Нравственная философия

При обстоятельствах затруднительных и неприятных благоразумие заключается не в увертках и в побеге, но в мужестве. Кто хочет вступить в светлые области жизни, тот должен приковать себя к решимости прямо смотреть в лицо тому, что наводит на него страх, и страх снимется как рукой. Латинская пословица говорит: «В битве поражение начинается с глаза»; и точно: оробевший глаз чрезвычайно преувеличивает предстоящие опасности. Ужас, наводимый бурею, по преимуществу забирается в каюты и камеры, но матросы и кормчий безустанно спорят с нею, и их силы возобновляются в борьбе, пульс бьется ровно, как в майский солнечный день.

Эмерсон дает парадоксальный, но глубокий совет: в трудностях самое благоразумное – это мужество и прямота. Бегство и уловки лишь усиливают страх. Подобно тому как матросы в шторм обретают силу в борьбе со стихией, а не в панике в каюте, так и человек должен смотреть страху в лицо.

Истинное благоразумие тоже не дозволит нам вести вражду с кем бы то ни было. Мы часто отказываем в сочувствии и в короткости окружающему, но дождемся ли мы лучшего сочувствия, большей короткости? Жизнь проходит в наших приготовлениях жить. Друзья наши и спутники умирают далеко от нас; мы становимся слишком стары, чтобы следовать за новизною или искать покровительства сильных и богатых. Конечно, в среде, нас окружающей, много найдется недостатков; конечно, в мире есть имена, восхитительные для воображения, звучные для лепета уст наших, – хороша и сладка была бы жизнь, когда бы можно проводить ее с желанными спутниками… Но, если по различным особенностям характера вы не сойдетесь с ними душа в душу, они останутся для вас недосягаемы. Когда не Божество, а самолюбие завязывает узел людских сношений, могут ли они быть хороши, могут ли быть продолжительны?

Итак, истина, искренность, мужество, любовь, смирение и всевозможные добродетели служат опорою благоразумия или, говоря иначе, умения упрочить за собою земные блага. Не знаю, убедятся ли когда-нибудь в том, что весь материальный мир образован из одного газа – водорода ли, кислорода; но мир нравственный положительно весь выкроен из одного целого, неделимого: начните, откуда угодно, вам придется вскоре удостовериться, что необходимо протвердить десять нам данных заповедей.

В блестящем заключении Эмерсон полностью переворачивает обывательское представление. Не благоразумие служит основой для успеха, а высшие нравственные добродетели служат опорой для истинного благоразумия. Он проводит аналогию с научной гипотезой своего времени (материальный мир, возможно, состоит из одного газа как базового состояния материи), чтобы утвердить непреложную истину: нравственный мир един и неделим. С какого бы доброго начала вы ни начали (истина, мужество, любовь), вы неизбежно придете к необходимости соблюдать все остальные нравственные законы («протвердить десять нам данных заповедей»). Таким образом, эссе завершается синтезом: подлинное, «законное» благоразумие – это не расчетливая осторожность, а практическое воплощение целостной нравственной жизни в условиях материального мира. Оно – мост между духом и материей, построенный из добродетелей.

Героизм

У старинных английских драматургов, в особенности у Бьюмонта и Флетчера, до того постоянно высказывается понимание чести и благородства, что можно прийти к заключению, что благородство поступков составляло отличительный характер общественной жизни в их время, точно так же, как в нашем американском народонаселении отличают людей по цвету кожи. Явится ли, например, на сцену какой-нибудь Родриго, Педро, Валерий, и неизвестный и незнакомый, – тем не менее герцог или градоначальник тамошней страны тотчас воскликнет: «Вот истинный джентльмен!» и начнет расточать ему вежливости и учтивости. Некоторый героический полет в характере и в речи, что так хорошо идет к красоте и к блестящей наружности, которыми эти авторы любили одарять своих героев, например Бондуку, Софокла, Безумца-Любовника и проч., придает говорящему лицу столько пылкости, столько чистосердечия и так прямо истекает из самой сущности его природы, что при малейшем поводе, при малейшем обстоятельстве простой разговор сам собою возвышается до поэзии.

