Книжный клуб ЦРУ

Среди польских партнеров МЛЦ было много выдающихся личностей. Однако никто из них не мог сравниться по влиянию с руководителем парижской группы, которая базировалась в старом особняке на западной окраине французской столицы. Его авторитет в диссидентских кругах был непререкаем, а связи простирались далеко за пределы эмигрантской среды. Поляки по всему миру знали его как «князя» или «герцога», а Рудзкий и другие участники книжной программы обращались к нему просто – «Редактор».

Звали этого человека Ежи Гедройц. Вскоре он станет главным покровителем, союзником и наставником Хоецкого.

* * *

Даже в юности Ежи Гедройц отличался подчеркнуто скептическим выражением лица. У него были влажные глаза с тяжелыми веками и меланхоличный «рыбий» рот, уголки которого ползли вниз, даже когда он улыбался. В сочетании с пристрастием к шейным платкам это придавало ему сходство с утомленным жизнью персонажем из пьес Оскара Уайльда, что совсем не соответствовало образу главного «врага государства», каковым он являлся для коммунистической Польши.

Спустя годы ему припишут важнейшую роль в крушении коммунизма и сохранении польской литературы в течение долгих десятилетий коммунистического мрака. В знак признания его заслуг Организация Объединенных Наций и польский сейм объявят 2006 год – столетнюю годовщину со дня его рождения – «годом Ежи Гедройца».

К 1980 году 74-летний Гедройц уже более тридцати лет вел собственную разведывательную кампанию против коммунистов. Большую часть времени он проводил в большом, увитом плющом особняке в нескольких километрах северо-западнее Парижа. Поляки знали это место как Мезон-Лаффит (Maisons-Laffitte). Свое название оно получило в честь расположенного неподалеку одноименного замка в стиле барокко, хотя формально дом находился в соседнем районе Ле Мениль-ле-Руа.

Многим обедневшим эмигрантам и путешественникам, которые поднимались по длинному пологому склону от железнодорожной станции, особняк на авеню де Пуасси, 91, казался настоящим дворцом. Он стоял на отдельном участке, окруженный газонами, елями и переоборудованными хозяйственными постройками, в которых могли остановиться гости. Некоторые приезжали сюда почти как паломники – в поисках еды, крова и возможности излить душу перед выдающимся национальным деятелем.

Гедройц был гостеприимным хозяином, а его дом представлял собой нечто среднее между кибуцем и походной солдатской столовой. Личные встречи он проводил в своем маленьком кабинете в задней части дома, где сидел за небольшим письменным столом, окруженным рядами книжных полок, пуская клубы серо-голубого дыма сигарет Kool Filter King с ментолом. Он был заядлым курильщиком – курил за завтраком, курил днем, курил по ночам, читая в постели рукописи, прожигая при этом дырки в простынях и стряхивая пепел на пол.

Он далеко не всегда жил в таких комфортных условиях. До войны Гедройц редактировал политические журналы, а в 1939 году, с началом Второй мировой, был эвакуирован в Румынию, где служил дипломатом при польском правительстве в изгнании в Бухаресте. Когда Румыния заключила союз с Гитлером, он покинул Румынию вместе с сотрудниками британского посольства, которые в следующем году были эвакуированы в Турцию. Там Гедройц решил пойти в армию: он отправился в Палестину и стал солдатом Карпатской бригады. В ее составе он принимал участие в боевых действиях в Египте и обороне Тобрука.

Жарким августовским днем 1942 года в военном лагере в северном Ираке он познакомился с Юзефом Чапским, начальником отдела пропаганды 2-го Польского корпуса в составе британской армии. Этот корпус был сформирован в основном из военнопленных поляков, которые содержались в советских лагерях ГУЛАГа и были выпущены после того, как генерал Владислав Андерс был назначен польским правительством в изгнании командующим польской армией в СССР.

Чапский, художник по профессии, был Выжившим с большой буквы. Он был одним из нескольких сотен польских офицеров, избежавших расправы НКВД в Катыни, и одним из еще меньшей группы тех, кто выжил в ГУЛАГе. Сам он приписывал это чудесное спасение своей страсти к творчеству Марселя Пруста: в самых бесчеловечных условиях, какие только можно себе представить, он обрел смысл жизни, пересказывая заключенным роман «В поисках утраченного времени», целые куски которого знал наизусть.

