Книжный клуб ЦРУ

Палка захватил с собой советский транзисторный радиоприемник, который настроил на Польское радио. Каждый вечер в 23:00, когда начинался «час коммунистической пропаганды», они переключались на «Радио Свободная Европа»[41], где регулярно освещался предстоящий судебный процесс над Хоецким. Власти, судя по всему, просчитались, решив посадить его на скамью подсудимых – это привлекло внимание мировой общественности к польской цензуре и нарушениям прав человека.

Во вторник, за два дня до заседания суда, они снова слушали новостной выпуск «Свободной Европы»1*. Создавалось такое впечатление, что дело Хоецкого было у всех на слуху. Бельгийская ежедневная газета Le Soir посвятила ему развернутую статью, а в лондонской The Times появилась целая колонка, где его именовали «мужественным борцом за свободу», «прорвавшим блокаду государственной монополии на издательство». Профсоюзы печатников из США и британские юристы выражали протест против «показательного процесса». Лондонский Союз ветеранов Второй мировой войны одобрял деятельность подпольных типографий. Комитет защиты рабочих (КОР) заявил, что задействует все возможные средства для поддержки издателя. Представитель Amnesty International[42] готовился присутствовать на процессе.

«Грядет великий день, – вздохнул Вальц, – а мы застряли в типографии!» Если они поторопятся, возможно, еще успеют попасть в суд.

К утру четверга им предстояло допечатать последние двадцать пачек бумаги. К восьми вечера Палка заканчивал работу над последним трафаретом, а Вальц сжигал в саду бракованные экземпляры. Прежде чем уйти, им нужно было разобрать машину, вымыть все детали и смазать их скипидаром. В эфире «Радио Свободная Европа»[43] мелькали отрывочные сведения о процессе, но понять удалось лишь одно – Хоецкий не признал свою вину.

Наконец работа была окончена. Машину уложили обратно в коробку и спрятали в сарае, а мебель вернули на прежние места. Печатники быстренько привели себя в порядок и попрощались с хозяином. Взяв с собой пятьдесят экземпляров «Бюллетеня», они поймали такси и назвали водителю адрес, по которому должны были явиться за оплатой. Было около одиннадцати вечера, когда они прибыли на место. В квартире было полно народу, том числе половина редакторов «Бюллетеня», которые удивились, увидев, что так рано закончена работа. Они поздравили печатников с ее завершением, пролистали свежий выпуск и забрали почти все экземпляры. Оставшуюся часть тиража предстояло развезти из типографии по разным адресам для сверки и распространения.

Вальц поинтересовался насчет суда. В каком зале проходит заседание? Они все еще надеялись успеть на слушания второго дня. Он был поражен, услышав, что суд уже закончился. Приговор огласили час назад. Об этом рассказал один из редакторов, который только что вернулся из суда.

* * *

Министерство внутренних дел намеренно заполнило зал Варшавского окружного суда своими сотрудниками, которые встретили аплодисментами появление двоих подсудимых в наручниках. Тем не менее нескольким независимым журналистам и гражданским активистам удалось проникнуть в зал. Они стали свидетелями пламенного выступления Хоецкого, в котором тот резко критиковал систему «двоемыслия», навязанную коммунистическим режимом.

Хоецкий сообщил суду, что за последние четыре года его квартиру обыскивали семнадцать раз под самыми абсурдными предлогами – от поисков мнимого убийцы до розыска мифического отравителя. Однако в качестве улик неизменно забирали книги, пишущие машинки и рукописи. За это время он провел под стражей почти двести суток, и лишь в пяти случаях формальные обвинения хоть как-то соотносились с реальной причиной преследования – нелегальной издательской деятельностью.

Само издательство NOWa обвиняли во всех смертных грехах, включая подделку денежных знаков, незаконное проникновение в частные квартиры, кражи и даже попытку отравить жителей Варшавы. Ни одно из этих обвинений не соответствовало действительности.

«Почему подобные обвинения выдвигаются против тех, кто борется против фальсификации нашей истории? – спросил он. – Или против тех, кто пытается защитить нашу культуру от полного уничтожения?»