Эмерсон начинает с отсылки к литературе, создавая идеализированный образ прошлого. Фрэнсис Бомонт (Francis Beaumont, 1584–1616) и Джон Флетчер (John Fletcher, 1579–1625) – английские драматурги елизаветинской и якобитской эпох, часто писавшие в соавторстве. Их пьесы, по мнению Эмерсона, пронизаны кодексом чести, который был столь же очевиден и общепризнан в их обществе, как «цвет кожи» в американском. Их герои вроде Бондуки (Боадицеи, королевы иценов, руководившей восстанием против римского владычества) говорят с пылкостью, идущей «из самой сущности их природы», и их речь естественно возвышается до поэзии. Эмерсон использует этот образ, чтобы противопоставить современное ему, более расчетливое и прозаическое общество – обществу, где героические инстинкты были социальной нормой. Это введение задает высокую, почти рыцарскую планку для обсуждения.

Не вдаваясь в разбор весьма малочисленных примеров героизма, представленных поэтами и прозаиками, вспомним только о Плутархе, этом преподавателе и летописце героизма. Он изобразил нам Бразида, Диона, Эпаминонда, Сципиона и других исполинов времен минувших, чья жизнь служит опровержением трусости и безнадежности политических и религиозных теорий новейших времен. Отважное мужество, бодрая твердость, не навеянные той или другою школою, а почерпнутые в самой крови, так и дышат в каждом о них анекдоте и доставили «Жизнеописаниям» Плутарха их огромную знаменитость.

Эмерсон сразу же переходит к своему главному источнику вдохновения – Плутарху (ок. 46 – ок. 120 гг. н. э.), древнегреческому писателю, автору «Сравнительных жизнеописаний». Герои Плутарха – Брасид (спартанский полководец V в. до н. э.), Дион Сиракузский (полководец, ученик Платона), Эпаминонд (фиванский полководец, победитель спартанцев), Сципион Африканский (римский полководец) – являются для Эмерсона живым опровержением «трусости и безнадежности» современных политических и религиозных доктрин. Их отвага была не результатом обучения, а свойством «самой крови» – врожденной, органической чертой характера. Плутарх для Эмерсона – не просто историк, а «преподаватель», чьи книги пробуждают в читателе героическое начало.

Такие книги, которые возбуждают в нас здоровые, жизненные силы, гораздо нужнее для нас всех трактатов о политической или домашней экономии. Жизнь может сделаться пиршеством для одних людей умудренных, если же станешь рассматривать ее из-за угла благоразумия, она обратит к нам лицо грозное, истомленное.

Нарушения законов природы, свершенные и предшественниками, и современниками, налегли на нас и искупаются нами. Неловко и тяжело каждому живущему человеку… Что же это, как не доказательство попрания законов, и естественных, и разумных, и нравственных? И не только доказательство, но полное удостоверение в том, что нужно было нарушение за нарушением для того, чтобы дойти до накопления такой многосложности бедствий, окружающих нас со всех сторон. Война, чума, голод, холера обнаруживают какое-то озлобление в природе, которое, будучи возбуждено преступлениями человека, должно быть искуплено человеческими страданиями.

На просвещении лежит обязанность снабжать человека оружием против зла. Оно должно заблаговременно научить его, что он рожден в эпоху, когда мир стоит на военном положении, что общество и собственное его благосостояние требуют, чтобы он не прохлаждался в застое миролюбия, но, разумный и спокойный, не вызывал и не страшился бури. Что жизнь и его доброе имя находятся в полном распоряжении человека и что с безукоризненною чистотою действий, с неуклонною правдою на устах и с соблюдением наилучших уставов приличий ему нечего бояться черни и ее суждений.

Истинное просвещение должно готовить человека не к комфорту, а к «военному положению» мира. Затем Эмерсон дает свое емкое определение: героизм – это «бодрая осанка души», внутреннее решение противостоять любым невзгодам в одиночку. Первая ступень к нему – отказ от удобства и безопасности. Герой не ждет от природы гарантий и не заботится об общественном мнении. Его внутренняя гармония («звуки своей внутренней гармонии») сильнее внешних бурь – страха, трепета или «всемирной порчи». Это прямое развитие идеи «доверия к себе» в экстремальных условиях.

