Четыре шрама тени

Мон Ре Ми

Четыре шрама тени

Пролог.

Я здесь.

Мои глаза слезятся от восторга, а сердце волнительно громко стучит, пока трясущейся рукой я заполняю документы. Двенадцать часов и всё останется в прошлом.

Уродина.

Чудовище.

Страшила.

Малый список прозвищ, что исчезнут бесследно. Я проснусь нормальным человеком, без уродливых шрамов на лице и руках. Стефан сказал, что я не первая, на ком будут испытывать этот аппарат, а значит вероятность полностью восстановить лицо близится к ста процентам.

Медицинский центр пропитан передовыми технологиями, воздух благоухает талантом. Здесь много света, стены украшены великолепными картинами, а широкое пространство венчает искусственный водопад. Успех льется из каждой детали – это сложно объяснить, но вся обстановка настроена так, что тебя буквально опьяняет вдохновение, начиная от переливов музыки и заканчивая солнечными бликами, что отражаются от нереальной скульптуры из стекла и металла. Это не медицинский центр, а настоящая Обитель талантов. Место, где зарождается прогресс.

Меня встречает группа улыбчивых лаборантов, и любезно проводят экскурсию по залам центра.

Кстати, Михель ошибся – они не смотрят на меня как на объект для опытов, но искренне желают помочь. В одном из залов меня знакомят с работой капсулы и показывают результаты прошлых пациентов. Глаза наполняет новая порция слёз, когда я слышу заветные слова:

– Вы проснётесь другим человеком.

Моё нетерпение достигает апогея, я готова хоть сейчас лечь в их капсулу, чтобы как можно скорее достичь эффекта. Заметив, как я взволнована, они рассмеялись.

– Думаю, можно провести остальные церемонии после процедуры, – улыбается лаборант и, с соглашения коллег, провожает меня в комнату, где я должна переодеться в специальную полупрозрачную тунику.

Легкая, словно сотканная из паутины и едва прикрывает тело. В отражении огромного зеркала я вижу себя – уродливые шрамы на руках, что перетекают на плечи и шею. Кожа растянута и сбита, как у старухи или трупа. Моя грудь вздымается от частного дыхания, а изуродованные обожжённые губы растягиваются в довольной улыбке, создавая непривлекательные складки возле скул.

Я проснусь другим человеком.

Вот мама удивится, когда увидит свою дочь красивой! А Михель будет ворчать, из-за того, что я не послушала его. Только ему больше не придётся защищать меня от постоянных выпадов и косых взглядов.

Избавившись от шрамов, вся моя жизнь круто перевернётся, я смогу стать успешной.

Я успешная…

Пока это ещё кажется чем-то нереальным, но, возможно, открыв миру лицо, я смогу открыть и сердце? Больше не стану скрывать свою любовь к музыке, танцам и мир примет меня.

Проходят последние приготовления; в те области, что покрыты шрамами, на тело наносят холодный гель, и помогают забраться в капсулу, наполненную прозрачными шариками.

– Когда капсула закроется, подадут сонный газ. Вы проспите двенадцать часов, без сновидений, – улыбнулся ассистент. – Уже придумали, как отметите своё второе рождение?

По поводу завтрашнего дня у меня в голове миллионы мыслей, десятки лиц, сотни восторженных и возмущенных фраз, и в их потоке я теряюсь, что ответить. Отметив моё замешательство, ассистент продолжает:

– Ничего, примете решение утром. Капсула откроется автоматически, а мы с коллегами будем встречать ваше пробуждение. Что обычно предпочитаете на завтрак?

Вспоминая свой скудный утренний рацион, я снова замешкалась. Открыла и закрыла рот, не зная, что выбрать, из чего вообще выбирать.

– Приготовим изысканное ассорти, – решил за меня ассистент, вводя последние данные в компьютер. – Чай, кофе или горячий шоколад?

– Чай, зелёный, – улыбнулась я, пытаясь расслабиться в окружении прохладных шариков.

– Вот и всё, приятного отдыха, – улыбнулся он и закрыл капсулу.

Один, два, три, четыре…пять…ше-е-есть…

Пробуждение сопровождается грохотом, шумом и неприятным треском. После слышу, как что-то огромное бьется с оглушающим стеклянным звуком.