Ответ был прост: в Польше люди были вынуждены вести двойную жизнь, руководствуясь двойной моралью. С одной стороны, существовала фальшивая жизнь «напоказ», в которой господствовала фальшивая пресса, не способная сообщать правду, фальшивые радио и телевидение, которые не затрагивали многочисленные проблемы страны, и фальшивое искусство, оторванное от реальности. Однако за фасадом фальшивой общественной жизни скрывалась другая Польша – честная, подлинная, где граждане могли говорить правду, не опасаясь агентов Службы безопасности, которые могли наказать их, лишив квартиры, работы, паспорта, отпуска или места для детей в школе. Этот двойной стандарт, который прививался полякам с чуть ли не с детского сада, причинял огромный моральный ущерб, и его последствия были видны повсюду – на каждом рабочем месте и на каждой улице страны.

Нигде публичная ложь и разрыв между реальностью и официальной позицией не оказывали более разрушительного воздействия, чем в сфере польской культуры, где были уничтожены важнейшие литературные произведения и вымараны из истории самые значительные события.

«Официально половина нашей новейшей истории вычеркнута из учебников, исследований, энциклопедий, – заявил Хоецкий в суде. – Судьбы сотен тысяч поляков, разбросанных по просторам Советского Союза, [и] места их гибели во время массовых казней официально не относятся к истории Польши». Аналогичная ситуация сложилась и в литературе, где государство присвоило себе “монополию на мышление” и “монополию на слово”».

По его словам, в списках запрещенных в Польше авторов значатся одни из лучших писателей мира. Именно поэтому он вместе с единомышленниками основал издательство NOWa – чтобы исправить ситуацию с замалчиванием и фальсификацией истории. Завершая свою речь, Хоецкий с воодушевлением заявил, что настоящим предметом судебного разбирательства являются не конкретные обвиняемые, а «свобода слова и мысли, сохранение национальной культуры и человеческое достоинство общества».

Разумеется, эти доводы никак не повлияли на решение суда, который признал Хоецкого сотоварищи виновными в хищении государственной собственности. Он был приговорен к восемнадцати месяцам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на три года. Однако для диссидентских кругов и всех, кто собрался в редакционной квартире, этот приговор стал триумфом, а сам Хоецкий – настоящим героем и символом сопротивления. Это был его день.

«Всеобщее ликование вокруг», – написал Вальц в своем отчете о событиях той недели, который должен был быть опубликован в следующем номере «Бюллетеня».

Кто-то сунул ему в руку бутылку холодного пива. На часах была полночь.

Международная паутина

В связи с рекомендацией № 167 хотим сообщить вам, что в адрес «Энциклопедии для детей» был выдвинут ряд фактологических претензий. Они касаются… недостаточного освещения роли Войска Польского и Советской Армии в освобождении Варшавы, неполного раскрытия темы о деятельности Польской объединенной рабочей партии (не упомянут ряд имен видных партийных работников), отсутствия отдельной статьи, посвященной рабочему классу, и т. д.

Информационная записка № 2 Главного управления по контролю от февраля 1977 г., опубликованная в «Черной книге польской цензуры»

Незадолго до начала суда над Хоецким в Белый дом поступила служебная записка от Пола Хенце, бывшего сотрудника ЦРУ, адресованная его боссу Збигневу Бжезинскому, советнику президента Картера по национальной безопасности. Хенце был в бешенстве. Он только что поговорил по телефону с финансовым инспектором ЦРУ, который сообщил ему, что административно-бюджетное управление отказывается выделять средства на продолжение книжной программы в следующем году.

Вся операция Миндена находилась под угрозой срыва – и это в такой важный момент геополитического противостояния с Советским Союзом. Всего за полгода до этого, в канун Рождества 1979 года, Москва приняла решение о вводе войск в Афганистан. Это был первый случай, когда СССР разместил свои войска в стране за пределами Восточного блока. Присутствие советского контингента в Афганистане стало важным этапом холодной войны. Оно резко усилило напряженность между Востоком и Западом и привело к жестокому десятилетнему конфликту, который унес жизни миллионов мирных жителей[44]. Как написал Хенце Бжезинскому в своей записке, «страшно представить, что такие замечательные программы оказались под угрозой именно сейчас».

