружающее нас – это результат гармоничного взаимодействия всех частей системы, включая визуальные и аудиальные элементы. Музыка существует, но её основная цель – не выражение эмоций, а улучшение общего восприятия окружающей среды. Над созданием гармонии и эстетики трудится определенный контингент людей, то есть это поприще поставлено на профессиональные рельсы.

Я пытался осмыслить её слова. Мир, где нет места для страсти и самовыражения, не мог не вызвать у меня внутреннего сопротивления.

– То есть, если я правильно понимаю, никакой индивидуальности? – сказал я, подбивая итоги. – Ни в музыке, ни в жизни, ни в искусстве вообще?

– Правильно, – ответила она с той же невозмутимостью. – Но гармония и эффективность – это и есть основная цель нашей системы. Каждый элемент её части исполняет свою функцию, и всё функционирует в идеальном порядке.

Внутри меня что-то сомкнулось. Я пытался представить мир, в котором нет конфликтов, в котором всё подчинено не выбору, а программе, идеально скоординированной. Где нет личных чувств, где всё строго контролируется. Это было слишком чуждо для меня.