Меня сотрясает и охватывает чувство тяжести в области живота – кажется, меня сейчас вырвет. Вокруг уйма тревожных звуков, доносящихся как будто из-под воды. По сути, я нахожусь в аквариуме, и звуки здесь искажены. Вдруг моё тело сотрясается кем-то вновь, а чувства медленно возвращаются. С трудом открываю глаза, но веки непослушно смыкаются обратно.

Всё плывет, глаза наполняются влагой, а в нос ударил резкий запах дыма. Кто-то трясёт меня за плечи, от чего меня мутит с новой силой и всё-таки рвёт…

– Проклятье, – ругается знакомый голос. – Я так и знал… Рада, возьми себя в руки!

Мне вытирают рот тёплой ладонью, без единой капли брезгливости, но я всё ещё не понимаю, что происходит. После газа сознание затуманено.

– Приди в себя! Рада, нужно уходить, сейчас же…

Я правда пытаюсь прийти в сознание, но едва руки отпускают мои плечи, падаю обратно в капсулу. Вдруг раздаётся громкий незнакомый бас:

– Стоять, или я стреляю!

Следом глухой удар. Звук борьбы. Пара оглушающих выстрелов, от которых у меня звенит в ушах… С трудом поднимаю голову, замечаю разгром, и яростную борьбу двух человек. Один из них берёт верх над противником, и двумя мощными ударами в лицо вырубает другого.

Едва успеваю осознать, что происходит и рассмотреть знакомый образ, как он вытаскивает меня из капсулы и накрывает плащом, скрывая голову капюшоном.

Машинально удерживаю край одежды, и тут мой взгляд замирает на руке.

Теперь она имеет красивую, ровную, бархатистую кожу, но вопросов становится ещё больше…

Глава 1.

Очередной утомительный, наполненный болью и унижениями день, подходит к концу. Сумка на пол, ключи от квартиры бросаю на тумбу, кроссовки – просто прочь. Пролетаю мимо ненавистного зеркала прямиком в ванну, на ходу стягиваю перчатки и маску. Как я их ненавижу.

Умываюсь, стараясь смыть с себя не только городскую пыль, но и часть мыслей. Снова зеркало, в котором я вижу свой потухший взгляд… Я думала, что в высшей школе будет лучше, и среди практически зрелых людей я не буду чувствовать себя изгоем, но ошиблась. Семнадцатилетние не особо отличаются от пятнадцатилетних, а те от десятилеток, и так далее, вниз… Наш мир продолжает воспринимать людей по внешней привлекательности, хоть и трубят на каждом углу о талантах, что превыше обложки.

Абсолютная ложь, ведь чтобы раскрыться таланту, нужна определённая среда, но когда тебя с порога угнетают…

– Рада, ты дома? – звучит спокойный голос мамы из прихожей. Вопрос скорее штатный, и я продолжаю спокойно вытирать своё ненавистное лицо и руки. – Как дела в школе?

Очередной штатный вопрос. Мама на автомате пролетает мимо ванной, останавливается, замечая меня, целует коротким, но нежным поцелуем обе мои изуродованные щёки и бежит дальше на кухню. Её темные, почти чёрные волосы распущены и слегка завиты на концах, и тот самый парфюм, она снова ходила на свидание с очередным неудачником.

– Как обычно. Ничего нового, – я хмурюсь, при воспоминании дня и разогреваю ужин.

– Скоро завершение первого полугодия, ты завела друзей? – мама безмятежно оглядывается на меня, раскладывая покупки.

Видимо свидание не совсем провальное – карие глаза светятся, кожа сияет задорным румянцем. Моя мама привлекательна – начиная от миниатюрной фигуры, заканчивая милым личиком. Непонятно, кем был мой отец, но с ростом мне очевидно повезло – я высокая, гораздо выше многих девчонок на потоке, и это огромный минус, ведь дылде спрятаться сложнее.

– Мне не нужны друзья, – парирую я, опуская голову к чашке.