Чапский зачислил Гедройца в свой отдел пропаганды, и до конца войны они вместе служили в армии Андерса, пробиваясь с боями на итальянский полуостров и одержав победу в кровавой битве при Монте-Кассино. В 1945 году, после Ялтинской конференции, на которой было окончательно определено будущее Польши в рамках советской сферы влияния, Гедройц предложил создать издательство, которое работало бы на поддержку идеи независимости его родины. Это стало бы продолжением их пропагандистской деятельности в военное время, но уже другими методами. «Ситуация была мне ясна, – вспоминал он позже. – Я понимал, что дело поляков проиграно и теперь необходимо поддерживать связь со страной, влиять на происходящее в ней и вести работу с эмигрантами».

Так в 1946 году в Риме открылся Литературный институт. Однако, по словам Гедройца, в Италии «бесчинствовал КГБ», поэтому издатели решили перенести свою деятельность в Париж. Здесь, вне досягаемости цензоров режима, они начали создавать первоклассную независимую польскую прессу. Среди их первых публикаций были мемуары Чапского о Катыни и ГУЛАГе. В книге «На бесчеловечной земле» (Na nieludzkiej ziemi) он описывал свое путешествие по сталинскому СССР в поисках правды о судьбе польских офицеров, пропавших на просторах Советского Союза:

На каждом шагу я встречал проявление суровой несгибаемой воли; я видел тысячи человеческих лиц, на которых читалась открытая враждебность, и ощущал пугающий контраст между нашей физической слабостью и могуществом этой империи, которая за последние годы уничтожила больше поляков, чем за все время своего существования[49].

В 1947 году Гедройц основал журнал «Культура» – издание, которому суждено было стать самым популярным польскоязычным журналом в мире. За всю историю его существования вышло свыше шестисот номеров, которые распространялись в более чем пятидесяти странах. Все представители польской демократической оппозиции знали, что такое «Культура» и за что она борется: за свободу мысли, за интеллектуальное сопротивление, за то, что запрещено и преследуется в ПНР. Это был символ надежды, запретный плод, который словно чудом проникал с Запада сквозь «железный занавес».

Одна из бывших диссиденток вспоминала, что найти свежий номер «Культуры» в коммунистической Польше было все равно что внезапно наткнуться вечером на свежие булочки. Это дарило иллюзию нормальности, ощущение того, что, «возможно, я живу в свободной стране». Не только поляки находили утешение в «Культуре». Журнал стал светочем свободы для всей Восточной Европы. Как выразился другой читатель: «Это была легенда, озаряющая весь Восточный блок».

С момента основания издания Гедройц отчаянно нуждался в деньгах. «Культура» открыто выступала против советского империализма и коммунизма, что резко контрастировало с настроениями интеллектуальной элиты послевоенной Франции, где такие влиятельные мыслители, как Жан-Поль Сартр и Жан Жене, рассматривали личность Сталина в героическом контексте, а Советский Союз считали гарантом свободы.

К 1949 году положение стало критическим. «Будущее “Культуры” под угрозой», – сообщал Гедройц своему корреспонденту в марте того года. Денег оставалось только на несколько месяцев, и им срочно требовалось 14 тысяч долларов, чтобы продержаться на плаву в течение следующих двух лет. «Думаю, единственный способ получить такую сумму – обратиться за помощью в Соединенные Штаты, – продолжал Гедройц, – хотя я понимаю, насколько это трудно и почти безнадежно».

Чапский стал личным эмиссаром Гедройца. В начале 1950 года он по его поручению отправился в Америку, но художнику не удалось добиться успеха в финансировании. Вскоре стало ясно, что миссия проваливается. «[Он] злится на меня, – писал Гедройц. – А я злюсь на него, и мы оба мечтаем о долларовой манне небесной, которая почему-то никак не материализуется». Однако они не сдавались, и летом один из контактов Чапского пригласил их присоединиться к Конгрессу за свободу культуры – амбициозному проекту американской разведки, направленному на привлечение европейской интеллектуальной элиты к идеологической борьбе в Европе против влияния марксистских идей. Возглавлял Конгресс агент ЦРУ Майкл Йоссельсон.