Что такое героизм? Вот что: человек решается в своем сердце приосаниться против внешних напастей и удостоверяет себя, что, несмотря на свое одиночество, он в состоянии переведаться с бесчисленным сонмом своих врагов. Эту-то бодрую осанку души называем мы героизмом. Первая к нему ступень: пренебрежение приволия и безопасного местечка. Затем следует доверие к себе и убеждение, что в действительной энергии есть достаточно могущества, чтобы исправлять все приключающиеся с человеком бедствия и отместь мелкие расчеты благоразумия. Герой отнюдь не думает, будто природа заключила с ним договор, в силу которого он никогда не окажется ни смешным, ни странным, ни в невыгодном положении. Но истинное величие разделывается обыкновенно, раз навсегда, с общественным мнением и нисколько не заботится исчислять пред ним то свои милостыни, то свои заслуги, чтоб принести себе оправдание и снискать его похвалу. В доблестной душе равновесие так установлено, что внешние бурные смятения не могут колебать ее воли, и под звуки своей внутренней гармонии герой весело пробирается сквозь страх и сквозь трепет, точно так же, как и сквозь безумный разгул всемирной порчи.

Героизм есть высшее проявление природы индивидуума; героизм следует чувству, а не рассуждению, и потому он прям во всех своих действиях. Сущность его – доверие к себе, средства – презрение ко лжи, к несправедливости, и сила переносит все, что ни постараются навлечь на него клевреты зла. Героизм откровенен и правосуден, великодушен, гостеприимен, воздержан; он гнушается мелочными расчетами и пренебрегает пренебрежениями. Дрянность обыденной жизни и ложное благоразумие, благоговеющее пред богатством и здоровьем, служат предметом его добродушных насмешек. Герой может некоторое время стоять в разладе с целым родом человеческим, не исключая людей великих и мудрых; но он не унывает, а повинуется своему врожденному, внутреннему призванию. И кто же в состоянии усмотреть всю разумную причину такого-то действия, как не тот, кто свершает его, ясно понимая, в чем оно заключается! Вот почему даже в людях мудрых и справедливых зароняется временное недоверие до той поры, как они убедятся, что подобные действия вполне соответствуют их собственным воззрениям. Со своей стороны, люди благоразумные косятся на такой поступок, за его совершенное противоречие их чувственным понятиям о благополучии, потому что всякий героический поступок измеряется своим презрением благ внешних. Когда же, напоследок, и внешние блага не обходят героя, тогда и осторожные люди принимаются величать и восхвалять его до небес.

Если наш дух не властелин мира, то он делается его игралищем. Каждый безграмотный человек может прочувствовать не раз в своей жизни, что в ней есть что-то, не заботящееся ни об издержках, ни о здоровье, ни о жизни, ни об опасностях, ни о ненависти, ни о борьбе; что-то, заверяющее его в превосходстве и возвышенности его стремлений, несмотря на всеобщее противоречие и безвыходность настоящего положения. О, какие блага вселюбящая природа хранит для нас, своих нищих детей! Не существует, кажется, и промежутка между ничтожностью и величием. А между тем смазливый блондинчик, умирающий с появлением проседи на голове, какими невинными глазами смотрит он на жизнь! Как легкомысленны и самоуверенны все его суетствия! Он то занимается нарядами, то печется о своем вожделенном здравии, то вымышляет хитросплетения и расставляет сети и западни, чтобы подтибрить лакомый кусочек или упиться одуряющим нектаром; то кладет он всю душу и все блаженство на приобретение ружья, верховой лошади и осчастливлен пустячною болтовнею, крошечным комплиментом…