– Тебя не принимают? – чуть уверенней говорит мама, стоя ко мне спиной. – Они просто не знают тебя, какая ты замечательная, умная…

– Мам! Там все такие, школа же перешла в статус глубокой творческой спец подготовки! А я… если ты позволишь мне петь…

– Нет! – она резко развернулась, её пылающий тревогой взгляд округлился. – Нет. У нас нет лишних средств на творческую чепуху и вообще, лучше не выделяться.

– Мам, то, что я открою рот, не значит, что я стану кем-то вроде Уникалов.

Протест в лице мамы возрос стократ, едва слово Уникалы сорвалось с моих губ. Она боится их как огня, а всё из-за того, что один обманул её, и этот Уникал, скорее всего, мой биологический отец.

– Тогда танцы? Я же могу танцевать? – продолжила я, поджимая изуродованную обожжённую нижнюю губу. – Ну хоть в писательский кружок могу записаться?

– Рада, пожалуйста, не нужно! Они… ты не знаешь, как жестоки эти люди. В их мире нет места чистоте и доброте. Ко всему, я уже договорилась в больнице о твоей практике. Ты сможешь ещё перед поступлением в медицинский начать работать!

– Мам!

– Рада!

Она упряма как я, ну или наоборот, и на этой почве мы всё чаще не находим общий язык. Она не понимает, что в школе, где каждый второй стремится выделиться и развить талант, быть изуродованной дылдой без талантов – это изгой навсегда. Раздался противный звонок в дверь, я бросила ложку и под внимательным маминым взглядом пошла открывать.

На пороге сначала появляется довольная морда золотистого ретривера – пес-поводырь моей единственной подруги. Светлые, почти белые волосы и ресницы, белая кожа, и светло-серые, слепые глаза – Сильва красавица, но ей не повезло, как и мне.

– Проходи.

– Ты уже дома! Я шла наугад, но мне снова повезло…

Я помогаю ей скинуть куртку и едва слышно уточняю, что мама ещё дома.

– Тогда, посмотрим телевизор? – спрашивает подруга, улыбаясь.

Киваю, беру её за руку и увожу в свою комнату. Сильва любит смотреть телевизор именно со мной – ей нравится мой голос. Мы отключаем звук, и я работаю вместо диктора, читая бегущую строку, или поём в караоке, но только тогда, когда мамы нет дома. Она хоть и полюбила Сильву, а мои увлечения продолжает пресекать. Мама не знает, но в тайне от неё я продолжаю заниматься тем, что прожигает мне душу. Я не могу жить без творчества.

Сильва осторожно ощупывает мой стол и садится в кресло, мы включаем телевизор. Пока новости.

Я улыбаюсь, настраивая голос, не стесняюсь размять уродливую кожу шеи, что местами натянута как у столетней женщины, а местами сбита в уродливые узлы. Мои ожоги – дар молодой матери. Кипяток, что коснулся кожи младенца, волею несчастной судьбы.

– Сегодня в Окулиусе прекрасная погода, конец января обещает и дальше радовать нас умеренно тёплой температурой, – официально произношу я, пародируя известную ведущую, и лицо подруги начинает сиять. – Главные новости Оремидора. В Авелии новая волна протестов, вызванная творчеством так называемых Теневых. Уточняется, что некая группа, чьи личности неизвестны, создают опасную, радикальную музыку и песни, что вводят людей в состояние гипнотического транса. Напоминаем, что на прошлой неделе произошло сразу пять случаев самоубийств разного характера, но их объединяет одно – погибшие перед смертью слушали творчество Теневых. Мы не можем включить этот трек в прямом эфире, потому что переживаем за вашу безопасность.

Я сглотнула и нахмурилась, к концу предложения мой голос сел. Наш мир давно изменился, стал практически совершенным, благодаря Уникалам – людям, рождённым с особенными талантами к творчеству. Их голоса, картины и скульптуры создают направление движения для целых поколений. От них зависит наше настроение, они задают ритм жизни. Долгое время они создавали атмосферу мира, но появление неких Теневых ставит мир в шаткое положение.

– Можешь не верить, но я чувствую, как ты хмуришь брови прямо сейчас. Давай лучше погуляем? Я нашла прекрасное местечко, где совсем нет людей!