Более того, именно в этот момент некий польский диссидент наглядно демонстрировал, насколько эффективными могут быть книжные программы. «Вы, вероятно, обратили внимание на статью о Хоецком, опубликованную в New York Times на прошлой неделе, – продолжил он. – Эти программы напрямую связаны с его деятельностью, и то, что он делает в Польше, является примером того, что другие, подобные ему, могут со временем сделать в других странах, включая СССР, если мы продолжим поддерживать эти инициативы».

Конечно же, Хенце столь одобрительно отзывался о подпольной издательской деятельности Хоецкого, которая успешно усиливала эффект программы ЦРУ, переиздавая многие книги в странах Восточного блока. Хоецкий был не просто известным диссидентом с международным статусом – в Белом доме его деятельность преподносилась как показательный пример достижений литературных кампаний и веский аргумент в пользу дальнейшего финансирования.

На самом деле Бжезинский с первых дней пребывания на своем посту советника боролся за реализацию книжной программы, несмотря на откровенный скептицизм со всех сторон – в том числе и в самом ЦРУ. Сотрудники Отдела специальных операций условно делились на два типа. К первому относились так называемые «штурмовики» или «рукопашники» – силовики, считавшие себя частью элитного боевого подразделения, ведущего маленькие грязные войны в горячих точках по всему миру. Вторые были интеллектуалами, разрабатывавшими и осуществлявшими политико-психологические операции. Среди них были высокообразованные специалисты по отдельным странам, хорошо знавшие свои регионы и часто владевшие несколькими языками. Между этими двумя группами ощущалось явное напряжение, но ключевые посты обычно занимали «люди действия», у которых практически не было времени на чтение.

«Штурмовики рассуждали так: “Настоящие мужики книгами не торгуют, – вспоминал бывший главный историк ЦРУ Бенджамин Фишер. – Настоящие мужики вербуют шпионов. Книги – это ерунда”. Подходишь к такому и говоришь: “Послушай, мне нужно 100 тысяч долларов, чтобы купить книги Серебряного века русской литературы, или мне нужно приобрести 500 экземпляров стихов Владимира Маяковского”, а он на тебя смотрит как на идиота: “Ты что, совсем спятил? Тебе деньги девать некуда?”»

Дело было не только в ЦРУ, желавшем свернуть программу. Государственный департамент тоже выступал против, считая любые тайные операции неэтичными и недопустимыми, какими бы «мягкими» они ни казались. При наличии столь влиятельных противников судьба программы зависела от нескольких фигур в Совете национальной безопасности и его окружении – в первую очередь от группы поляков и американцев польского происхождения, которые на протяжении многих лет сотрудничали с «Международным литературным центром» (МЛЦ) и хорошо понимали его ценность – в частности, потому, что программа продвигала их собственные книги.

Одним из таких сторонников программы был Збигнев Бжезинский – бывший профессор Гарварда, родившийся в Варшаве: как минимум три его работы входили в списки книг, закупаемых и распространяемых МЛЦ. Другим любимым польским автором был друг Бжезинского Ян Новак, основатель польской службы «Радио Свободная Европа»[45]. После выхода на пенсию Новак переехал в Вашингтон, где стал неофициальным представителем польской оппозиции, а Бжезинский привлек его к работе в Совете национальной безопасности в качестве специалиста по польским делам. В охотничий сезон они по воскресеньям вместе ездили на охоту.

Среди книг, продвигаемых ЦРУ, были и мемуары Новака «Курьер из Варшавы», в которых он рассказывал о своей работе в качестве связного с Армией Крайовой во время войны. Именно об этой книге, переизданной NOWa, спрашивали Хоецкого на допросе в тюрьме. NOWa также переиздала книгу Бжезинского «Единство или конфликт», в которой автор анализировал советский тоталитаризм и предсказывал его неизбежный крах.