Помимо Гедройца и Чапского, к Конгрессу присоединились сотни известных личностей, включая Бертрана Рассела, Стивена Спендера и Артура Кестлера. Гедройц считал Йоссельсона «человеком выдающегося ума и твердого характера», и в какой-то момент они даже обсуждали возможность включения «Культуры» в число журналов, финансируемых ЦРУ (в их числе был, например, британский Encounter под редакцией Спендера). По словам Гедройца, эти переговоры зашли в тупик «из-за нашего стремления сохранить полную редакционную независимость».

Тем не менее Гедройц с Чапским не теряли надежды и продолжали искать поддержку в американских кругах. Зимой 1950–1951 годов они вместе отправились в США, где встретились с сотрудниками ЦРУ, которые предложили им финансирование в размере десяти тысяч долларов в год – по тем временам весьма солидную сумму. Взамен Гедройц должен был расширить свою деятельность, увеличить контрабандный ввоз изданий в Польшу и улучшить их распространение на Западе. Это было именно то, что они искали, и Гедройц согласился. ЦРУ присвоило ему оперативный псевдоним QRBERETTA.

По мере того как росло влияние «Культуры», советские и польские власти начали рассматривать группу из Мезон-Лаффит как врагов государства, занимающихся подрывной антикоммунистической деятельностью. Наиболее громкий случай произошел в 1969 году, когда польские спецслужбы арестовали группу молодых интеллектуалов, переправлявших статьи и книги Литературного института из Чехословакии в Польшу через Татры.

«Альпинистов» судили и приговорили к длительным срокам заключения. Однако настоящей целью были не столько они, сколько отсутствующий в зале суда Гедройц. Прокуроры обвинили его во враждебной деятельности, направленной на дискредитацию польской нации и государственной системы. Отчасти это соответствовало действительности: в одном из рассекреченных документов ЦРУ прямо заявляло о своем «праве собственности» на «Культуру».

На самом деле отношения Гедройца с американской разведкой были куда более сложными. Его переписка с МЛЦ ясно показывает, что он рассматривал Управление скорее как союзника по борьбе, чем как работодателя. Об этом красноречиво свидетельствует один эпизод: когда начальник отдела ЦРУ велел сотруднице «пойти и сказать QRBERETTA, чтобы он это сделал», она ответила: «Это не вы указываете QRBERETTA, что делать. Это QRBERETTA дает указания вам».

Гедройц решил сотрудничать с ЦРУ, будучи в стесненных финансовых обстоятельствах, но при этом он ревностно оберегал свою независимость. Однажды он сказал: «Я неизменно придерживался мнения, что, если бы мне пришлось применять к писателям абсолютные политические или моральные критерии, польская литература перестала бы существовать. Поэтому я всегда считал, что нужно отделять автора от его произведения, позволить работе говорить самостоятельно… для меня это вопрос общего мировоззрения». Эта философия определяла редакционную политику журнала.

ЦРУ явно было довольно своими инвестициями. С годами финансирование QRBERETTA стабильно росло. К середине 1960-х годов ежегодные выплаты Гедройцу составляли от 20 до 60 тысяч долларов. В 1977 году, когда общий бюджет книжной программы сократили почти вдвое – до 2,6 миллиона долларов, – QRBERETTA получил 115 тысяч долларов. Это было абсолютным рекордом и показателем исключительного доверия.

О том, что Гедройц имел хорошую репутацию в ЦРУ, свидетельствует еще один рассекреченный документ, в котором анализируется тайная операция по поддержке диссидентских издательств на Украине. «Что меня беспокоит в этом проекте, – писал аналитик в 1973 году, – так это отсутствие той искры, которая есть у BERRETTA… Хотелось бы быть уверенным, что мы поддерживаем [в украинском случае] не просто группу стареющих эмигрантов, продолжающих жить в прошлом».