Сильва знает, что я ношу маску, знает, что у меня шрамы на лице, руках и шее. Она знает про меня всё, и даже то, что я скрываю от мамы свои тайные увлечения. С подругой я чувствую себя живой и не притворяюсь другим человеком. Стыдно признаться, но я знаю её немного хуже. В Окулиус переехали в начале учебного года, но из-за работы родителей постоянно меняют города. Сильва слепая с рождения, её кожа плохо переносит прямые солнечные лучи, и до недавнего времени она была одинока точно также, как я.

Ещё она любит долгие прогулки и слушать мелодии ветра – Сильва утверждает, что ветер на самом деле не только композитор, но и певец. Я соглашаюсь, но сколько не сижу с закрытыми глазами рядом с ней, не могу услышать и почувствовать то, что она.

Вот и сейчас, в безлюдном месте возле небольшой журчащей речушки, я стараюсь проникнуться, и начинаю потихонечку петь. Некоторое время Сильва слушает мой голос, а потом улыбается и кладёт руку на моё плечо:

– Ты снова сдерживаешь себя. Твои лёгкие не раскрываются, и ты поёшь в пол силы.

– Ну, а вдруг кто услышит? – стеснительно озираюсь по сторонам я, говоря шепотом. – Если кто-нибудь из маминых подруг узнает, что я пела на улице в парке, мне устроят скандал.

– Странная у тебя мама. У тебя ведь определённо талант, почему она не даёт тебе шанс?

Шмыгаю носом и задумчиво смотрю на воду, а подруга мечтательно продолжает:

– Если бы у тебя был выбор, с каким даром Особенных ты хотела бы родиться?

– Сложный вопрос. Наверно от того, что всё под строгим тревожным запретом, мне нравится всё! А ты?

– Я… – она поднимается и осторожно прощупывает поверхность земли рядом с собой. – Я бы танцевала под музыку ветра…

Она начинает танцевать – её руки плывут по ветру словно ленты, тело раскачивается в мягком такте. Сильва и представить не может, как она прекрасна в этот момент – я видела танцы Уникалов сто раз, но никто не чувствует музыку так, как моя слепая подруга. Я смотрю на блики солнца от воды на её распущенных белых волосах, и чувствую странное тепло под кожей. Слова сливаются в рифму, я начинаю петь, и неизвестная ранее мелодия срывается с моих губ в совершенно новую песню, ту, что я придумала здесь и сейчас, вдохновлённая танцем.

По коже разливается волна ужасно приятных мурашек – я чувствую себя другим человеком, ощущаю себя свободной. Мир вокруг замирает, есть только мы и наше внезапное вдохновение…

Вдруг Сильва замирает, и я останавливаюсь месте с ней – по тревожному выражению лица я понимаю, что мы не одни.

Озираюсь, и успеваю заметить только быстро мелькнувший высокий силуэт.

– Кажется, это был мужчина, – вздыхает Сильва и тихонечко садится обратно. – Ты пела словно ангел.

– А твой танец заставил бы нимф смущённо спрятаться и больше ни-ког-да не танцевать. Твои родители не против, чтобы ты занималась, так почему бы не начать?

– Сама не хочу. Да и зачем? Проводить время в кругу твоих обидчиков, где все соперничают между собой? Нет, мне хватает рассказов о буллинге. И где гарантии, что они поймут таких, как мы.

Я ещё пару раз тревожно оглядываюсь, не покидает ощущение, что за нами продолжают наблюдать, а рука уже тянется к ненавистной маске, но её перехватила Сильва.

– Расслабься, он ушёл. Это просто случайный прохожий. Посмотрим, что нового на просторах интернета? Побудь ещё моими глазами, пожалуйста!

Она с детским восторгом треплет меня за предплечье и я, смеясь, достаю смартфон.

В прошлый раз ей безумно понравилось выступление одного новенького блогера, из первой касты Уникалов. Он нашего возраста, учится, как и остальные одарённые в закрытом заведении Оремидора. Он только в начале своей блестящей, полной творчества и волшебных моментов, жизни.

Касты Уникалов – это их уровень значимости. Высшую, первую касту, занимают певцы и дикторы – те, кто имеет особый голос, способный своим магическим тембром зажигать сердца, подчинять или влюблять в себя с одной лишь фразы. С рождения у таких Уникалов отличительный знак в виде бусинки на нижней губе. Среди этой касты много девочек, которых в народе прозвали Сирин. Мальчики, Сираны, рождались реже, но вырастая, голоса этих мужчин обладают особым магическим шармом, противостоять которому не способен никто.