В январе 1977 года, через несколько недель после инаугурации Картера, Бжезинский обратился к нему с просьбой разрешить расширить книжную программу. Президент согласился, но в январе 1979 года глава ЦРУ, адмирал Стэнсфилд Тёрнер, посоветовался с финансистами из Управления по бюджету (OMB) и отклонил запланированное расширение программы на сумму около полутора миллиона долларов в год.

Хенце вновь пришел в ярость от такой недальновидности. Как он сообщил Бжезинскому, Тёрнер, вероятно, «не удосужился серьезно задуматься над этим вопросом» и не понимал, что «такая программа, как эта, вносит не меньший вклад в нашу национальную оборону, чем любое наше вооружение, при этом ее стоимость – сущие гроши».

Проведя консультации внутри ЦРУ, Хенце получил подтверждение, что нет никаких разумных оснований сворачивать программу: «Дополнительные средства, выделяемые на нее, относятся к числу самых эффективных затрат ЦРУ на тайные операции. Фактически эта программа составляет значительную часть того, что осталось от тайных операций ЦРУ, и представляет собой основу нашей деятельности против наших самых приоритетных целей – стран Восточной Европы и СССР».

Бжезинский и Хенце продолжали отстаивать интересы Миндена, поручив ЦРУ найти необходимые средства для дальнейшего расширения деятельности книжной программы против «целей наивысшего приоритета для устойчивого воздействия тайных операций». Когда в июне 1980 года Бжезинский прочитал служебную записку Хенце, то полностью поддержал необходимость продолжения операции. «Я буду решительно поддерживать эту инициативу, – написал он в конце служебной записки Хенце. – Подготовьте убедительное обоснование, фактическое и финансовое. З.Б.».

Дискуссии о будущем книжной программы и споры вокруг финансирования отражались в то время на всех звеньях сети ЦРУ по распространению литературы. Возможно, именно это частично объясняет, почему Минден был так осторожен с бюджетом и придирчив в вопросах финансовой эффективности – эта одержимость бросалась в глаза всем, кто посещал офисы МЛЦ в Нью-Йорке.

* * *

Офисное здание на Парк-авеню, 475 (Park Avenue South), представляло собой ничем не примечательную башню 1960-х годов постройки в непрестижной части центрального Манхэттена. Главное ее преимущество заключалось в близости к крупным нью-йоркским издательским домам, которые были лидерами мировой издательской индустрии. Сознательно или нет, но эти издательства поддерживали ЦРУ в его стремлении наводнить Восток запрещенной цензурой литературой.

Однако были и недостатки. В 1980 году город переживал самую страшную за всю его историю волну преступности: рекордное количество убийств, краж со взломом и угонов автомобилей – и с началом нового десятилетия ситуация только ухудшалась. Эта часть города не была исключением. Кафетерий «Беллмор» (Bellmore), популярный среди таксистов и расположенный примерно на 200 метров южнее по авеню, притягивал криминальные группировки всех мастей. У Нью-Йорка была настолько дурная слава, что некоторые сотрудники ЦРУ из Лэнгли вообще отказывались приезжать в офис МЛЦ, опасаясь, что их ограбят, как только они сойдут с трапа самолета.

Для сотрудников Международного литературного центра, большинство из которых были выходцами из стран Восточной Европы, нью-йоркская преступность была неизбежной реальностью, с которой приходилось мириться. Одно из требований Миндена состояло в том, что все сотрудники должны были жить не дальше, чем в десяти минутах ходьбы от офиса, чтобы экономить время на дорогу. Сам он поселился неподалеку со своей женой Мэрилин и двумя детьми и каждое утро спокойно шел пешком на работу мимо грохочущего потока автомобилей. Дойдя до здания 475 на Парк-авеню, он поднимался на лифте на четырнадцатый этаж и входил в дверь с деревянной табличкой International Literary Centre. Британское написание названия центра напоминало о его английском происхождении.