Добрые люди, живущее по законам арифметики, замечают, как невыгодно гостеприимство, и ведут низкий расчет трат времени и непредвиденных издержек, которых им стоит гость. Напротив того, высокая душа гонит в преисподнюю земли всякий неприличный, недостойный расчет и говорит: «Я исполню веление Господа, он промыслит огонь и жертву!» По величию собственных свойств такая душа знает, что предлагая свой дом, свое время, свои деньги не из тщеславия, а из доброжелания, точно будто на самого Бога возлагаешь долг оказать и ей, в случае нужды, такое же вспомоществование, потому что закон возмездия исполняется в совершенстве по всей вселенной. Время, по-видимому, утраченное, вознаграждается; заботы, принимаемые нами о других, сами собою несут благословение. Великодушные существа развевают по всей земле пламя любви к человеку и возносят над всем человеческим родом знамя общественных добродетелей. Постановив себя выше «стоимости съестных припасов и ценности драпировок», великая душа, оказывая гостеприимство, как услугу и как ласку, предлагает вам все, что она в состоянии предложить, и такой кусок хлеба, такой стакан воды слаще и вкуснее роскошнейших пиров всех столиц в мире.

На примере гостеприимства Эмерсон иллюстрирует разницу между расчетливым и героическим сознанием. «Люди арифметики» видят в героизме трату времени и денег. Герой же действует по велению долга и веры, уповая на вселенский закон возмездия («он промыслит огонь и жертву!» – аллюзия на библейскую историю о жертвоприношении Авраамом Исаака). Для него предложить хлеб и воду – акт щедрости, который становится слаще пиров из-за внутреннего благородства дающего. Героизм здесь проявляется в простых, бытовых добродетелях, возведенных на уровень духовного принципа.

Воздержанность героя проистекает не из одного уважения к своему человеческому достоинству, нет, он любит умеренность за ее изящность, а не за узкость; и не станет терять времени на то, чтобы высокопарно и горько сетовать на обычай пить вино, чай, опиум, есть разные мяса, одеваться в шелк, украшаться золотом. Сам он едва замечает, что подносят ему за обедом, что он носит на плечах, и жизнь его, нераспределенная по методе и по щепетильной аккуратности, близка к природе и к поэзии. Наш апостол индейцев Джон Элиот пил одну воду, но он отзывался о вине так: «Это славный, благородный напиток, и мы должны благодарить Бога, который дал его нам. Однако сколько мне помнится, вода сотворена прежде вина».

Воздержанность героя – не суровый аскетизм, а естественная «изящность», близость к природе и поэзии. Он не борется с обычаями, а просто почти не замечает их. В качестве примера Эмерсон приводит Джона Элиота (John Eliot, 1604–1690) – пуританского миссионера, проповедовавшего индейцам Новой Англии, известного как «апостол индейцев». Его умеренность сочеталась не с фанатичным осуждением вина, а с благодарным и мудрым отношением к нему какк дару Божьему. Цитата Элиота подчеркивает, что героическая умеренность свободна от ханжества и основана на благоговении перед естественным порядком вещей.

Нам рассказывают, будто Брут, после сражения при Филиппах, закалывая себя мечом, произнес стих Еврипида: «Всю жизнь следовал я за тобою, о добродетель, и теперь вижу, что ты – мечта!» Я вполне уверен, что этот рассказ – клевета на героя: великая душа не променяет на деньги своего благородства и своей правоты; она не гонится за вкусными обедами и за мягкими постелями. Сущность величия заключается именно в убеждении, что добродетель удовлетворяет сама себя, что ее красит бедность; ей не нужны богатства; при их потере она сумеет обойтись и без них.

Эмерсон оспаривает известную историческую легенду. Марк Юний Брут (85–42 до н. э.), один из убийц Цезаря, после поражения в битве при Филиппах, по слухам, процитировал строку из Еврипида (древнегреческого трагика), разочаровавшись в добродетели. Эмерсон яростно отвергает это как клевету, потому что для его философии это невозможно. Истинно великая душа не может разочароваться в добродетели, ибо ее награда – в ней самой, а не во внешнем успехе. Героизм самодостаточен и не зависит от итогов: «…ей не нужны богатства; при их потере она сумеет обойтись и без них».