Левиафан – псевдоним сияющего Уникала с ярко-алыми волосами и синими, словно лёд, глазами. На его нижней губе бусинка, похожая на каплю. Он появился в сети всего несколько дней назад, и удивительно, насколько резко взлетела его популярность.

– Знаешь, Сильва, кажется, у тебя особый талант подмечать среди Уникалов самых выдающихся, – я включила его последнее обращение, и улыбка подруги стала мечтательной. – У него уже несколько сотен тысяч подписчиков. Настоящая звезда.

– И красавчик, – кивнула Сильва, положив голову мне на плечо. – Ты приуменьшила его привлекательность. Я кожей почувствовала это в твоём голосе.

– Однако это не помешало кому-то влюбиться, – улыбнулась я. – Знаешь, он слишком идеален. Таких людей не бывает.

– Уникалы все такие, – возражает подруга, дуя губы.

– А вот и нет! Как же тот, лысый, что поёт песни для бабушек?

Подруга пихнула меня под ребро. Левиафан напевает красивую песню о весне и любви, и у меня по коже бегут мурашки.

– Тот Уникал даёт бабушкам надежду на светлую старость! Ну а время, знаешь ли, никого не щадит. Неизвестно, какими мы будем в его возрасте.

– Ну мне вообще не стоит за это переживать! Состарившись, надеюсь, мои шрамы перестанут так цеплять людям глаза!

Мы сидели на берегу, пока не замёрзли, слушая лиричные песни Левиафана и обсуждая его внешность. Я была глазами Сильвы, и старалась передать ей внешнюю картинку певца, хотя его исполнение настолько волшебно, что видеть его – совершенно лишняя деталь.

Мы познакомились и стали подругами чуть больше полугода назад, но это тот случай, когда ощущение, что знаешь человека всю жизнь. Как приятно, когда рядом родная душа.

Мы с ней как две половинки, чьи неровные, поломанные края создали идеальную форму.

Глава 2.

Новый день, который мне нужно просто пережить. Сегодня много творческих предметов. С тех пор, как школа углубилась на выявлении талантов, учиться стало труднее, особенно тем, кто не особо выделяется одарённостью. Первым идёт занятие по художественному искусству, и для меня это наказание. Кстати, среди Уникалов, художники и скульпторы стоят в той же первой касте, что и певцы. Они невероятны – их глаза имеют золотистую радужку, и они творят потрясающие шедевры буквально на чём угодно и любыми подручными средствами.

– Сегодня натюрморт. Ознакомимся с знаменитыми работами и попытаемся повторить их успех! – воодушевлённо произнёс преподаватель, расставляя изображения, поражающие чистотой красок, реалистичностью и чувством композиции.

– Вы поскромничали, нужно было сразу нести нам работы Фейрин! – раздался громкий насмешливый голос справа от меня.

Я не единственная изгой-одиночка, что не приняли в обществе. Нас минимум двое.

Речь о Михеле, чей рост ещё выше моего, а бунтарский характер плещет через край. Как и я, он занимает место в последнем ряду, но одевает наушники и живёт на своей волне. В отличие от меня, он сам выбрал путь отшельника, и судя по наплевательскому отношению, его всё устраивает.

– Михаил, если…

– Михель! – перебил преподавателя бунтарь, вскидывая голову так, что видна шея и челюсть, исписанные мрачными татуировками.

– Если вас что-то не устраивает, мы можем обсудить это в другом месте, – строго добавил преподаватель. – Мои занятия не обязательны для посещения, и вас никто не держит.

– Мне нравится рисовать, – усмехается Михель и потирает горбинку носа, рассматривая преподавателя холодным серым взглядом. – Но Фейрин всё-таки принесите. Если учиться, так у лучших! Зачем нам промежуточные варианты слабых Уникалов?

Преподаватель кивает, не желая продолжать этот разговор. Все знают, что дискуссии с Михелем могут длиться целый час.