Затем он сворачивал направо, проходил мимо небольшого почтового отделения и склада, где хранились тысячи книг на русском языке, и оказывался у советского отдела, которым руководила Вероника Штейн, свояченица Солженицына. Слева была дверь, которая вела в секцию Восточной Европы, где находились чехословацкая, венгерская, румынская, болгарская и польская программы.

Личный кабинет Миндена находился в северо-западном углу этажа, а из его окон открывался вид на авеню. Вход в кабинет охраняла верная секретарша Ребекка Лиф, которая работала со своим боссом много лет. Даже здесь, в святая святых книжной программы, Минден предпочитал работать за закрытой дверью, опасаясь, что его могут подслушать. Он садился в удобное кресло Eames[46] и приступал к своим ежедневным обязанностям – управлению секретной литературной контрабандой.

В «Международном литературном центре» царила спокойная деловая атмосфера, ничуть не похожая на тот беспокойный мир, в котором работало большинство сотрудников ЦРУ, – но от этого не менее эффективная. Каждый работник осознавал важность своей миссии, ведь почти все они испытали тяготы жизни при советском режиме.

Иоанна «Нана» Алиманештяну, мать четверых детей, выехала из Румынии на Запад в 1947 году. Через десять лет она начала работать в книжной программе, где сначала занималась подбором адресов из румынского телефонного справочника. Теперь она руководила румынским и болгарским отделами. Здена Хорак сбежала из Чехословакии в 1948 году. Она пробежала двести метров через «полосу смерти»[47],[48], до Западной Германии, в панике потеряв ботинок на нейтральной полосе. Теперь она возглавляла чехословацкое и венгерское отделения МЛЦ.

Все сотрудники четко понимали свою задачу: доставить за «железный занавес» как можно больше книг и периодических изданий нужного толка. На данный момент они переправляли более полумиллиона публикаций в год. Новые издания – кандидаты на распространение поступали в восточноевропейский отдел практически непрерывно и громоздились шаткими стопками на редакторских столах.

Основные издания из США и Западной Европы заказывались по каталогам, тогда как более специализированные книги, включая продукцию эмигрантских издательств на восточноевропейских языках, поступали непосредственно к редакторам отделов. Те уже решали, стоит ли их финансировать и распространять. Минден любил лично просматривать книги, и после его утверждения редактор вкладывал в каждый экземпляр листок со списком рекомендуемых стран-адресатов. Затем книги передавали в соответствующие отделы, начиная с польского.

Количество экземпляров для каждой страны частично зависело от численности ее населения. Так, Польша получила примерно треть всех изданий, направляемых в Восточную Европу (не считая СССР), тогда как Болгарии доставалась примерно одна двадцатая часть. Книги в мягкой обложке можно было отправлять в большем количестве, чем издания в твердом переплете, а самые дорогие книги – альбомы по искусству и энциклопедии – рассылались в минимальных количествах.

Определившись с перечнем изданий и с тем, какие книги куда направлять, сотрудники центра решали, каким способом доставить их адресатам. Программа почтовой рассылки обеспечивала точечную доставку конкретным получателям, и за годы работы была создана обширная база данных, содержащая сведения о каждом человеке или организации, с которыми когда-либо связывались. Эти досье включали имена, адреса, профессии, языки и сферы интересов получателей, а также специальный код, указывавший, какие книги им уже были отправлены, и копии всей переписки. Детализация была настолько подробной, что позволяла редакторам МЛЦ установить и поддерживать практически «личные» отношения с десятками тысяч людей, живших в странах Восточного блока, включая известных деятелей – писателей, художников и политиков.

Литература рассылалась целенаправленно. Так, например, книги по юриспруденции отправлялись юристам или в юридические библиотеки; книги по искусству и художественные альбомы – художникам; медицинские издания – врачам. Политически острые материалы доставлялись тем, кому, вероятнее всего, не грозили репрессии за их получение – партийным функционерам, служителям церкви, журналистам, преподавателям университетов и колледжей.