Семь лет спустя, в 1980 году, разменяв восьмой десяток, Гедройц все еще сохранял свою «искру» и продолжал вести пропагандистскую войну против коммунистического режима в Польше. Он все чаще восхищался работой молодого и амбициозного подпольного издателя Мирослава «Мирека» Хоецкого.

«Они раздавят нас, как букашек»

По той же самой асфальтовой ленте, по которой ночью сновали черные воронки, днем шагает молодое племя со знаменами, цветами и веселыми беззаботными песнями.

Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ

Согласно теории Артура Шлезингера-младшего, труды которого распространяло ЦРУ, история ведет себя подобно маятнику. Людей толкают в одном направлении, они набирают скорость и инерцию, но, когда достигают максимального ускорения, начинает расти противодействие, которое, в конечном итоге, пересиливает первоначальный импульс, который изначально сдвинул их с места. На высшей точке маятник останавливается, а затем история устремляется в обратном направлении. Вся проблема для человечества заключается в том, что мы не всегда можем предвидеть грядущие перемены или предугадать, что произойдет в следующий раз, когда маятник качнется в обратную сторону.

Примерно такая ситуация сложилась в Польше в 1980 году, когда, казалось, коммунистическая власть пошатнулась, и люди сплотились вокруг нового политического движения, которое вошло в историю под названием «Солидарность» (польск. Solidarnosc).

Конец лета Хоецкий решил провести на пляже. Спасаясь от удушливой варшавской жары, он отправился вместе с семьей в небольшой прибрежный городок Дембки на самом севере Польши, где длинная полоса белого песка отделяет померанские сосновые леса от ленивого прибоя Балтийского моря.

Как всегда, уезжая, он оставил друзьям свой адрес на случай чрезвычайной ситуации, и в пятницу 15 августа к нему явились двое коллег из NOWa – Конрад Белинский и Ева Милевич. Они разыскивали семейную пару немцев, которые тайно провезли в Польшу дупликатор в своем фургоне «фольксваген». Мирек ничем не мог помочь в их поисках, но его заинтриговали новости, которые привезли гости. По пути на север они проезжали мимо Гданьской судоверфи имени Ленина, где, похоже, затевалось что-то серьезное.

Ленинская верфь занимала особое место в истории польского рабочего движения. На этой огромной территории площадью 350 гектаров трудилось 17 тысяч человек, строивших корабли для военно-морских флотов стран Варшавского договора. Судоверфь считалась образцово-показательным социалистическим предприятием, которым партийные лидеры любили хвастаться перед визитерами – главами государств, но одновременно оно было очагом рабочих беспорядков, особенно после трагических событий 1970 года.

В декабре того года режим, пытаясь залатать дыры в тонущей польской экономике, объявил о внезапном повышении контролируемых государством цен на муку, сахар и мясо. Рабочие Ленинской верфи прекратили работу и направились маршем к региональному штабу партии. Протесты быстро переросли в массовые беспорядки, которые охватили все побережье, и вскоре режим столкнулся со всеобщим мятежом рабочего класса. Правительство, всегда опасавшееся «контрреволюции», отправило на подавление беспорядков милицию, и, когда насилие утихло, оказалось, что около тысячи человек получили ранения, а 44 были убиты. Многих расстреляли прямо перед воротами верфи. Поляки убивали поляков – шокирующий факт для страны, все еще травмированной войной. Как бы ни старались Служба безопасности и цензура замолчать эти события, Ленинская верфь ничего не забыла.

Десять лет спустя, 30 июня 1980 года, партия вновь объявила о резком повышении цен на мясо. К тому времени дефицит продовольствия в Польше достиг критического уровня, о чем писал в своем подробном «Варшавском дневнике» Казимеж Брандыс – один из авторов NOWa. Очереди за мясом начинали выстраиваться у столичных мясных магазинов уже в два часа ночи – люди приносили с собой складные стулья и подушки, всевозможные напитки и закуски, чтобы подкрепиться во время долгого ожидания. Однажды в среду в июне Брандыс проходил мимо такой очереди, когда внезапно поднялся переполох:

В длинной очереди перед мясным магазином возникла суматоха. Люди закричали, сбились в кучу и ринулись к двери. Я увидел красные лица, разинутые рты, выпученные глаза. Подумал, что что-то рухнуло или взорвалось. Но нет. Оказалось, что очередь заметила подъезжающий фургон. Привезли мясо.