Я подготавливаю холст и затачиваю карандаши, как вдруг ловлю на себе внимательный взгляд – Михель. Поправляю маску, подтягиваю перчатки, и стараюсь сосредоточиться на первых штрихах, а он продолжает безмолвно и бесцеремонно смотреть в мою сторону.

Мы никогда прежде не общались, и я озадачена, чем вдруг привлекла его внимание. Разве что, ему настолько скучно сидеть на занятии, что он решил присоединиться к отряду тех, кто задирает мои недостатки.

Я не выдерживаю, и отвечаю ему таким же прямым упрямым взглядом, ожидая, что он или отвернется, или раскроет свой рот. Ничего нового он сказать не сможет, я знаю весь набор обзывательств и указаний в сторону своей непривлекательной внешности.

– У тебя нет пары лишних карандашей? – говорит он.

Я ошарашенно моргаю, но беру два запасных карандаша и протягиваю ему.

– Можешь не возвращать, – добавляю я, и принимаюсь за работу.

– Что? – он нагибается чуть ближе, как будто не расслышал.

Я раздраженно повторяю, он смотрит на мою чёрную маску, прикрывающую рот и нижнюю часть изуродованного лица, а его губы растягиваются в подобии улыбки.

– Тебе эта штука мешает. Зачем ты её носишь? – он жестом изображает маску возле своего лица, и улыбка становится увереннее.

В легком шоке от подобного, я начинаю рисовать, стараясь не хмуриться. Давно всем известно, по какой причине я выбрала такой стиль, и подобные расспросы сроду издевательства. Он покрутил карандаш в руках, задумчиво рассматривая меня ещё пару минут, а потом достал из своей сумки резинку для волос. Его тёмно-русые прямые волосы ложатся ниже плеч. С его стороны раздается щелчок и короткое ругательство.

– Рада, у тебя резинки нет?

Вздохнув, я протягиваю ему ластик, не отвлекаясь от работы.

– Да нет же, для волос!

– Михаил, у вас какие-то проблемы? – произносит преподаватель, стуча тупым концом указки по столу.

– У меня? Спасибо, всё хорошо. А у вас?

– Прекратите разговоры!

– Тогда вам придётся закончить его первой, уважаемая преподаватель! – продолжает паясничать Михель, и возвращается ко мне. – Рада, я жду.

Я раздраженно стягиваю со своих тёмных, почти чёрных волос резинку и бросаю ему. Он ловко ловит и без зазрения совести завязывает ей свои. Наконец он отстал, и минут сорок я спокойно выводила линии, стараясь в карандаше поймать тени и свет. Получилось плохо, тут и добавить нечего. Преподаватель критично рассматривала работы каждого, давая советы, как улучшить технику, как добиться лучшего результата. Я волнительно ждала её вердикта, на что преподаватель только коротко улыбнулась и прошла к месту Михеля.

– Мы рисовали натюрморт, а не портрет. Сегодня ваша оценка неудовлетворительно, – улыбнулась преподаватель.

– Да всё равно, я рисую то, что хочу, – дерзко ответил Михель.

– На уроках права вам не говорили, что такие вещи нужно рисовать только с согласия модели? – преподаватель кинула в мою сторону нервный взгляд.

Несколько любопытных учеников встали, чтобы оценить творчество Михеля, их брови вздергивались вверх, а взгляд переходил в мою сторону.

– Говорили, – Михель поднимается, срывает работу с мольберта и скручивает её.

Затем скидывает принадлежности в сумку, стягивает с волос резинку, чтобы закрепить ватман скрученным, и неожиданно протягивает мне.

– Права не нарушены, – он пихает свёрток мне в руки и под шептание и смех покидает аудиторию.

Меня трясёт от лишнего внимания, и я сбегаю вслед за ним, стараясь не слышать дурацких замечаний. Следующее занятие проходит размеренно, я только дважды слышу в свой адрес нелестные слова, один из которых касается свернутого ватмана, который я зачем-то не выкинула и продолжаю носить с собой. Страшно подумать, какую карикатуру изобразил Михель, но я решила, что посмотрю его работу дома, чтобы приговор не отразился на моих глазах.

– Правильно, Уродка. Изгоям стоит держаться вместе, – в аудиторию вошла главная задира среди девчонок, Валерия. – У него совсем крыша поехала, раз посмотрел на такую Страшилу.