Из всех качеств людей-героев более всего прельщает мое воображение их невозмутимая добродушная веселость. Торжественно страдать, торжественно отважиться и предпринять еще можно и при исполнении весьма обыкновенного долга. Но великие души так мало дорожат успехом, мнением, жизнью что не имеют и в помыслах склонять врагов просьбами или выставлять напоказ свои огорчения: они всегда просто – велики. Томас Морус шутит на эшафоте, Сократ осуждает себя за то, что принимал почести в Пританее; Сципион, обвиненный во взяточничестве, не унижает себя оправданиями, но пред лицом своих судей рвет на клочки отчет в израсходованных суммах.

Эмерсон выделяет, пожалуй, самое характерное для его понимания героизма качество – светлую, добродушную веселость, идущую от полного пренебрежения к успеху, мнению и даже жизни. Герой не демонстрирует страданий. Он приводит классические примеры стоического юмора перед лицом смерти: Томас Мор (Thomas More, 1478–1535) – английский мыслитель, канцлер, казненный за отказ признать Генриха VIII главой церкви, по преданию, шутил на эшафоте. Сократ, приговоренный к смерти, не просил о снисхождении, а с иронией предложил в качестве наказания пожизненное содержание за государственный счет в Пританее (здании для почетных граждан). Сципион Африканский Младший, обвиненный во взяточничестве, не оправдывался, а демонстративно разорвал все финансовые документы перед судьями. Эти примеры показывают героизм как внутреннюю свободу и превосходство над обстоятельствами.

Не обойдем молчанием важный факт: нашу любовь к герою. Кто из нас не забывал самого себя, читая рассказы о высоких исторических личностях и, еще ребенком, не прятал под школьные скамейки заветного романа, увлекавшего его воображение. Все описанные возвышенные качества и выспренние доблести принадлежат уже нам. Если наше сердце переполняется восторгом, слушая повествования о твердости души такого-то грека, о величии такого-то римлянина, – это знак, что подобные чувства уже сделались доступны нам самим. Тогда выясняется пред нами обязанность сознать с первых шагов и от первой ступени лестницы восхождения, что одни предрассудочные мнения по одной своей привычке все обусловливают временем, местом, пространством, числом. И зачем словам Греция, Рим, Восток, Италия так сильно потрясать наш слух? Будем лучше стараться о том, чтобы в нашем, по-видимому, тесном жилище, на нашей еще незнаменитой родине устроить храм, достойный вмещать высоких посетителей. Поймем наконец и прочувствуем, что там, где жива душа, туда нисходят и Музы, и Боги, а не такое-то место, ознаменованное географическим положением. Этот факт важен – учтите его и вскоре увидите, что в том самом месте, где живете вы, не замедлят посетить вас искусства и природа, надежды и опасения, и друзья, и ангелы, и Верховное Существо.

Великий человек дарует славу месту своего рождения; он знакомит и дружит свою родину с воображением людей, и воздух, которым дышит он, кажется самою животворною стихией для развития и образования многостороннего ума и преизящного вкуса. Самая прекрасная страна та, где живут самые прекрасные люди. Те дивные образы, которые носятся пред нашим воображением, когда мы читаем про то, что мог свершить Перикл, Ксенофон, Колумб, Баяр, не доказывают ли нам, до какой степени мы опошляем нашу жизнь, без всякой надобности, тогда как живя всею глубиною жизни, мы украсили бы наши дни великолепием более нежели патриотическим, присовокупив к тому действия по таким началам, которые касались бы и человечества, и природы, во все продолжение нашего существования на земле.

Эмерсон развивает мысль: не место красит человека, а человек – место. Великие люди (оратор и государственный деятель Перикл, историк и полководец Ксенофонт, мореплаватель Христофор Колумб, «рыцарь без страха и упрека» Пьер Террайль де Баярд) становятся символом своих стран. Их пример обличает «опошление» современной жизни. Живя полной, глубокой жизнью, мы могли бы украсить свои дни «великолепием более нежели патриотическим», то есть не локальным, а общечеловеческим. Героизм – это служение не только родине, но человечеству и природе в целом.