На фоне такого напряжения с продовольствием повышение цен вызвало волну несанкционированных забастовок по всей стране, которые продолжались весь июль. Если бы к протестам присоединилась Ленинская верфь, протесты могли бы получить новый импульс.

Хоецкий оставил детей у знакомых писателей, отдыхавших неподалеку, а затем вместе с Милевич и Белинским отправился в Гданьск, до которого отсюда было 80 километров. Когда они добрались до сине-серых главных ворот верфи, был уже вечер. Действительно, забастовка уже началась, но ее основной причиной были не цены на продукты – по крайней мере, не напрямую.

Организатором акции был Богдан Борусевич – друг Хоецкого по КОРу, возглавлявший небольшую оппозиционную группу под названием «Свободный профсоюз Побережья». Ядром забастовки была подпольная газета «Береговой рабочий» (Robotnik Wybrzeża), которую он редактировал.

Борусевич уже пытался организовать стачку, когда в первый раз было объявлено о повышении цен, но тогда ему это не удалось. Теперь же у него появился новый предлог: увольнение популярной среди рабочих крановщицы Анны Валентинович. Служба безопасности обвинила Валентинович, участвовавшую в редактировании «Берегового рабочего», в незаконной попытке устроить памятные мероприятия, посвященные десятой годовщине событий 1970 года. В наказание ее уволили за несколько месяцев до выхода на пенсию. Воспользовавшись новым поводом, Борусевич напечатал тысячи листовок и плакатов с требованием восстановить Валентинович на работе и повысить зарплату всем рабочим:

«Работникам Гданьской судоверфи… Мы обращаемся к ВАМ, коллеги Анны Валентинович. Она работает на верфи с 1950 года. Шестнадцать лет – сварщицей, затем – крановщицей в секции W–2, награждена бронзовым, серебряным, а в 1979 году – золотым крестом за заслуги. Она всегда была образцовой работницей, а главное – человеком, который остро реагировал на любую несправедливость… Мы призываем вас: защитите крановщицу Валентинович».

Под листовкой стояла подпись: «Редакция газеты ”Береговой рабочий”».

За час до рассвета в четверг 14 августа, когда в тумане над Гданьским заливом корабельные гудки затянули свою тоскливую песню, похожую на плач китов, трое молодых распространителей «Берегового рабочего» проскользнули на верфь мимо дремлющих охранников и принялись расклеивать плакаты и раздавать листовки. Вскоре то тут, то там начали собираться небольшие группы рабочих, оживленно обсуждавших подробности дела Валентинович.

К шести утра по верфи уже маршировала группа активистов. Они шли между корпусами огромных наполовину построенных судов и возвышавшимися над ними кранами, обращаясь к своим товарищам с призывом присоединиться к ним. «Пошли с нами!» – кричали забастовщики, и их возгласы были услышаны. Вскоре был сформирован забастовочный комитет, который немедленно организовал массовый митинг.

Директор верфи Клеменс Гнех, человек энергичный, но не слишком популярный среди рабочих, попытался выступить, чтобы успокоить собравшуюся толпу. Когда он взобрался на бульдозер, чтобы обратиться к рабочим, позади него на ту же платформу залез безработный электрик, который проник на территорию верфи, перебравшись через почти четырехметровый забор. Он похлопал директора по плечу и спросил:

– Узнаёте меня?

Это был Лех Валенса – невысокий 37-летний мужчина с пышными усами, который давно сотрудничал с «Береговым рабочим». Ветеран событий 1970-го, за прошедшие годы он был уволен с нескольких мест работы в районе Гданьска за свою активистскую деятельность. Хоецкий несколько раз пересекался с ним на собраниях KОР в Варшаве, но он и подумать не мог, что со временем этот человек станет лицом польской революции. «Он просто сидел в углу и попивал чай», – вспоминал издатель.