В октябре 1978 года, когда польский кардинал Кароль Войтыла был избран папой римским и взял имя Иоанн Павел II, ЦРУ с гордостью сообщило команде Картера по национальной безопасности, что новый понтифик был одним из адресатов их книжной программы. Ему отправили «значительное количество материалов на польском и английском языках», и Войтыла, скорее всего, не знавший об источнике рассылки, ответил благодарственной открыткой.

Многие американские издания рассылались напрямую из Манхэттена: почтовый отдел МЛЦ настолько активизировался, что в какой-то момент вызвал подозрения у Нью-Йоркского почтового отделения, и ЦРУ пришлось вмешаться, чтобы объяснить Главному инспектору почтовой службы в Вашингтоне суть книжной программы.

Когда книги отправлялись через американских или европейских «спонсоров» – сторонние издательства и книжные магазины, которые продавали книги со скидкой или раздавали их бесплатно и рассылали от имени МЛЦ, – редакторы центра передавали им списки получателей с адресами. Все ответные письма от получателей пересылались команде Миндена. Дополнительные списки направлялись в занимающиеся распространением книг организации-прикрытия, такие как Книжный фонд «Полония» в Лондоне или «Международный литературный центр» (Centre International Littéraire) в Париже, которые хранили тысячи книг в своих собственных запасниках.

Эти организации служили центрами распространения книг «из рук в руки» – через личные контакты. Кроме того, реализацией литературы занималось множество связанных с МЛЦ книжных магазинов в европейской сети Миндена, где путешественники могли забрать книги лично. Особо предприимчивые распространители сами проявляли инициативу. Узнав, например, что польский танцевальный ансамбль собирается выступить в летней резиденции папы римского, они могли отправиться в Италию с чемоданом книг, чтобы передать их лично в руки, а счет за доставку потом отправляли в МЛЦ.

Как и другие проекты ЦРУ, эта система была намеренно сделана непрозрачной. Минден описывал ее как «сложную организацию… состоящую из книжных магазинов, издательств, библиотек, книжных экспортеров, а также русских и восточноевропейских эмигрантов, проживающих в Лондоне, Париже, Вене, Мюнхене, Карлсруэ, Копенгагене, Женеве и Риме». По словам другого ветерана МЛЦ, нью-йоркский офис находился в центре «огромной международной паутины», которая опутывала множество стран и организаций в США и Европе. Чем дальше от центра находилась точка, тем сложнее было отследить ее связь с источником.

Польским отделом, который был одним из ключевых в «Международном литературном центре», руководил Адам Рудзкий – один из самых близких и доверенных людей Миндена. Ему было 79 лет, и он считался старейшим сотрудником центра. До войны он занимал должность начальника портового управления в Гданьске, затем был вынужден бежать от нацистов через Латвию, а в 1952 году присоединился к Комитету свободной Европы (FEC). Его отдел был крупнейшим в Восточноевропейской секции и по масштабам своей деятельности уступал только советской программе.

Хотя работу с СССР считали приоритетной, проникнуть в Россию всегда было сложно, поскольку у нее была КГБ – самая беспощадная служба безопасности – и не было традиций свободы слова и демократии, на которые можно было бы опереться. Польша же, напротив, представляла собой иной случай. Со времен Средневековья поляки избирали своих королей и веками сопротивлялись российскому влиянию, а само их государство, несмотря на авторитарный режим, выглядело куда более либеральным по сравнению с жесткими диктатурами Румынии или ГДР.

Кроме того, у Польши исторически сложились тесные связи с Западом, где существовали многочисленные польские общины. Миллионы польских эмигрантов обосновались во Франции, Западной Германии и Великобритании, где после Второй мировой войны находилось польское правительство в изгнании. Вторым в мире по численности польского населения городом после Варшавы был Чикаго. Поэтому неудивительно, что Польша охотнее других стран откликнулась на книжную программу.

Рудзкий курировал обширную сеть, в которую входили десятки польских издателей и распространителей книг с контактами в США, Великобритании, Франции, Австрии, Западной Германии, Швеции, Италии и многих других странах. Рудзкий поддерживал их через комиссионные вознаграждения, закупки и субсидии.