Мы сами видали необыкновенно даровитых молодых людей, или мы слыхали о них, и что же? Они никогда не достигали зрелости, и роль их, при нынешнем складе общества, отнюдь не была необыкновенна. Бывало, лишь только они заговорят о книгах, о жизни, о религии – их вид, осанка, речи заставляли нас дивиться их превосходству, так справедливо казалось отвращение к порядку вещей, всемирно существующему, и так походил их голос на голос юного гиганта, имеющего власть и посольство все изменить к лучшему. Но, с получением должности, с началом карьеры, гиганты понижаются до уровня обыкновенных людей. Бывало, им служило, окружало чарами стремление к тому идеалу, в сравнении с которым действительность кажется такою пошлою. Но закосневший свет отплачивает за это; он кладет свое клеймо на их грудь, лишь только они спустят ноги со своего огненного рысака. Не нашли они притом ни образцов, ни сотоварищей и пали духом! Так что же? Урок, преподанный первоначальными стремлениями, тем не менее есть сама истина, и со временем другой человек, с большею силою, чистотою и праведностью духа, осуществит их помыслы, оставшиеся в бездействии, и пристыдит этим мир. Почему и женщине оставаться в подчиненности пред другими женщинами, уже прославленными в бытописях? Сафо, г-жи Севилье и Сталь, быть может, не вполне удовлетворяют наши помыслы, но почему же не удается это ей? Обязанность разрешить множество новых и самых увлекательных вопросов лежит и на женщине. Да идет каждая возвышенная душа ясно и твердо, своим избранным путем, пускай перенесет испытания, возлагаемые на нее каждым новым опытом, и поочередно применяет все дары, посылаемые ей Богом, на укрепление своей силы и благодати. Молодая девушка, которая, гнушаясь происками, установит в себе, по собственному выбору, некоторые точные правила и мерила высокого; такая девушка, не заботясь о средствах нравиться, но оставаясь искреннею и благородною, вдохнет некоторую часть своего благородства в каждого из своих поклонников. Она найдет одобрение в своем безмолвном сердце, найдет и освежение духа во всем существе своем. О друг мой, не робейте при начале плавания, бодро идите к пристани или носитесь по волнам с Богом в помощники! Верьте мне, не напрасно вы живете: вы веселите, вы очищаете каждый взгляд, брошенный на вас.

Эмерсон обращается к горькому опыту современности: множество многообещающих юношей, «гигантов», не находятв обществе ни образцов, ни поддержки. «Закосневший свет» (косное общество) накладывает на них свое клеймо, и они «пали духом», опускаясь до уровня обывателей. Однако урок их первоначальных порывов – истинен. Эмерсон выражает надежду, что в будущем явится человек с большей силой, который осуществит эти помыслы. Он обращает этот призыв и к женщинам: почему только Сапфо, мадам де Севинье или мадам де Сталь должны быть образцами? Почему бы и современной женщине не установить «точные правила и мерила высокого» и своим благородством вдохновлять окружающих? Героизм – удел не только великих мужей прошлого, но и современников, включая женщин.

Нет такого человека, в котором бы никогда не прорывалась мимолетная вспышка, – трепет – припадок великодушия. Но героизм истинный, непритворный, отличается своею выдержкою. Если в вас есть величие, живите более с самим собою и не пытайтесь, из трусости, жить в мире с целым светом. Героизм – вещь не пошлая, а пошлость – не героизм. А между тем за всеми нами водится слабость заискивать одобрение людей в действиях, превосходство которых состоит именно в том, что они выше сочувствия сегодняшнего дня и подлежат более поздней оценке правосудия. Вы решились оказать услугу ближнему? И не отступайте назад под предлогом, что умные головы вам этого не советуют. Будьте прямы в каждом своем поступке и радуйтесь, если вам случится сделать что-нибудь необыденное, замечательное и тем прервать однообразие века чопорных и лицемерных условий. Душе простой и мужественной совсем нейдет извиняться и оправдываться в том, что ей следовало исполнить; она может обозревать все свои поступки со спокойствием Фокиона, который, соглашаясь с тем, что сражение окончилось благополучно, объявил, однако же, что не раскаивается в желании и усилиях уклониться от него.

В качестве идеала приводится Фокион (афинский полководец, IV в. до н. э.), который, даже соглашаясь с удачным исходом сражения, не раскаивался в своем первоначальном желании его избежать – то есть оставался верен своему внутреннему суждению, а не конъюнктурному успеху.