На самом деле у Борусевича был крайне ограниченный выбор кандидатур на роль лидера движения: в его «Свободном профсоюзе» был крошечный круг активистов, а лидер обязательно должен быть из рабочего класса, а не интеллектуал вроде него самого. Но он умудрился разглядеть в коренастом электрике с сиплым голосом то, чего не заметил Хоецкий, – «внутреннюю харизму». Как показало время, выбор оказался блестящим: Валенса оказался прирожденным лидером. Он был жестким переговорщиком, и польские рабочие чувствовали, что он – свой, такой же, как они.

Благодаря газете «Береговой рабочий» весть о забастовке быстро разнеслась по гданьской городской агломерации, известной как Труймясто[50]. К моменту прибытия Хоецкого в пятницу вечером к акции солидарности присоединились десятки предприятий, включая Гдыньскую судоверфь имени Парижской коммуны, а также местные машинисты поездов и водители трамваев.

Хоецкий, которого влекло к политическим событиям, словно мотылька к лампочке, быстро понял, что его место здесь. Рано утром в субботу он ненадолго съездил в Дембки, накормил детей, отвел их на пляж и уже после обеда снова был на верфи. Он прибыл как раз к тому моменту, когда Валенса объявил, что все их требования удовлетворены, и забастовочный комитет проголосовал за прекращение акции. Директор верфи Гнех поспешил сообщить эту новость по заводскому радио, распорядившись, чтобы все покинули территорию предприятия до 18:00.

Делегаты от рабочих, вышедших на митинг в знак солидарности, были в ярости. А как же их требования? Без могучей верфи они были ничем. Недовольные люди набросились на Валенсу.

– Если вы нас бросите, нам конец! – кричала Генрика Крживонос, лидер протеста водителей автобусов и трамваев. – Автобусы не справятся с танками! Они раздавят нас, как букашек!

Валенса понял, что они совершили ошибку, но к тому моменту администрация уже отключила громкоговоритель и забастовщики начали расходиться. Хоецкий чувствовал, как их шансы на успех улетучиваются вместе с расходящейся толпой. В этот критический момент Валентинович и еще две активистки из «Берегового рабочего» – медсестра с верфи Алина Пеньковская и молоденькая продавщица из газетного киоска Ева Оссовская – попытались остановить уходящих рабочих.

Пеньковская, которая впервые узнала о существовании демократической оппозиции, будучи в гостях у своего дяди в Манчестере (там она впервые увидела журнал «Культура»), схватила мегафон и вскарабкалась на бочку. Она любила яркую одежду, и в тот день люди в толпе могли даже издалека разглядеть ее ярко-розовую блузку.

– Закрывайте ворота! – кричали женщины оставшимся рабочим. – Мы объявляем забастовку в знак солидарности!

Хоецкий решил поддержать женщин и забрался на один из электрокаров, на которых перевозили оборудование по территории верфи. На месте оставалось чуть меньше двух тысяч человек, но это была самая большая аудитория, перед которой он когда-либо выступал. Он постарался не ударить в грязь лицом.

– Я – Мирослав Хоецкий, – представился он. – Я член КОР, и у меня большой опыт борьбы с коммунистами. Вы все должны остаться на верфи. Забастовка должна продолжаться!

Люди, похоже, узнали Хоецкого и прислушались к тому, что он говорит. Позже он понял, что это была заслуга радио: когда он сидел в тюрьме, радиостанции «Свободная Европа»[51] и Би-би-си регулярно упоминали его имя. Призывы активистов остановили рабочих, которые собирались уходить. Когда ворота закрылись, внутри оставалось всего несколько сотен человек, но забастовка была спасена.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Покетбук (англ. pocket book, «карманная книга») – книга небольшого формата в мягкой обложке, которая легко помещается в кармане, чтобы читатель мог без труда носить ее с собой.

2

Радиостанция признана иностранным агентом, внесена в реестр нежелательных в России организаций.

3

Януш Богуцкий работал в 1945–1947 годах в Главном управлении музеев и охраны памятников, в 1947–1953 годах – в Бюро передвижных музейных выставок при Национальном музее в Кракове. То есть, судя по всему, ни от кого особо не скрывался. Предместье Варшавы можно считать «маленьким провинциальным городком». Проживание здесь в послевоенные годы можно объяснить тем, что Варшава была почти полностью разрушена. – Примеч. науч. ред.